Текст книги "Греховная страсть"

Автор книги: Эми Хэссинджер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

– Мы могли бы подрабатывать горничными, многие девушки так поступают и имеют неплохие деньги. Мы могли бы покупать себе все то, что нам необходимо, или ходить в кабаре по вечерам.

– В кабаре, – засмеялась она, – здесь?

На следующий день мы заговорили о переезде в Эсперазу снова, всем вместе, и о том, как было бы здорово, чтоб мы с Мишель нашли там двух братьев и вышли бы за них замуж.

– Они будут непременно красивыми и богатыми, и мы снова будем жить вместе в таком же прекрасном доме, какой был у нас до этого, – планировала я.

– И родим детей одновременно.

– Мы будем жить счастливо и будем идти по жизни плечом к плечу.

Мишель обняла меня и пропела:

– Мы всегда будем вместе.

В то самое лето Жерар Вердье стал проявлять интерес к Мишель. Жерар был очень красив, высокий и мускулистый, темноволосый, розовощекий, часто улыбающийся. Он жил в деревне и работал в винограднике за городом. Каждый вечер он заходил к нам по пути с работы домой. Если, по счастью, мы находились на улице, он останавливался поболтать с нами, и, хотя он был не очень-то разговорчив, с ним всегда было интересно. Мишель улыбалась ему застенчивой, но радостной улыбкой.

Вскоре Мишель придумала ходить кормить кур и собирать яйца именно в то время, когда Жерар, возвращаясь домой, проходил мимо нашего двора. Эти ее «куропосещения» становились все длиннее и длиннее, и так было до тех пор, пока в один прекрасный день мама не заметила, что ее уж слишком долго нет, и не попросила меня пойти посмотреть, куда же она подевалась, так как уже пора накрывать на стол.

Мишель не было ни в курятнике, ни в саду. Я тихонько позвала ее, чтобы не привлекать внимания, но ответа не последовало. Куры накинулись на мои ноги и стали их клевать. Я поняла, что их так никто и не покормил, и яйца тоже не были собраны. Я быстренько сложила их в подол юбки, оглядываясь в надежде увидеть Мишель и думая, что же мне сказать матери. Когда я повернулась и пошла к дому, то заметила, что дверь в подвал чуть приоткрыта. Я толкнула ее ногой и шепотом позвала Мишель. Нет ответа. Я рисковала, спускаясь вниз, так как на лестнице было темно.

Неожиданно я услышала какую-то животную возню и странное мужское бормотание. Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидела смущенную Мишель, ее руки, прикрывавшие обнаженную грудь, распущенные волосы… Из-за бака с картофелем выглядывал Жерар, я видела его голый торс. Я невольно всплеснула руками и поднесла их ко рту (в этот момент я выпустила подол из рук и разбила все яйца). Я взлетела вверх по ступенькам. Сердце стучало в висках, кровь прилила к лицу и, не раздумывая, я влетела в дом, захлопнув за собой дверь. Мама стояла посредине кухни, замерев от такого моего появления.

– Что случилось? – спросила она.

Я пристально на нее посмотрела, судорожно придумывая, что же сказать, и никак не могла придумать!

– …Мишель… – начала было я. – …Мишель…

– Что, Мари? С ней все в порядке? Что случилось?

Я почувствовала, что за моей спиной открылась дверь, и слегка пододвинулась, давая Мишель пройти. Ее волосы были причесаны, блузка застегнута и заправлена, выражения лица было обычным, глаза не бегали. Она посмотрела на меня, пытаясь предположить, успела ли я уже что-то сказать или нет, потом повернулась к матери и произнесла со всем смирением, на какое только была способна:

– Простите меня, мама, я так залюбовалась радугой, что даже пошла на холм, чтобы лучше ее рассмотреть. Я не справилась со своими обязанностями, я знаю. Простите меня, пожалуйста. – И она опустила голову, ожидая наказания. Я почувствовала облегчение.

– Ну а яйца-то где? – спросила мама.

Мишель быстро посмотрела на меня и сказала:

– Ой, я их разбила. Простите меня, пожалуйста.

Мама была очень недовольна. У нас не было яиц, чтобы положить их в суп.

– Что я скажу нашему священнику?

И за ужином она заставила Мишель извиняться за отсутствие яиц в супе.

Мишель и я никогда не разговаривали о той сцене в подвале. Более того, после того случая мы избегали друг друга. Вместе мы только шли спать, даже не перешептывались, лежа в постели, как привыкли за много лет, и никогда теперь не сидели на холме. Мы молча выполняли свои домашние дела и расходились сразу, как только заканчивали их. Но за это время я прочитала небывалое количество книг.

По прошествии какого-то времени я пришла, чтобы собрать яйца, и удивилась, увидев Мишель, стоящую рядом с подвалом и горько рыдающую.

– Что произошло? – спросила я.

– О, Мари, – сказала она и снова принялась плакать, как будто я напомнила ей о ее боли. Я постояла около нее какое-то время, ожидая, может, она расскажет мне что-то, ну, или, хотя бы перестанет рыдать, но она все продолжала и продолжала. Наконец я смогла разобрать несколько слов сквозь плач.

– Это так ужасно! – И новая волна рыданий нахлынула на нее.

– Ну намекни хотя бы, это из-за Жерара?

– Похоже на то, – сказала она.

– Вы поссорились?

– Не догадаешься, – опустив голову, простонала она.

– Он что, бросил тебя, да?

Она посмотрела на меня и рассмеялась.

– Что? – спросила я. – Что смешного?

– Ты так этим озабочена, – сказала она.

– Ну ладно, я же не знаю, что сказать, тем более что ты не хочешь рассказать, в чем дело. – Я сделала шаг в сторону.

– Подожди, – очнулась наконец она.

– Мне надо собрать яйца.

– Я тебе скажу, ты только сядь.

Я села.

– Месье Марсель приходил сегодня поговорить с матерью. Ты его видела?

– Да, – сказала я.

– Знаешь, зачем он приходил?

– Нет, конечно. Мишель, почему ты все время заставляешь меня гадать?

– Он пришел просить моей руки. Он хочет жениться на мне.

Я так быстро встала, и у меня так закружилась голова, что я чуть не рухнула на траву.

– Жениться? Да вы едва ли знакомы!

– Несколько раз мы разговаривали. На рынке. Он очень добр.

– А сколько ему лет?

– Не так уж и много. Двадцать восемь.

Я никак не могла прийти в себя от услышанного… Еще совсем недавно мы мечтали выйти замуж за двух братьев, одновременно.

– И что сказала мама?

– Она сказала, что это хорошее предложение. Месье Марсель – юрист, он хорошо зарабатывает, ты же знаешь. Когда-нибудь он будет еще богаче.

– А как же Жерар? Разве ты не планировала выйти за него замуж?

– Нет, нет, что ты. Жерар бедный. И потом, кто хочет быть женой фермера? У него такая тяжелая работа. К тому же у него и без меня много девушек было.

– Но ты же не хочешь выходить за Марселя, не так ли?

– Ну… да… – заколебалась она. Он не единственный, кто хорошо зарабатывает. Например, доктор Кастанье. – Она снова рассмеялась. Я поняла, что она шутит, но все же с трудом представляла себе эту картину. Доктор Кастанье был намного старше, у него были такие длинные и неопрятные волосы. И в общении он был очень неприятен.

– Но дело не в этом. Он планирует переехать отсюда. Ему предложили хорошее место с большими деньгами в Эсперазе. Но как же я буду так далеко от вас? От Клода, от мамы, от папы? – Она опустила плечи и понурила голову.

Месье Марсель пришел тем же вечером поговорить с отцом. Дома были все, кроме Беранже. Мама готовила, Клод, как всегда, играл в мяч, а мы молча сидела на уличной лавке у двери, пока отец, смеясь, не позвал нас в дом.

– У вас такой вид, будто вы стоите в очередь на гильотину. Но у нас счастливый случай. Давайте же веселиться по этому поводу.

Когда мы вошли в комнату, то увидели сидевшего за обеденным столом месье Марселя. Выглядел он очень напряженно, пожалуй, так же как и мы. Волосы у него были взлохмачены, но выражение лица – мягким и добрым. Он попросил Мишель присесть, а сам встал позади ее стула. Движения его были настолько скованными и неуверенными, что мне захотелось подразнить его. И я обязательно сделала бы это, если бы не тот торжественный случай, ради которого он пришел. Я села на стул и стала ждать. Затем мой папа громко объявил, что месье Марсель пришел просить руки Мишель. После паузы отец сказал:

– Вы не очень-то хорошо знаете друг друга, и если кто-то из вас по какой-то причине не хочет этого брака – не таитесь, скажите об этом.

Марселю понравилось высказывание моего отца, и он кивнул в знак согласия, смешно поведя бровями.

– Мама и я лишний раз хотим удостовериться в том, что поступаем правильно, верно, мой поросеночек? – Слово «поросеночек» предназначалось для мамы, отец всегда, находясь в добром расположении духа, называл ее именно так. Он повернулся к Мишель и сказал: – Дорогая моя, решать тебе…

В этот момент я подумала, что Мишель сейчас снова ударится в слезы, так как она была вообще очень сентиментальна, но она повернулась к месье Марселю и громко и четко сказала:

– Я согласна.

Через несколько минут пришел Беранже, и Клод сразу же выпалил ему:

– Мишель выходит замуж!

Беранже обвел взглядом всех нас, сидевших за столом, улыбнулся, подошел к Марселю, пожал ему руку, поцеловал Мишель в обе щеки и сказал:

– Поздравляю! Отличная новость. Давайте же выпьем за их здоровье.

Мама достала вино, а папа разлил его по стаканам. Стоя, он произнес тост, и мы все поддержали его.

– За Мишель и Жозефа. Чтоб они жили долго и счастливо и у них было много детей.

– Папа! – смущенно одернула его Мишель. Мы все засмеялись, а Марсель даже немного покраснел.

– Мари будет следующая, – подразнил меня Клод.

– Да, моя дорогая. А кто придет за тобой?

Я отставила свой стакан с вином и посмотрела Беранже в глаза.

– Жерар, я полагаю. Он потерял одну мою сестру, но ведь осталась вторая, – вставил реплику Клод.

– Заткнись, – зашипела я.

– Оставь девочек в покое, Клод. Не так уж долго осталось, и тебе придется жениться.

– А я никогда не женюсь. Кому нужна жена? Она только ворчит и забирает все мужнины деньги.

– О нет, – вздохнула мать.

Пока происходил этот нелепый спор, я, не отводя взгляда, смотрела на Беранже. К моему удивлению, он смотрел на меня тоже.

С этого же момента Жерар перестал приходить. А Марсель, наоборот, каждый день аккуратно стучал в двери и проводил с Мишель все вечера напролет. Мы с матерью старались не мешать им. Уединиться в нашем доме было негде, поэтому все свои разговоры они вели на кухне. С одной стороны, мы не хотели им мешать, а с другой – нам самим было интересно, о чем же они говорят. Марсель в основном рассказывал Мишель о прекрасном будущем, которое ждало их в Эсперазе, о том, как он собирается зарабатывать и обеспечивать семью, а Мишель рассказывала о своих увлечениях, в том числе и о том, как она любит делать кукол и как хорошо они у нее выходят. Тогда Марсель предложил ей по приезде открыть кукольную лавку в Эсперазе.

– Как только ты будешь готова к этому, дорогая.

Он вообще очень часто говорил ей: как ты пожелаешь, дорогая, как ты захочешь, как тебе понравится и т. д.

Семь дьяволов

Первый подносил ей кипящую похлебку, разражаясь смехом прямо посередине вечерней молитвы, когда освещали хлеб и вино. Второй дьявол разливался по ее сердцу так, словно виноторговец наливал вино в свой бурдюк, постепенно заполняя его. Одержимость дьяволом, делающая ее похожей на младенца или детеныша животного, заставляла ее почувствовать, что внутри нее что-то сейчас разорвется, она испытывала настоящую боль, у нее кружилась голова, и она начинала безутешно рыдать. Третий вошел в нее, заставив стучать ногами и вращать головой. Припадок был такой сильный, что, размахивая руками, она перевернула столик торговца – амулеты из лазурита, украшенные стеклярусом, ножные браслеты, кованые золотые канделябры полетели прямо под ноги толпе. Четвертый выпрыгнул из ее рта, как язык обжигающего пламени, с грубыми словами, которые позорили ее мать и сестер. Он овладел ею, когда она бродила между рядами торговцев, предлагая пряности, финики, вино, масло, телячью и овечью шкуру. Она пыталась плотнее сжать губы, но не смогла сдержать запретные слова и выложила все как на духу.

– Прокаженная! Прокаженная! Пусть Бог нашлет на тебя гнойную чуму!

Жители деревни объявили ее безумной и запретили посещать торговую площадь.

После того как стемнело, пятый дьявол сел позади нее и, производя легкий шум, шепча ей на ухо непонятные слова, лишил ее сна. Шестой хватал ее за руки, когда она была одна, и гладил ее распущенные волосы, грудь и бедра, заставляя кровь приливать к лицу, а дыхание учащаться. А седьмой – седьмой был хуже всех, он всегда находился с ней. Он сжимал ее сердце, словно железными тисками, когда она находилась дома, и, что бы она ни делала: пряла, пекла хлеб, изучала Закон вместе с отцом, обедала, принимала ванну, – он неизменно нашептывал Тору[5]5
  Тора (древнеевр.) – «учение», «закон», по-другому – Пятикнижие – первые пять книг Ветхого Завета: Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие.


[Закрыть] стих за стихом. Все это пугало ее. В любой момент дьявол мог проснуться и снова целиком овладеть всем ее существом, заставляя стыть в жилах кровь, а тело холодеть, заставляя откладывать все дела. В отчаяние она шептала молитвы, прося Господа заступиться за нее.

Это были семь причин, по которым Мириам в девятнадцать лет была все еще не замужем и разыскивала целителя из Назарета. Только рассвело. Она брела одна-одинешенька вдоль берега, сторонясь дорог, где ее легко могли остановить солдаты Ирода. Чайки летали над озером, ныряя за рыбой. Ее сестры, вероятно, уже проснулись и побежали рассказывать матери, что кровать Мириам пуста. Она подумала, что, возможно, втайне мать обрадуется ее исчезновению. Она шла, время от времени останавливаясь и вытряхивая гальку из сандалий. Вскоре она преодолела небольшой подъем и прислонилась к кипарису, чтобы немного передохнуть. Перед ней протянулись поля пшеницы, она увидела нескольких крестьян, которые уже вышли в поле. Она надеялась, что целитель и его последователи разбили лагерь где-то здесь, близ Геннисаретского озера[6]6
  Геннисаретское озеро – в Библии связывается с множеством легенд из жизни Иисуса Христа.


[Закрыть]. В этой части берег был равнинный, и на нем можно было бы разбить отличный лагерь. Но она не увидела его, хотя внимательно осмотрела все пространство перед собой.

Занимался жаркий день, она сняла платок, покрывавший ее голову и плечи, и положила на землю, давая возможность воздуху охладить лицо и шею. Она чувствовала, как внутри нее начинает шевелиться дьявол, Мириам не хотела, чтобы он снова проснулся. Она подумала, что если закроет глаза и попытается успокоиться, то он тоже снова задремлет. Она села в тени дерева и подогнула под себя ноги. Откинувшись назад, она закрыла глаза и попыталась заставить сон, который ускользнул от нее в прошлую ночь, вернуться. Но дьявола было не так-то просто обмануть. Вскоре он вытянулся во весь рост внутри Мириам и уже смотрел через ее глаза, заново создавая картину, которую она видела прошлой ночью, но делал ее более приятной для своих дьявольских глаз. Сейчас пшеничные колосья, качающиеся от легкого ветерка, казались ей тысячами копий, прокалывающих грудь земли. Теперь белые головы крестьян ныряли в пшенице и казались бледными внутренностями гигантского паука, приближающегося к ней на своих длинных похотливых ногах. Сейчас приютившее ее дерево превратилось в тело змия-искусителя, спокойного и готового схватить ее. Она поспешно покинула это место, а ее голову и руки сплошь покрыл мучной хрущак[7]7
  Мучной хрущак – жук семейства чернотелок, опасные вредители продуктов размола зерна (муки, крупы и т. п.).


[Закрыть].

– Таким образом, народ Израиля, – прошептала она, – выходите из Ремезе[8]8
  Небольшой город в Израиле.


[Закрыть] и располагайтесь лагерем ближе к Суккоту[9]9
  Суккот – один из трех праздников, которые израильтяне отмечали паломничеством в Иерусалим, к Храму. Празднование Суккот предусматривает проживание в сукках (шалашах), запрет на работу в первый и последний дни праздника, принесение жертв.


[Закрыть]. И они выйдут во время Суккота и расположатся лагерем в Этеме, что на границе пустыни.

Прошло время. Она не помнила, что было потом, а только почувствовала, как свет коснулся ее спины. А когда она подняла голову, он был там, стоя на коленях около нее. Он был очень худой – его щеки ввалились, а рот казался слишком большим для его лица.

– Мириам, – мягко сказал он.

Она быстро вскочила на ноги и натянула платок на голову. Он не пошевелился, а только поднял на нее глаза, как ребенок на свою мать.

– Вот ты и здесь, – прошептал он так, как будто это он ее разыскивал.

Глава III

Однажды, когда летняя жара уже спала, я застилала постели наверху, и вдруг услышала, как открылась входная дверь, Беранже вошел в дом и позвал мою мать:

– Изабе-ель!

Прежде чем ответить, я задержала дыхание:

– Она ушла к мяснику, святой отец. – И, чтобы задержать его, я быстро добавила: – Но она скоро вернется.

– Ох, Марионетта, – сказал он, смеясь, чем меня очень удивил, – я только что получил замечательнейшее известие от… – И в этот момент он перестал смеяться, – ты мне не поверишь.

– От кого? – с нетерпением в голосе спросила я.

– От одного влиятельного австрийского герцога. – Эти слова он произнес с заметным удовольствием. – Он пишет, что навел справки о нашей церкви.

– Зачем? – спросила я.

– Невероятно, но это так. Он хочет прислать нам деньги на реконструкцию нашего храма.

– Правда? – воскликнула я. – Вот удача!

– Да, Мари. Это подарок Господа. Хвала Всевышнему.

– Аминь! – завершила я.

В тот момент он был так близок ко мне. Душа его была открыта. Мне так хотелось, чтобы это мгновение продолжалось как можно дольше, а я бы смогла чувствовать себя частью его жизни, но он снова заговорил:

– Так, Мари. У тебя есть время? Мы должны написать ему ответ. Думаю, твоей рукой это будет более красиво, чем моей.

Мы дошли до церкви. Он усадил меня за стол и стал диктовать, а я аккуратно записывала. Когда он закончил, он спросил мое мнение:

– Что ты думаешь о написанном, Мари? Достаточно ли я привел аргументов? Возможно, следует что-нибудь добавить?

– Нет, святой отец, все очень хорошо, только надо переписать поаккуратнее.

Беранже кивнул:

– Послушай, Мари. Я бы хотел, чтобы ты никому не рассказывала об этих письмах.

– Конечно, святой отец, – ответила я, но мне стало интересно, почему такую радостную и безобидную новость надо держать в секрете.

Он склонил голову:

– Спасибо тебе, Марионетта. Спасибо, за твою помощь.

Я посмотрела на чистую страницу и начала переписывать. Я писала долго и аккуратно, и все это время чувствовала, как он стоит рядом и смотрит на меня.

– Скажи мне, Марионетта, – спросил он вдруг, – почему я никогда не вижу тебя на исповеди? Ты безгрешна, как ангел?

Его вопрос удивил меня. Я вспыхнула до корней волос, не зная, что ему ответить.

– Я лишь дразню тебя, – сказал он извиняющимся тоном, но мне это не помогло прийти в себя.

Я закончила переписывать письмо, Беранже подписал его.

В тот вечер, когда мы с мамой готовили ужин, я ничего не сказала о том, что произошло днем.

* * *

Беранже был прав. Мне надо было сходить на исповедь. Но что я буду ему говорить? Исповедоваться ему же в своем чувстве к нему? О том, как ловлю каждое его слово? О том, как слежу за каждым его движением?

Но чтобы доставить ему удовольствие, я стала приходить на исповедь, но говорила совсем не о том, о чем надо было говорить, а о всякой чепухе. Я говорила, что завидую Мишель, потому что она выходит замуж, а я нет, говорила о своих разговорах с матерью, что меня задевает ее мнение о том, что Мишель привлекательнее меня, хотя мне было совершенно все равно на этот счет. Я просто говорила, чтобы говорить, и приходила, чтобы приходить. Я не рассказывала ему о своих встречах со странной мадам Лапорт, только говорила, что в связи с тем, что Мишель и месье Марсель (теперь мы звали его Жозеф) проводят все свое свободное время вместе, я теперь много читаю.

Мадам Лапорт была все-таки потрясающей женщиной. У нее была странная манера говорить и странная манера поведения. Она жила так, словно сама принадлежала к клану этих катаров. Каждый раз, когда я к ней приходила, чтобы вернуть книгу, которую прочла, и взять новую, ее кухарка пекла пироги. Но я ни разу не видела, чтобы мадам Лапорт их ела. Катары не ели мяса, яиц, сыра – никакой животной пищи.

Она умела так живо рассказывать о событиях давно минувших дней, что создавалось впечатление, будто она сама принимала в них участие.

Мы разговаривали с ней на разные темы и о Боге в том числе. Я задавала мадам Лапорт такие вопросы, на которые даже она не могла ответить. И однажды она мне сказала:

– Я не могу быть тебе советчиком по вопросам Церкви, Мари.

Но получалось так, что я не с кем не могла говорить на эту тему – ни с отцом, ни с мамой, ни с Мишель, у которой голова была забита только предстоящей свадьбой. Клод отпадал сам собой. Оставался только Беранже.

Однако я не знала его настолько хорошо, чтобы позволять себе отвлекать его внимание, и это делало меня еще более любопытной и осторожной. Я думала, что, скорее всего, он отругает меня за чрезмерное любопытство или ему не понравятся мои вопросы, столь явно демонстрирующие мои сомнения. Может, он пожалуется на меня моей матери, а может, вообще запретит мне видеться с мадам Лапорт. Я боялась его реакции, и поэтому все мои незаданные вопросы пока оставались со мной.

И вот, когда запах ладана и оплавившегося воска свечей, которые раньше всегда меня успокаивали, стали приводить в состояние тревоги, я все-таки решилась поговорить с Беранже. Мотивы, побуждающие меня сделать это, были очень искренними – я надеялась, что он скажет мне что-то, что вернет мою душу к Церкви, что поможет мне жить, как прежде: в спокойствии и вере.

Я знала, что Беранже в середине дня всегда прогуливается. Это был его ежедневный моцион перед обедом. И вот я решилась поймать его именно в этот момент (мама уехала в Эсперазу навестить своего друга, который заболел). Всю первую половину дня я вела себя как положено, ничем не выдавая своего волнения перед, возможно, предстоящим разговором, кроме, быть может, слишком быстрых и нервных движений и того, как выбежала из дома после завтрака, чуть не сбив с ног Женевьеву, нашу козу. Мишель и Жозеф остались дома, он втолковывал ей что-то про свою любовь. Я ничего не сказала Мишель о своем уходе. В свете последних событий общались мы мало. Она знала о моих визитах к мадам Лапорт и не одобряла их. Вот и сейчас она решила, что я направляюсь к ней, и не придала особенного значения моему исчезновению.

Через несколько минут я уже стояла на тропе, что вела к замку, и поджидала Беранже. Был жаркий летний день. Волнуясь, я жадно вдыхала теплый воздух, но это, конечно же, не помогло: было очень душно. Почему-то вспомнился рассказ мадам Пол о дьяволе, который якобы жил неподалеку, и когда ему было невыносимо жарко в такие дни, он разбрасывал вокруг замка золото, заманивая тем самым людей в ловушки, чтобы потом забрать их себе.

Пока я представлял себе в картинках этот рассказ – на тропинке появился Беранже. Он шел аккуратным шагом, чтобы не поднимать пыли. Как всегда, в своей сутане, которая очень шла ему.

– Здравствуйте, святой отец, – сказала я, изображая удивление от встречи с ним.

– Мари? – Он поднял свою трость в знак приветствия.

– Я… тут… вышла пройтись… – пробормотала я.

– Да, смотри-ка, желания наши совпали. Твое и мое. Могу я присоединиться к тебе?

Мы пошли вместе, рядом, рука об руку, наслаждаясь открывавшимися видами, которыми я любовалась уже миллион раз. Я все выжидала время, чтобы начать разговор, и никак не могла решиться. Мы шли мимо пушистых кустов и вековых елей, столетних дубов и кипарисов. Обстановка располагала к размышлениям. Иногда встречались кусты диких роз.

Беранже заговорил первым:

– У меня из спальни открывается вид на эти холмы. Я часто смотрю на них.

– Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное?

– Да, конечно, только не из своего окна. Когда-то я много ходил пешком и повидал много красивых и весьма любопытных мест.

А потом он процитировал что-то из Библии. И, конечно же, я не поняла, а он рассмеялся.

– Глупо, конечно, – продолжал он, – но это место почему-то похоже на рай, как я себе его представляю.

Некоторое время мы шли молча. Потом он снова заговорил:

– Иногда я ищу здесь пещеру, сам не знаю почему. Из окна, мне кажется, я вижу ее, а когда прихожу сюда – не могу найти. Многие пещеры в своей жизни я повидал.

– Нашли что-нибудь? – спросила я.

– Ничего. Только камни и обломки деревьев, что свидетельствовало о том, что кто-то уже побывал там раньше меня. Я выходил и искал новую пещеру, но так ничего и не нашел в них. Наверное, это все легенды о том, что в пещерах вообще что-то можно найти.

– Поговаривают, что тут есть секретный лаз сквозь скалы, говорят, знающие люди часто им пользуются.

– Ой, Мари, это все детские истории, – сказал он со вздохом, – смотри на вещи трезво. Это все выдумки мальчишек, ищущих приключений.

– Не только мальчишек.

Он остановился, некоторое время смотрел на меня выжидающе, потом сказал:

– Только не говори мне, Мари, что и ты тоже лазаешь по холмам в поисках пещер, тайных тоннелей или, еще хуже, сокровищ? – Взгляд его был испытывающим. Мое упорное молчание подсказало ему ответ, но он все еще не хотел верить. Он думал, что это такая моя шутка. – Ну здорово, – все же воскликнул он, – и как твои успехи? Нашла что-нибудь?

– Нет, – ответила я. Но я заинтересовалась легендами. Особенно теми, что касаются катарсов, которые жили в этих местах, по мнению многих, они оставили много сокровищ в тайнике в одном из подземных тоннелей. И их ищут до сих пор все, кому доведется услышать о них.

Беранже встал как вкопанный, но попытался сделать вид, что не услышал ничего особенного.

– Да, действительно эти рассказы интригуют.

Заставляя себя продолжать, я сказала:

– Я хотела поговорить с вами об этом, святой отец. О катарах и их жизни. Много тысяч людей были уничтожены, убиты, сожжены, истреблены Церковью. Я думала о Церкви хорошо…

Он продолжал стоять, не двигаясь, затем поднял голову, и взгляд его устремился к холмам.

– Армией Церкви, – сказал он.

– Да! – немного засомневавшись, ответила я. – Надеюсь, вы меня извините, святой отец, но меня это очень волнует. Я не могу понять, как священник, призывающий к любви и смирению, может отдать приказ на убийство стольких людей?

Беранже грустно улыбнулся:

– Что ты читала?

– Исторические книги. Папа купил мне их в городе. – Я не могла признаться, откуда они у меня на самом деле.

– Я не знал, что ты интересуешься историей, Мари, – сказал он. В задумчивости он дотронулся пальцем до сердцевины одной из роз, поднес к губам и облизал с цветка пыльцу, затем сорвал и протянул мне. – Они проповедовали другую веру.

– Спасибо, – сказала я.

Он снова пошел.

– Вопрос, который ты задаешь, вовсе не простой, Мари. На него нет однозначного ответа.

– Я знаю.

– Крестовые походы были столетия назад. С тех пор все поменялось. – Он шел по тропинке, постукивая тростью по камням. – Эти люди были большой опасностью для других людей. Они тысячами сбивали их с верного пути. Ты же читала. Разве сама ты не могла сделать вывод о том, кем они были и об их вере?

Я кивнула.

– Они были еретиками. Знаешь ли ты историю про Эллайю и Баала? – И когда я отрицательно помахала головой, он принялся мне ее излагать.

История была простая, но я никогда раньше не слышала ее, интереса она у меня не вызвала, и я никогда бы не стала ее слушать, если бы ее рассказывал кто-нибудь другой. Эта история гласила о том, что, если сам Господь Бог мог посылать людям наказание, значит, и Церковь, считая себя справедливой наместницей Бога, могла в некоторых случаях поступать так же, и это было не против веры и не против Бога.

– Катары были другой веры, Мари. Это грех. Большой грех, – закончил Беранже. – Священник не нарушил веры, посылая смерть им. Он, наоборот, сделал хорошо всем тем, кому мешали эти альбигойцы.

– Я поняла, он убил их, чтобы не подорвать мощь и силу правления Церкви.

– Да, потому что души людей не могли без нее. Они нуждались в ней, а еретики отправляли души людей прямиком в ад. – И он так ударил тростью по тропе, что кусочки земли отлетели в меня.

Некоторое время я стояла в молчании, рассматривая цветок, потом спросила тихо:

– Но ведь катары верили в свою веру, как они могли поверить во что-то другое? И разве они убивали тех, кто не принимал их веру? Они ведь не утверждали, что это грех. Может быть, Господь обманывал их?

Мы достигли развилки, одна тропинка вела глубже в холмы, в смешанный лес, другая вела на открытую поляну. Беранже остановился у развилки и молча стоял, задумавшись.

– Я злюсь на вас, – сказала я с ненавистью. – Я не должна была говорить с вами об этом. – Я действительно была раздосадована своей неуемной любознательностью. Проговорив, я испугалась, а вдруг теперь он вообще не захочет со мной разговаривать.

Он повернулся ко мне, обхватив себя руками, будто старался сам себя удержать от чего-то.

– Ты очень умная, Мари, – сказал он, – но самое страшное в уме – это когда пытаешься понять то, чего понять нельзя. Это все условности, и вера в том числе. Это не материально. Не надо стараться это понимать буквально. Это можно только принять, и тогда у тебя не возникнет вопросов. – Он долго и пристально смотрел на меня – я это чувствовала, – смотрел до тех пор, пока у меня не возникло желание провалиться, не сходя с этого места. Я посмотрела в направлении деревни и смогла разглядеть только крыши, так далеко мы ушли, совершенно незаметно за разговором.

– Думаю, мне пора идти домой, – сказала я. – Нужно готовить ужин.

Он кивнул.

– Оставь тарелочку и для меня. Я прогуляюсь еще немного.

Когда я уже почти дошла до холма, он окликнул меня:

– Приходи на исповедь, Мари!

По дороге в Назарет

Она пошла с ними, несмотря на порицания Кефы[10]10
  Служитель при храме.


[Закрыть], который считал, что такая женщина может опозорить их дело. Она была только женщиной, пока что присоединившейся к ним, хотя позже могли появиться и другие. Иешуа шел рядом с ней. На первый взгляд Кефа отступил и пытался с помощью уговоров увести Иешуа.

– Нам нужно обсудить некоторые вещи, – сказал он, – это не имеет отношения к женщине.

Но Иешуа не оставил Мириам, и раздраженный Кефа был вынужден идти вместе с ними.

Иешуа был робок с ней. С другими он мог быть общительным и словоохотливым, но с ней молчал и, казалось, внимательно слушал, даже когда она не говорила. Как будто он пытался услышать, как ее кровь циркулирует по венам.

Прошло тридцать лет с тех пор, как умер Ирод Великий. Тридцать лет с тех пор, как мятежники подняли восстание против империи, тридцать лет с того момента, как легионы Варуса толпились в деревнях, насиловали, рушили до основания, избивали, крушили. Во всех синагогах говорили о разрушении: колонны возвышались на открытом воздухе, не поддерживаемые ничем, лестницы вели в пустоту. В глазах пожилых женщин все еще читалась печаль об их убитых детях. Там еще находилось несколько пожилых мужчин, многие из которых попали в рабство в отдаленные уголки империи. Эти люди нуждались в исцелении. Иешуа говорил с ними.

– Час настал! – кричал он. – Царство Господа близко! Раскайтесь и поверьте в хорошие известия!

Одни верили и были счастливы, вторые втайне надеялись, но еще сомневались, третьим причинило душевную боль то, что они услышали. Другие требовали доказательства знамения Господня.

Так Иешуа исцелял. Он прикоснулся грубыми ладонями к глазам слепого, и когда убрал их, слепой пал ниц и кричал: