Текст книги "Греховная страсть"

Автор книги: Эми Хэссинджер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Я кивала, думая о ее пистолете. Испытывала ли она когда-нибудь чувство страха за свою собственную жизнь?

– Поэтому я поступила так, – продолжала она. – Церковь никогда не должна быть партнером правительству. Каждый человек должен сам владеть своей душой и телом, а не так, чтобы правительство – телом, а Церковь – душой!

Хотя лицо ее и было спокойным, чувствовалось, что в душе ее бушует буря, а голос дрожит и от него веет холодом. Никогда раньше я не видела ее эмоций и никогда впоследствии, кроме этого дня.

– Надеюсь, я не сказала слишком много. – Откинувшись на спинку кресла, она посмотрела на меня. – Я знаю, ты верующая католичка, Мари. Я знаю, ты найдешь в себе силы и будешь с радостью посвящать себя религии. Я завидую тебе, но не в этом.

– Да, конечно, – пробормотала я. Сейчас было не время обсуждать с ней мои собственные крушения иллюзий. Они казались слишком банальными, не имеющими значения по сравнению с тем, что она рассказала мне.

– Для меня всегда было загадкой, как люди могут быть такими доверчивыми, такими легкими на подъем, когда дело касается религии, и как некоторые могут так низко пасть, когда дело касается ее же.

– Я думаю, тут не без дьявола обходится, – предположила я.

Она засмеялась:

– Да, это уж точно, Мари. Не без дьявола.

* * *

Приближалось лето, а от влиятельного австрийского лица мы так ничего и не получили. Мы с Беранже были обеспокоены: кто закончит начатое, если он так и не ответит, и узнаем ли мы, откуда тут взялся флакон с запиской? Я уже было начала подумывать о том, чтобы ночью тихо пробраться в церковь и поднять плиту самой. Но однажды он поймал меня и наедине сказал, что на следующей неделе нам привезут новый алтарь, а старый надо будет убрать. На мой вопрос, откуда нам привезут новый, он ответил, что когда был в Нарбонне, то встречался со многими людьми, разговаривал на разные темы, и одна очень состоятельная дама нашла его очень приятным собеседником. Она попросила его рассказать о себе подробнее, особенно о тех местах, где ему приходилось работать. Он и рассказал ей о Ренн-ле-Шато. История нашей деревушки так понравилась мадам, что она решила подарить нам что-то, и Беранже, тогда еще не подразумевавший, что с алтарем могут быть связаны такие события, попросил ее о новом алтаре, так как сам давно хотел заменить его. Вот сейчас-то она и решила его прислать.

– Когда рабочие начнут устанавливать алтарь, им будет необходимо поднять несколько камней. Я попрошу их отодвинуть и тот, который отмечен на рисунке. Тогда и посмотрим, есть ли там что-то, подтвердится ли какая-нибудь из твоих гипотез.

Можно и не говорить, как это известие подняло мне настроение. Я ждала прибытия алтаря с необузданным предвкушением.

Итак, он прибыл. Привезенный из-за холмов на мулах, которые валились с ног от усталости. Вся деревня вышла посмотреть на то, как Беранже сам помогает разгружать его и вносить в церковь, не стесняясь того, что священник вовсе и не должен заниматься такого рода трудом. Люди, привезшие алтарь, сменили одежду, для того чтобы не попортить ее в момент разгрузки. Беранже как был в сутане, так и остался в ней. Алтарь был действительно новый и весь так и сверкал золотом. Когда на него попадали лучи солнца, больно было смотреть.

– Должно быть, вы потратили на него все свои деньги, святой отец, – высказался месье Вердье.

Беранже, казалось, его не слышал. Он стоял и смотрел на сиявший золотом алтарь, пораженный его красотой.

– Хозяин предупредил – вы сами его подкрасите, – сказал один из рабочих.

Беранже кивнул.

– Очень хорошо, теперь давайте будем его устанавливать.

Я засиделась в церкви в тот день, несколько раз подмела пол и вытерла пыль даже в самых недоступных нишах. Рабочим понадобилось много времени, чтобы передвинуть старый алтарь. А за это время я сбегала домой и постаралась как можно быстрее выполнить все свои дела и сразу же бросилась в церковь обратно. Я влетела внутрь и услышала стальной звон инструментов и скрежет, с которым камни с трудом поддавались передвижению.

Наконец они подняли и ту каменную плиту. Беранже кинулся туда, я встала у него за спиной. Под камнем была небольшая ниша, из которой Беранже достал потертую кожаную суму. Я затаила дыхание. Он просунул в суму руку и извлек оттуда старинную книгу в кожаной обложке. Все было в пыли. И сума и книга. Я достала из-за пояса платок и подала его Беранже, чтобы он протер вещи. Страницы книги были высохшими и пожелтевшими, такими же, как и листок, который я достала из флакона. Перелистав книгу, я не успела заметить, на каком языке она была написана, но предположила, что на латыни, Беранже быстрым движением спрятал ее где-то в складках своей сутаны.

Из-за спины Беранже я увидела на каменной плите очертания какого-то изображения. Я стала вглядываться, но не успела ничего рассмотреть, так как Беранже велел рабочим вернуть камень на место.

– Нет! – выкрикнула я, сама испугавшись своего голоса. – Нет, Беранже, посмотри, там что-то есть.

Все четверо присели на край отверстия, каждый со своей стороны, и опустили головы, чтобы разглядеть то, что увидела я. Из-под камня шел затхлый воздух. В нос ударило сильным неприятным запахом.

– Да, там действительно что-то есть, – сказал один из рабочих.

Внизу был рисунок, похожий на наскальные. Там были изображены два полукруга, напоминающие арки. Наверху одной арки два животных следовали друг за другом, наверху другой – тоже два животных, но их морды были повернуты друг к другу. Под арками были изображены люди, сидевшие на лошадях, с кружками в руках, похоже, они что-то пили. Они были развернуты в разные стороны, видимо, изображая путь каждого в противоположную от другого сторону. Над правым рисунком на потолке арки было вдавлено несколько кружочков, похожих на старинные монеты и поблескивавших, словно золото.

– Сокровища, – ахнул один рабочий, то ли шутя, то ли серьезно.

Беранже взял одну монету в руки, повертел ее, надкусил и сказал:

– Да нет же. Нет. Это не сокровища и даже не деньги. Это старинные церковные предметы. Они не представляют собой совершенно никакой ценности. Это просто маленькие медали, какими раньше украшали себя маленькие девочки, собираясь в церковь.

– Как вы докажете, что это не золото? – спросил второй рабочий и подозрительно посмотрел на Беранже.

– Если бы это было золото, то на монете остались бы следы от зубов, золото ведь мягкий металл, а на этой не осталось ничего.

Рабочий недоверчиво взял монету из рук Беранже, сам надкусил ее и проверил, не осталось ли вмятины. Действительно не осталось.

– Для меня они выглядят как золото, – настаивал он.

И тут Беранже суетливо начал поторапливать рабочих:

– Пожалуйста, ставьте камень на место, после того, как вы это сделаете, вы можете быть свободны.

– Но почему? – запротестовала я. – Надо получше исследовать камень.

Я понимала, что потом не смогу одна его сдвинуть.

Беранже буквально-таки пригвоздил меня взглядом к стене и прошипел сквозь зубы:

– Это не твое дело, Мари! Делай, как я тебя прошу, пожалуйста.

Волна возмущения накрыла меня с головой, на какое-то время я полностью потеряла контроль над собой.

– Не мое дело? Как это не мое дело? Это я нашла флакон и записку и принесла ее вам! И в заключение ко всему – теперь это не мое дело?

Криком я привлекла внимание рабочих. Они уставились на меня, даже несколько случайных прохожих с улицы заглянули в церковь.

Беранже быстро пошел по направлению к маленькой комнатке – церковной конторке. Я бросилась за ним и уже была готова войти, но он захлопнул за собой дверь. Я начала колотить в дверь и кричать:

– Беранже! Дай мне войти!

Тишина. Только рабочие начали посмеиваться, передразнивая меня. Один, что был помоложе, высоким, почти женским голосом с подчеркнуто просительной интонацией сказал:

– Беранже, о-о, Беранже, пусти меня. – Теперь все они буквально покатились со смеху. Я же отошла от двери и помчалась домой.

Грешник

Она не узнавала сама себя. Незнакомое до сей поры ощущение покоя охватило ее всю – ее мысли были светлыми и тихими, движения стали плавными, размеренными, а волнения, страхи исчезли. Она чувствовала странную легкость, ее мысли словно бы находились в просторной, освещенной солнцем комнате. Ее представления об окружающем тоже изменились: люди, которых она видела раньше сквозь линзы страха и осуждения, которые казались ей жестокими и грубыми, бесчувственными и нетерпимыми, теперь казались ей просто жаждущими любви Бога. Все они были просто детьми, ждущими успокоения. Демоны ушли; ругательства, срывавшиеся с ее губ, забылись сами собой. Ее перестали гнать и бить. Над ней теперь не смеялись и не издевались, у нее больше не болела голова, она перестала чувствовать себя беспомощной и покинутой. И самое главное, она забыла, что такое страх вообще. Страх исчез, а вместе с ним пропало и все то, что сопровождало его: злоба, ненависть, тревога, опасения, одержимость. Каким же темным и бессмысленным был ее мир прежде! Она не могла поверить, что могла жить в такой темноте и унижениях. Жизнь, открывшаяся перед ней теперь, была светлой и легкой, она была светом.

Наступило утро, легкий ветерок возвестил о наступлении рассвета в горах. Он позолотил тропинку, по которой она шла, собирая ветки кедра для костра. Бурые кролики и зеленые ящерицы разбегались перед ней, стараясь скрыться в тени под листьями. Ее лицо и руки, обращенные к костру, сильно нагрелись, ее пальцы переливались всеми цветами радуги от прилипших к ним чешуек от рыбы, которую она чистила. Краски рассвета перешли из желтых в розовые и оранжевые, и вот воссиял в полном свете день! Как он был прекрасен, сколько в нем было радости! Тьма существует только потому, что есть свет. Даже в ночи светят звезды и луна, которые несут надежду и свет, как слабое отражение радости наступающего дня.

Толпа тоже стала другой. Их глаза, доводившие ее до умопомрачения, теперь светились, как отражение света Великого Бога. Они оставались такими же увечными и страждущими, жаждущими помощи и исцеления. Но они больше не пугали ее, потому что теперь ее душа была спокойна. Ее сознание походило на горящий светильник. Этот мир в душе она сейчас хотела передать всем людям, которые толпились вокруг, кричали, роптали и плакали. Она хотела сказать, гладя по головам и щекам:

«Ш-ш-ш, тише, мы здесь всего лишь временно. Оглянитесь, посмотрите, какая кругом красота. Посмотрите, как все прекрасно. Будьте добры друг к другу. Познайте радость. Вы вскоре уйдете отсюда, покинете этот мир».

К их группе присоединились и другие женщины: Йохана, которая покинула двор Ирода, чтобы отправиться вместе с ними, Сусанна, и Шломит, и многие другие. Они стали искать встречи с ней, робко пытаясь прикоснуться к благости ее обретенного душевного покоя. Поскольку она была молода и не имела положения замужней женщины, она могла сопровождать Иешуа дольше всех, и это придавало ей особый статус и уважение, которые ее вполне устраивали. Все женщины работали вместе. Они покупали еду и все необходимое, готовили пищу, стирали одежду, сушили ее на камнях, подавали еду, питье, убирали и чистили. Но теперь они казались ей совершенно другими, изменились их жесты, сила голосов. Все стало иным для Мириам из Магдалы. Она была среди них как путеводная звезда.

Толпа, которая следовала за ними, все увеличивалась. Казалось, что Иешуа раздражают все эти люди и в то же время он приветствует их. Теперь он уже не мог прямо обратиться к каждому, если не вставал на возвышение, каменную стену или крышу или даже на борт лодки, чтобы его могли видеть и слышать все и чтобы устоять под натиском толпы. Мириам и другие женщины обслуживали людей, они разносили рыбу и хлеб, подносили воду к запекшимся губам больных, которые слушали Иешуа. Мириам тихонько напевала что-то, двигаясь сквозь толпу людей.

Когда они были в Найне, Шимон – известный ученый и очень богатый человек, который любил развлечения и удовольствия, – услышал о том, что за Иешуа следует толпа почитателей, и пригласил его пообедать за своим столом в числе немногих других приглашенных – известных и уважаемых в городе людей. Леви, который знал Шимона и не любил его, отговаривал Иешуа от этого обеда.

– Он хочет унизить тебя. Прости меня, равви, но он считает себя человеком более знатным и высокопоставленным по сравнению с тобой, и он хочет, чтобы и ты в этом убедился.

Но Иешуа не послушался. Он принимал все приглашения – и от трактирщиков, и от ученых мужей, и от прокаженных и палачей. И он хотел, чтобы Мириам пошла с ним тоже.

– Они прогонят меня прочь, – возразила она, – я ведь женщина, а не жена тебе.

– Я хочу, чтобы ты пошла со мной, – это все, что он сказал.

Она согласилась, но сильно нервничала. Она боялась, что они сами идут в какую-то ловушку, она встречалась с такими людьми, как Шимон, в Магдале – людьми, которых заботит только собственное положение.

Мириам обедала вместе с другими женщинами и детьми в отдельной комнате, где им были хорошо слышны голоса мужчин. Они склонили головы, когда Шимон благословил еду. Они слышали, как мужчины произнесли благословение вину, после чего слуги принесли остатки им. Они угощались хвостами овец, огурцами и оливками в медовом и сливочном соусе; чечевицей, сваренной вместе с луком-пореем и кинзой, хлебными лепешками с тмином и корицей. На десерт слуги принесли блюда с инжиром, финиками, гранатами, миндалем и кешью. Вино было приправлено специями. Дети быстро поели и выскочили из-за стола, чтобы поиграть. Женщины беседовали о своих семьях тихими голосами, чтобы не помешать разговорам, которые вели мужчины. Они стали спрашивать Мириам о ее семье, предполагая, что она – жена Иешуа.

– Где ваши дети? – спрашивали они. – Они не путешествуют вместе с вами?

Мириам едва слышала эти вопросы, она вслушивалась в то, что произносил голос Иешуа в соседней комнате.

– Мои дети? – переспросила она. – У меня нет детей.

Она знала, что правильнее будет прояснить положение и объявить, что она не замужем за Иешуа или кем-то другим, но она не могла заставить себя сделать это.

Женщина, задавшая этот вопрос, извинилась, затем отвернулась и больше к ней не обращалась, другие тоже не стали задавать ей вопросов. Это вполне устраивало Мириам, она с некоторым волнением продолжала прислушиваться к происходящему в соседней комнате.

Внезапно разговор мужчин прекратился. Женщины немедленно замолчали. Последовало томительное молчание. Наконец Шимон заговорил:

– Подлинный пророк должен угадать, кто мог задеть его подобным образом, – его голос был преисполнен презрения, – и не должен позволять этого.

Иешуа заговорил:

– Шимон.

– Да, равви, – с сарказмом произнес Шимон. Остальные мужчины рассмеялись.

– У меня есть вопрос для тебя.

– Задай его, – предложил Шимон.

– Был один кредитор, у которого было два должника. Один взял в долг пять сотен динариев, а другой – пятьдесят. Ни тот ни другой не могли вернуть их. Поэтому кредитор простил им их долги.

– Глупый кредитор, – сказал Шимон, и снова раздался смех.

– Вот мой вопрос. Какой из должников любит этого кредитора больше? – спросил Иешуа.

– Тот, который взял в долг больше, конечно. Ему не пришлось отдавать большую сумму денег.

– Взгляни на эту женщину, – сказал Иешуа. Женщины в соседней комнате обменялись удивленными взглядами. О ком это он говорит? Все женщины были здесь. Мириам встала и, обогнув стол, направилась к двери. Отсюда она могла видеть мужчин.

Они пиршествовали на манер римлян: возлежа перед низким столом на некотором возвышении. Молодая женщина, голова которой была непокрыта – волосы, украшенные серебряными нитями, ниспадали на обнаженные плечи, – босая стояла на коленях перед Иешуа. Она держала его ногу руками и целовала ее вновь и вновь, так, как будто бы отпивала что-то глотками из бокала. Кровь прилила к лицу и шее Мириам.

– Вышвырните ее отсюда. Она смущает наших гостей и оскверняет нашу трапезу, – сказал Шимон.

Слуга направился к женщине, но Иешуа сел и усадил ее возле себя. Слуга остановился возле него в замешательстве.

– Когда я прибыл сюда сегодня вечером, Шимон, ты не омыл мои ноги, не поцеловал меня в щеку и не смазал мое тело маслом, как принято делать по отношению к каждому гостю. Эта женщина, которая не знает меня и у которой нет по отношению ко мне, как к гостю, никаких обязанностей, вымыла мои ноги своими слезами и осушила их своими волосами. Она нанесла на них мазь и целовала их так, как будто бы это были лица ее любимых детей.

Женщина расплакалась и спрятала лицо на груди у Иешуа.

– Она – блудница, Иешуа, – сказал один из мужчин. – Это ее работа, она знает, как доставить мужчине удовольствие.

– Мне все равно, кто она, – продолжал Иешуа, а женщина продолжала всхлипывать, прижавшись к нему. – Она полна любви, а ее грехи, множество грехов, прощаются ей.

– Кто ты такой, чтобы прощать грехи? – злобно набросился на него Шимон. – Уведите ее отсюда, как я велел, – обратился он к слуге, который вновь приблизился к женщине и грубо оторвал ее от Иешуа.

– Вера твоя велика, – сказал ей Иешуа, – она поддержит тебя.

Слуга повел женщину к двери, где стояла Мириам, она посторонилась, чтобы пропустить их. Мириам заметила крючковатый нос и запавший беззубый рот у этой женщины. Иешуа вместе с другими мужчинами наблюдал за тем, как она уходит, потом их взгляды обратились к Мириам. Она знала, что ей надо спрятаться, неправильно, если женщина прерывает мужское собрание, но ее лицо и грудь пылали от гнева и унижения.

– Кто она такая, Иешуа? – спросила она.

– Женщины сегодня слишком бесстыдны, – произнес Шимон.

Иешуа встретился взглядом с Мириам, но ничего ей не ответил, а выражение его лица тоже ей ничего не сказало. Затем он повернулся к столу.

– Если ты думаешь, что я пригласил тебя в мой дом, чтобы унизить, то ты ошибаешься, – последнее, что она услышала из уст Шимона, но не задержалась, чтобы услышать остальное. Слуга, который вывел женщину за порог, вернулся. Мириам вышла через ту же дверь.

Ночь была прохладной, в небе сияла полная луна, ярко освещая дорогу. Слуга швырнул босоногую женщину прямо на землю. Она лежала здесь и плакала, ее лицо было выпачкано пылью. Мириам стояла возле теплой стены дома. Женщина подняла голову и смотрела на Мириам, краска на ее веках была размазана.

– Ты – его жена, – сказала она.

– Нет, – ответила Мириам. – Его жена умерла. У него нет жены.

Женщина встала на ноги и стряхнула пыль с одежды и волос.

– Так ты одна из тех женщин, которые сопровождают его повсюду?

Мириам смотрела в сторону. Она не знала, что кто-то может думать о ней, как об «одной из этих женщин».

– Я хочу пойти с вами. Я думаю, что смогу. Но у меня есть дети. Тебе повезло, – сказала женщина и пошла прочь.

– Почему ты так вела себя там? – спросила Мириам достаточно громко, чтобы женщина обернулась. – Почему ты это сделала?

– Не ревнуй! – сказала та. Она покачала головой. – Ты рядом с ним все время. У меня была только одна-единственная возможность, и я ею воспользовалась.

– Значит, ты не знала его прежде?

– Нет, не беспокойся. Он никогда не навещал меня.

– Ты не боялась, что тебя вышвырнут вон?

Женщина рассмеялась.

– Я не боюсь Шимона. Мы с ним знакомы. – Она подняла руку. – Да пребудет с тобой Бог.

Она направилась вниз по дороге к центру города, в свете луны ее плечи сияли, как мрамор.

Мириам следила взглядом, как уходит эта женщина, потом направилась в противоположную сторону, вниз по склону, в поисках воды. Ей хотелось помыть ноги, зарывшись пальцами в мягкий ил. Она скучала по своей семье. Она скучала по запаху розмарина, исходившего от чистого постельного белья – его всегда развешивали после полоскания в озере для сушки на солнце возле розмарина. Она скучала по голосу своего отца, по его постоянному заботливому отношению к ней. Она скучала по переливчатому смеху своих сестер. И по своей матери! Как ей недоставало мамы, ее тихой сосредоточенности, ее терпения, даже ее гнева, потому что причину его Мириам хорошо понимала. Она не понимала Иешуа, не понимала его гнева или его любви к ней.

Она не понимала и своих желаний. Они еще не полностью покинули ее. Это больше не походило на кожный зуд, а больше напоминало волну тепла, как будто бы ее согревали лучи солнца. Когда он пришел к ней ночью и положил голову ей на плечо, бормоча что-то непонятное, она перебирала пальцами его тонкие волосы и гладила его по голове, чувствуя, как сама становится мягче. Он говорил что-то:

– Жизнь человека – это мучение, Мириам! Это – длинный путь, долгая агония, мучения и страдания!

Время от времени она плакала вместе с ним, но если он оплакивал человечество, то она только себя, потому что чувствовала себя очень одиноко. Ей было стыдно за это.