Текст книги "Греховная страсть"
Автор книги: Эми Хэссинджер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
– Ну, так давай, – подтрунил над ним мой отец, – наставь нас на путь истинный. Хочешь, чтобы у тебя снова было столько друзей, сколько нас тут? Сможешь хранить все наши секреты?
Беранже засмеялся:
– А вы действительно готовы доверить мне все самое сокровенное?
Тут в разговор вступила старая мадам Лиль:
– Святой отец, расскажите лучше, какие заведения вы посещали в Нарбонне.
– О, ну я ходил в разные салоны.
– И вы даже были в салоне мадам Лебадо?
– О, она очень красивая леди. Очень образованная и интеллигентная.
– И почему вы решили туда сходить, святой отец?
– Вы хотите узнать?
В таком русле разговор продолжался очень долго. Перебивая друг друга, люди задавали ему вопросы, желая узнать как можно больше. Он всем все подробно рассказывал и отвечал на все вопросы. И вот, спустя какое-то время, когда любопытство слегка поиссякло, Беранже вдруг сказал:
– Ну ладно. У меня есть для вас сюрприз. Хотел сообщить вам на воскресной мессе, но не могу удержаться. У нас появилась возможность получить подарок от человека, который очень интересуется нашей деревней. Подарок этот, конечно же, денежный. Сумма достаточная для того, чтобы отремонтировать церковь. Пожалуйста, пусть каждый выскажется, что, по вашему мнению, тут надо изменить, отремонтировать, привести в порядок.
Послышался гомон и шепот. Все обсуждали услышанное. Мой отец спросил:
– Так откуда деньги?
– Тот, кто их решил подарить, пожелал остаться неизвестным.
Опять перешептывание.
– Так вы будете мне помогать?
Стояла гробовая тишина. Вдруг кто-то пропел «Аллилуйя», и несколько человек его поддержали. На лицах появились улыбки, было видно, что Беранже остался доволен тем, как люди прореагировали на его слова.
Мне трудно описать словами, что я испытывала, когда Беранже вернулся. Я постоянно искала случая, чтобы остаться с ним наедине. Я приходила к нему на мессу, на исповедь, но даже это не давало мне возможности почувствовать, что мы одни. Постоянно кто-то вмешивался, перебивал, искал и требовал его внимания еще более настойчиво, чем я. Он никому не мог отказать в общении, и мне казалось даже, что он нарочно избегал случая остаться со мной наедине.
Время текло незаметно. За всеми моими домашними делами, за всеми моими ежедневными обязанностями я и не замечала, с какой скоростью оно пролетало. А я по-прежнему искала встречи с Беранже, только теперь я стала себя уговаривать, что делаю это лишь для того, чтобы «просто поговорить».
Я наблюдала за тем, как постепенно приходит в порядок наша церковь. Как ремонтируют крышу, как меняется убранство внутри, какое внимание уделяется реставрации алтаря и как радостно и оживленно жители нашей деревни помогают Беранже во всех его начинаниях. Как радовался он сам тому, что люди так охотно откликнулись и приняли участие в таком непростом деле.
Конечно, ремонтом занимались не только жители. Беранже нанял строителей-кровельщиков из Люмокса, для того чтобы они отремонтировали и покрасили крышу. Старый месье Бадо все сокрушался, как может Беранже так расточительно тратить деньги, пусть и просто подаренные, на таких дорогих рабочих, как эти, из Люмокса. Беранже лишь пожимал плечами и отвечал:
– Это обитель Божья. Тут считаться не стоит.
Я помогала во всем, где только можно, даже убирала легкий строительный мусор. Но, что бы я ни делала, я все время поглядывала на Беранже. Участвуя во всем происходящем, я ощущала себя единым целым с ним. Иногда я думала: неужели есть еще кто-нибудь, кто, помогая, вкладывает всю свою душу так, как я!
Несмотря на то что Беранже почти каждый день, как и прежде, обедал и ужинал у нас, моя мать взяла на себя обязанности по его дому. Я и там помогала ей. Я старалась проводить как можно больше времени в атмосфере, которая так или иначе имела хоть какое-то отношение к нему.
Я все еще не до конца верила в то, что просвирка в вине – это тело и кровь Христа. Я много спорила на эту тему, так как прочитала достаточно литературы у мадам Лапорт, в которой утверждалось, что это не так. Чем больше я узнавала о вере вообще, тем меньше становилась моя собственная.
Но Беранже ничего не замечал. Он был доволен моей внимательностью на мессах и хвалил меня за это. Он просил меня собирать для него чертополох, и я ему не перечила, а делала это с удовольствием. Это же было для него!
Я перепробовала все возможные методы застать Беранже хоть где-то одного, но все было напрасно. Единственное, что у меня было, – это возможность находиться рядом с ним, в кругу других людей, и вдыхать один с ним воздух. У меня было, казалось, несбыточное желание подержать его за руку, погладить по волосам. К счастью, у меня хватало сил не делать всего этого. Я старательно сдерживалась, хотя и продолжала уверять себя, что я ищу встречи с ним только для того, чтобы поговорить.
Наконец-то ремонт церкви был закончен. Был положен пол и заменены скамейки. Теперь можно было заниматься убранством внутри. И люди, у которых возникали какие-то идеи, советовались сначала с мамой или со мной. Они рассуждали так, что если это понравится нам с мамой (ведь мы были к нему ближе всех), то можно отправляться с этим предложением уже прямиком к нему.
Иногда жители деревни забавляли Беранже наивными, почти детскими вопросами:
– Как вы думаете, святой отец, стало лучше с хорошей крышей?
Тогда Беранже смеялся и шутил в ответ:
– А как вы думаете, может, лучше стоять под открытым небом и слушать мессу под проливным дождем, ветром или снегом?
В то непонятное и неупорядоченное время я сделала наше первое открытие.
Изгнание бесов
Ночь, когда он наконец излечил ее, была безлунной. Он провел целый день в молитвах под немилосердно палящим солнцем. Она ходила к ближайшему колодцу семнадцать раз, чтобы принести ему воды, и всякий раз возвращалась с пустым ведром, потому что люди, толпой окружавшие его, останавливали ее и выпивали всю воду. В последний раз она упала на землю и в отчаянии разрыдалась. Она ненавидела толпу, толпа была жестокой, грязной, оборванной. Так много людей – калек, уродов, больных. Дети с распухшими животами и деревяшками вместо ног. И кругом – глаза, огромные глаза, молящие о помощи, похожие на глаза коз, предназначенных для жертвоприношения. Разве можно помочь им всем? Мириам плакала, пока ее рыдания не перешли в истерический смех, она стала кататься по земле.
Когда припадок прекратился, она заметила, что вокруг нее собралась небольшая толпа.
– Это она с ним? – спросил один человек.
– Она – его жена, – ответила какая-то старуха.
– Не говори глупостей, – сказал еще кто-то, – как может такой демон быть его женой?
– Если бы она была его женой, он бы, наверное, уже давно вылечил ее.
Мириам с трудом встала на ноги и убежала в поле, подальше от взглядов и обвиняющих голосов. Она добежала до большого валуна и спряталась в тени от толпы. Она пробудет здесь до темноты. Когда все эти люди разойдутся.
Она видела, как несколько человек развели костер и собрались вокруг него, но она не хотела присоединяться к ним, потому что знала, что они стыдятся ее. Она хотела быть возле Иешуа. Она хотела, чтобы он излечил ее, но ей было страшно. Она жила, одержимая бесами, всю свою жизнь. Как же она станет жить без них?
И все же ей хотелось быть с ним рядом, заботиться о нем. Она хотела касаться рукой его запавших щек, водить пальцем по его запекшимся от жажды губам, класть голову ему на плечо, чувствовать его дыхание. Она хотела ощущать прикосновение его жестких пальцев к своей коже, как он касается ее плеч и спины, как он ощупывает ее живот, ноги. Ей хотелось, чтобы он превратил ее в нечто целое. Ей хотелось, чтобы он обнимал ее, потому что чувствовала, что без его рук она рассыплется на части, а ее душа всплывет вверх, как масло на воде, и испарится в этом сухом и неприветливом мире.
– Иешуа! – крикнула она. – Иешуа!
Она выкрикивала его имя снова и снова, пока не услышала звук шагов, приближавшихся к ней. Она протянула руки вверх, ожидая, что он обнимет ее, но это был Кефа.
– Его здесь нет, – сказал он. – Ты не можешь замолчать?
– Где он? – спросила она.
– Он ушел, чтобы молиться. – В руках у Кефы был факел, он поднес его к лицу Мириам. Она заморгала и отпрянула назад. – Почему ты не моешься? Ты такая грязная и мерзкая.
Она зашипела на него, как змея. После того как он ушел, Мириам уснула.
Несколько часов спустя она проснулась. Ей показалось, что что-то изменилось вокруг, как будто бы ветер перестал дуть и стих. Она села и приложила руки к камню, который все еще был теплым от нагревшего его за день солнца. Ее пальцы нащупали что-то твердое и мягкое – кожу. Испугавшись, она отдернула руки.
– Это я, Мириам, – сказал он. Он сидел с ногами на камне, и то, на что наткнулась рука Мириам, была его нога в сандалии. Он спрыгнул на землю. – Я не хотел будить тебя.
Она встала:
– Я хотела сказать спасибо.
– Зачем ты звала меня?
– Ты слышал? – спросила она.
– Я был не очень далеко.
Она не знала, что ответить. Он стоял прямо перед ней, она чувствовала его дыхание. Его плечи расправились, и она представила себе, как он обнимает ее и прижимает к себе, как его твердые пальцы гладят ее по спине. Мириам хотела, чтобы он сказал, какая она необыкновенная, чтобы он громко вслух произнес, что любит ее больше, чем других. Но как могла она просить его сказать такое? Его глаза, большие, темные, с тяжелыми веками, напомнили ей глаза, что она видела у людей в толпе. Ей было понятно, что ее мечты о нем были такими же безнадежными и невысказанными, как и мечты и желания многих других. Она была всего лишь одной из птиц, которые клевали крошки у его ног. Она отвернулась и убежала в темноту.
– Мириам! – позвал он и последовал за ней. Она побежала быстрее, чувствуя, как ремешки ее сандалий врезаются в кожу на ногах.
– Не убегай, Мириам! – кричал он. – Ты всегда убегаешь!
Она почувствовала движение воздуха возле своего локтя, когда он попытался схватить ее за руку, но она вырвалась и побежала дальше. Колодец был далеко впереди, она проделала этот путь столько раз за прошедший день, что смогла бы найти его даже в темноте. Это будет долгое падение, и вода будет холодной и черной, но не чернее этой ночи.
Она добежала до колодца и ухватилась за камень рукой, затем перебросила одну ногу через край колодца. Из глубины поднялся холодный ветер, она колебалась какое-то мгновение, словно почувствовав леденящий холод воды. В этот момент он схватил ее за талию обеими руками и оттащил от края колодца, поцарапав ей ногу о камень. Он швырнул ее на землю и встал рядом, тяжело дыша.
Она свернулась в клубочек.
– Встань! – велел он.
Она не двигалась.
Он прикрикнул:
– Встань, Мириам! – Он схватил ее в охапку и поставил на ноги, но она снова упала на колени, зарывшись лицом в грязь и прикрывая голову руками. Он может ударить ее, если захочет; она больше никогда не станет смотреть ему прямо в глаза.
– Мириам! – снова с мольбой выкрикнул он. Потом она почувствовала, как он опустился рядом с ней на колени, накрыл ее руку своей. Он прошептал, все еще не отдышавшись от быстрого бега:
– Разве ты не знаешь, Мириам? Разве ты не знаешь, как ты нужна мне?
Она заплакала, ее слезы падали на пыльную землю. Он взял ее за локоть и осторожно поднял, ее лицо оказалось прямо перед его лицом. Он пригладил ее волосы, стряхнул пыль с ее щек, взял ее за подбородок и поцеловал в губы. Его губы были сухими. Она не открывала глаза, ей хотелось только чувствовать, но не видеть. Мириам ощущала тепло его дыхания. Потом все куда-то исчезло. Она открыла глаза. Он стоял на коленях в пыли прямо перед ней, вытянув руки вперед, с повернутыми вверх ладонями, как будто бы хотел, чтобы она положила в них подарок.
– Позволь мне излечить тебя, Мириам, – сказал он. – Ты нужна мне. Дай мне вылечить тебя.
– О, учитель, – сказала она. Она опустила голову вниз и скрестила руки на груди, как это делали другие.
И пока все семь бесов покидали ее один за другим, вопя, как вздорные чайки, сотрясая ее тело конвульсиями, он держал ее в объятиях. Когда же и последний ушел, заставив ее испытать мучительные боли, вокруг воцарилась тишина. Был слышен только стрекот цикад и биение его сердца, так близко, как будто бы биение звучало у нее в голове. Он поднял ее и понес через поле, назад к огню, где уложил на постель из трав. Он накрыл ее плащом и сидел рядом, положив руку ей на голову, согревая ее до тех пор, пока она не уснула.
Глава VI
Однажды ранним весенним утром, перед мессой, когда я подметала пол в церкви, прямо позади меня появился месье Лебадо.
– Извини меня, Мари, но я хочу что-то тебе показать.
Я последовала за ним к лестнице, ведущей на колокольню. Он указал на старую дубовую балюстраду, которая прежде была своеобразным фризом, украшавшим свод церкви. Она валялась у подножия лестницы, а вокруг нее куски штукатурки.
– Я пришел звонить в колокол, – говорил месье Лебадо, – и наткнулся на все это. Ведь балюстраде сотни лет. Она стояла тут с момента постройки церкви. У этих парней из Люмокса нет причины сносить ее.
Я наклонилась к балюстраде, чтобы ее поднять, и заметила странный блеск внутри. С одного края был отбит кусок, он лежал недалеко на полу. Наверное, при падение он откололся, обнаружив внутри балюстрады отверстие, в котором что-то блестело.
Я выпрямилась, постояла перед ним, но так, чтобы месье Лебадо не заметил обнаруженного мною отверстия:
– Да, вы правы. Я замолвлю словечко святому отцу.
– Какое несчастье, – проворчал он и отправился на колокольню.
Когда он исчез из виду, я запустила руку в отверстие и достала маленький серебряный флакончик, закупоренный пробкой с выгравированными вензелями А. В. Я поднесла флакон к носу, надеясь почувствовать какой-нибудь запах, но вдохнула лишь пыль. Тогда я попробовала открыть крышку, я сильно схватила ее пальцами и стала тянуть – не поддалась. Еще раз. Еще раз. Получилось.
Колокол прозвенел несколько раз, пять или шесть. Одной из своих шпилек я попробовала достать что-то из узкого горлышка флакона. Сначала сыпался лишь мусор, за ним выскочила бумажка, скрученная в тонкую трубочку.
В этот самый момент я услышала, как спускается месье Лебадо. Я быстро спрятала флакон в карман и притворилась, будто размышляю над тем, как можно исправить то, что разрушили рабочие. Он остановился на последней ступеньке, посмотрел на балюстраду и тяжело вздохнул.
– Прости меня, Мари, но если ты знаешь, что еще хочет изменить или перестроить святой отец, лучше скажи мне сразу. Еще одной такой картины я не переживу. – Тон его был такой недовольный, будто это была моя идея реставрировать церковь.
– Ничего не могу вам сказать, он не обсуждает свои планы со мной, – ответила я.
Месье Лебадо с удивлением посмотрел на меня:
– Он поступает так, будто все здесь старое и прогнившее, но это не так. Хотя церковь и старинная, но здесь много чего простоит еще века. Скажи ему и это тоже, Мари. – Он спустился с последней ступеньки и стал медленно удаляться.
Я же села на лестнице и стала бережно разворачивать бумагу, она была очень хрупкая. Вверху листка был эскиз чего-то похожего на нашу церковь. Художник явно пытался обратить внимание на алтарь, самый маленький, который находился у северной стены, посвященной Святой Деве Марии, с черными плитами перед ним.
Ниже эскиза было несколько строчек текста, похоже, на латинском языке, написанных неровным почерком.
Я вошла в основной зал церкви. В этот же момент туда пришла мадам Флетч, жена булочника. Она встала на колени перед алтарем и читала молитву, склонив голову. Я свернула бумажку и убрала ее в карман. Затем неспешно направилась к алтарю у северной стены. Я сосчитала количество плит перед ним. Одна из плит прямо у алтаря казалась необычно большой, точно больше, чем все другие на полу. Я стала отходить, поглядывая, не заприметила ли мои действия мадам Флетч. Но глаза ее были закрыты, а губы беззвучно шевелились, произнося слова молитвы.
Я вышла, снаружи никого не было, я снова достала бумажку. Рисунок был точной копией алтаря, вплоть до всех плит на полу. Я заметила новый знак: слабую точку справа в углу самой большой каменной плиты.
Я почувствовала себя очень неловко, стоя здесь, на ярком дневном свете, держа в руках бумажку. Мне казалось, что из-за угла за мной следят и видят мою ладонь насквозь. Я не могла больше носить эту тайну в себе или «в своем кармане», не понимая, что же я нашла и что теперь со всем этим делать. Я решила отнести все это Беранже, так как точно знала, что он читает на латыни и прояснит мне наконец, что все это значит.
Он открыл дверь с куском хлеба в руке.
– Заходи, – сказал он, подвигая мне стул к маленькому кухонному столу. Он предложил мне сесть и только потом обратил внимание на выражение моего лица, сам заволновался и спросил:
– Что случилось?
Я резко подала ему флакончик и бумажку. Пока он все рассматривал, я рассказала ему обо всех деталях, которые отметила для себя и смогла запомнить. Особое значение я предала плите у алтаря. Беранже изучал бумажку с интересом.
– Что там написано? Это латынь?
Он выдержал момент, прежде чем ответить.
– Это фрагмент из Писания: «Открылись ли тебе врата смерти? Видел ли ты врата великой темноты?»
– Странно! – сказала я.
Он снова исследовал бумажку некоторое время. Потом, отправив в рот последний кусочек хлеба, сказал:
– Покажи мне, где ты это нашла, Мари.
У подножия колокольни я показала ему деревянную балюстраду, которая, падая, разбилась, и обнажилась щель, из которой я все это и достала. Он наклонился перед ней, как и я, и вгляделся в темноту. И когда он там больше ничего не нашел, он прикрыл щель штукатуркой.
– Замечательно, – прошептал он, вставая.
– Кто-то спрятал это, пытаясь избежать каких-то проблем, – сказала я.
– Да!
– И как вы думаете – что все это значит?
– Мне, правда, нечего сказать, – произнес он, убирая флакон в карман.
– Думаете, там что-то спрятано? Эти знаки кажутся мне намеренными.
– Спрятано? Что, например? – повернулся он ко мне.
– Я не знаю. Что-нибудь дорогое.
– Ты сокровища имеешь в виду? – Глаза его блеснули.
Я пожала плечами, сама тут же усомнившись в своих словах:
– Может быть.
– Возможно, – начал он, – это простая чернильная капля, случайно упавшая на лист, когда писали эту бумагу.
Больше у нас не было времени обсуждать найденное мною. Беранже нужно было готовиться к мессе, а мне надо было идти, чтобы продолжить прерванные дела. Но все последующие часы я могла думать только об этом маленьком флакончике с бумажкой и ни о чем больше. Должно быть, какой-то из прежних священников сотворил это послание, потому что ни один взрослый человек в нашей деревне не мог толком ни читать, ни писать, особенно по-латыни. Они получали все новости на мессе, либо в таверне, либо соседка передавала соседке. Они не могли читать книг, потому что большинство не умели читать, так же обстояли дела с их дедушками и бабушками. Тем более бумага была написана не просто на латыни, а это была цитата из Библии. Кто еще, кроме священника, будет цитировать Библию? Я пришла к выводу, что именно так все оно и было. Но что именно он спрятал под плитой? Может, там содержится какое-нибудь страшное послание от Иова?
Разговор за ужином в этот вечер был напряженным, и весь вечер был заполнен разговорами моей матери. Беранже и я не могли вернуться к обсуждению найденного мною. Я все поглядывала в его сторону, надеясь поймать его взгляд, но, даже поймав, я ничего не могла разглядеть, столь он был непроницаем. Но вскоре он посмотрел на меня очень пристально. Я не могла понять причину и подумала, что может быть он злится на меня, но не могла сообразить за что.
Мать стала злиться, что никто не обращает на нее должного внимания и никто с ней не разговаривает, бросила ложку на стол и забрюзжала на меня:
– Ну, хватит кокетничать, Мари, ты смущаешь нас обоих.
Когда я завершила все свои дела после ужина, я всем сказала, что должна еще сделать кое-что у священника, и понеслась по пятам за Беранже.
– Это был священник, – заявила я прямо с порога.
Но его не интересовало мое предположение.
– Послушай, Мари, ты ведь никому не говорила о том письме, которое я получил в прошлом году?
– Нет, – выпалила я, удивленная его вопросом.
– Ни Мишель, ни даже своей матери?
– Да нет же, нет! – заверила я его. – Ни одной живой душе, святой отец, как вы и просили.
– Спасибо тебе, Господи! – громко выдохнул он.
– За что? – спросила я.
Он стал мне рассказывать:
– Ты, наверное, уже догадалась, Мари, о нашем благодетеле, который дает нам деньги на реконструкцию церкви?
– Ну, – уклончиво ответила я, – у меня есть подозрения.
– Это тот человек, который восстановил меня в должности местного священника. Я перед ним в долгу.
И он рассказал мне следующую историю.
Однажды ночью к нему в приход пришел человек и принес письмо от высокопоставленной персоны. В письме для него была инструкция, следуя которой он должен был открыть счет в обычном банке в Перпиньяне. Он переведет туда три тысячи франков для Беранже в течение недели. Так же его информировали о том, что эти деньги он должен потратить на восстановление Ренн-ле-Шато. Он хотел, чтобы Беранже время от времени информировал его о том, как движется восстановление, и чтобы он сообщил, если он найдет там что-то неординарное.
На следующий же день Беранже сел на поезд до Перпиньяна, открыл счет и вернулся в Нарбонн ожидать следующих вестей. Как и было обещано, через несколько дней он получил письмо из Карказона, сообщающее, что его услуги снова понадобились в Ренн-ле-Шато.
– Очевидно, этот человек имеет большое влияние на Церковь, Мари. Должно быть, он действительно силен.
– Да, – согласилась я, изумляясь, – а про этот флакон и письмо? Вы думаете, он про них знает?
– Я не уверен, но я обещал сказать ему, если что-то найду.
– Конечно, – сказала я хмуро. Мне не хотелось приостанавливать наше расследование, тем более раскрывать его перед странным, незнакомым человеком. Мне хотелось написать новое письмо и послать ему во флаконе, а самой отодвинуть камень и посмотреть, что же там на самом деле спрятано.
Беранже, увидев мой настрой, добавил:
– Было бы здорово, Мари, если бы ты помогла мне написать письмо.
Итак, мы провели несколько часов вместе, размышляя, как лучше написать о произошедшем. В кабинете Беранже было очень мило и уютно. У него был большой дубовый письменный стол, маленькая настольная лампа, два стула, таких же массивных и великолепных, как и стол, а над столом в терракотовой раме висело распятие. Беранже продиктовал первые несколько строчек и снова стал переспрашивать меня:
– Скажи, Мари, как это действительно произошло?
Я снова начала пересказывать ему, и тут он меня прервал:
– А почему бы просто не написать все это так же подробно, как ты рассказываешь. Ведь ты же там была?
Он следил за моей рукой, которая проворно бегала по бумаге, а теперь остановилась, чтобы обмакнуть перо в чернила. Я писала подробнейший отчет, все так, как просил Беранже, себя я называла его домохозяйкой.
– Как хорошо ты пишешь, Мари! – сказал вдруг Беранже, сильно удивившись. Я подняла голову и взглянула на него. Он смотрел на меня так странно, что я почувствовала, что краснею до самых ушей, и снова опустила голову над письмом.
– Где ты научилась так красиво писать? – спросил он. – Мои ученики в семинарии, и те не писали так красиво, как ты, даже наполовину.
– Это все из-за книг, наверное, – предположила я. – Я много читаю. Мне это нравится.
Он почтительно кивнул, и я закончила отчет, более не останавливаясь. Когда я поставила точку, он взял бумагу из моих рук и прочитал.
– Здорово, – похвалил он, – только давай добавим еще строчечку, например: «Я буду ждать Ваших дальнейших инструкций, уважаемый. Ваш священнослужитель, Беранже Сонье».
Я выполнила его просьбу и подала ему бумагу, чтобы он ее подписал.
– Интересно, что он будет делать? – спросила я и тут же добавила: – Как вы думаете, он попросит нас отодвинуть камень?
– Понятия не имею, – сказал Беранже, потом помолчал, размышляя о чем-то, и добавил: – Мы должны ждать его указаний!
Итак, мы ждали! О-о, это было время бесконечных ожиданий. Я ежедневно подходила к этому алтарю, поднимала камень взглядом и представляла себе, что я там найду, когда мне представится такая возможность. Может, там украшения? Может, посуда, инкрустированная драгоценными камнями? А может, ценная историческая книга или что-то еще. Каждый раз фантазии моей не было предела.
Но проходили недели за неделями, один месяц сменял другой, а нам никто так и не отвечал. Я принялась уговаривать Беранже поднять камень, не дожидаясь ответа. Я объясняла ему, что никакого греха в этом нет, что ничего плохого не случится. Возможно, тот человек по каким-то причинам не получил нашего письма, возможно, получил и ждет, пока мы самостоятельно поднимем камень и напишем ему подробный отчет о том, что именно мы там нашли.
Но Беранже упорно отказывал мне, настаивая на том, что мы должны ждать, что человек этот влиятельный, а главное, заинтересованный, иначе не стал бы просить о такой услуге, тем более хлопотать о том, что бы его перевели обратно в Ренн-ле-Шато, да еще дали средства на реставрацию. Ждать, ждать и ждать. Так настаивал Беранже, и я не могла пойти вразрез с его убеждениями. Казалось, выдвигаемые мною предположения о том, что именно было спрятано под камнем, не интересовали его, лишь однажды он сказал:
– Может, это какой-нибудь тайный шифр? Да что уж гадать! Наверняка там что-то есть.
– Как вы думаете, что там?
– Я, правда, даже и представить себе не могу, Мари!
* * *
Чтобы отвлечь свое внимание на что-то другое и отстать от Беранже с расспросами и домыслами о том, что же все-таки лежит под плитой и когда мы это узнаем, я решила навестить мадам Лапорт. С некоторым удивлением я поняла, что не была в замке уже больше года, с того самого момента, как произошел этот ужасный случай с Жераром. Я, конечно же, вернула ей одежду, которую она одолжила мне, но больше не возвращалась в замок. Несколько раз я встречалась с мадам просто в деревне, но мы не перекинулись и парой слов.
Уже на следующий день я стояла у нее на пороге с тарелкой печенья в руках. Раздражение, которое я почувствовала к ней однажды, прошло, как только я вспомнила ее доброе отношение ко мне. А от того, как она меня приветливо встретила, я просто ожила – словно ничего не случилось и не было этой разлуки сроком больше года. Она пригласила меня войти и попросила мадам Сью принести кофе в библиотеку.
Мое поведение с мадам очень отличалось от моего поведения с Беранже. С Беранже я могла быть сама собой, пошутить, поиграть, поделиться с ним чем-то, требовательно о чем-то просить, с мадам же все было совсем по-другому. Тут я была спокойной, уравновешенной, интеллигентной и даже чуточку жеманной. Ее присутствие не давило меня, но обязывало к совершенно другому поведению.
После того как мы поговорили с ней немного о пустяках, предусмотренных светской беседой, мадам спросила, не пришла ли я выяснить, зачем мадам написала в Духовенство на Беранже.
– Да нет! – запротестовала я. – Все это уже давно в прошлом.
– Я хочу кое-что рассказать тебе, Мари. И думаю, тогда ты увидишь некий свет в произошедшем.
– Ну, тогда хорошо. Раз вы настаиваете.
– Я родилась не здесь, в Ренн, – начала она, – а переехала сюда, будучи девочкой, из Лиона, где провела все свое детство. У моей семьи там была вполне хорошая жизнь. Мой отец старался дать мне разностороннее образование – водил меня по музеям, учил английскому, латинскому и ивриту. Я была единственным ребенком. Мы вместе танцевали по вечерам после ужина, мама играла менуэты и вальсы на пианино, а отец кружил меня по комнате, будто я была первой леди в высшем обществе. – Казалось, будто она переносилась в то время, пока, вспоминая, рассказывал мне о нем. Потом она замолчала и сидела, глядя прямо перед собой отстраненным взглядом, затем продолжила:
– Мой отец был человеком высоких принципов. Он был идеалистом. Он был уверен, что человек не должен отдавать свою судьбу в руки Господа, а должен сам заботиться о себе. Он изучал историю, всегда был на стороне всего нового, но революционером не был. Он ненавидел войны и любил свою страну. Он писал в газеты, восхваляя Францию и настаивая на том, чтобы евреям давали гражданство. Он был уверен в том, что Франция была самой прогрессивной страной, лидирующей во всей Европе. Он любил такие слова, как «свобода», «равенство», «священность».
Она посмотрела на свои руки, лежащие на коленях, посидела, подумала, опустила их и сказала:
– Его убило сборище антисемитов прямо перед Пасхой. Они вытащили его из своего дома и насмерть забили дубинками и прикладами ружей. Рот ему они заткнули кляпом из газет и подожгли его. В наследство нам осталось немного денег, и мама была вынуждена отправить меня с двоюродным братом моего отца жить сюда, в Ренн-ле-Шато. Больше живых Лапортов не осталось во Франции.
– Так мэр Лапорт ваш родственник? – выпалила я, сразу же устыдившись собственного тона. Ее признание взволновало меня, и у меня не нашлось ничего более подходящего, чтобы ответить.
– Второй кузен. Да.
– Но он же не еврей.
– Нет. Мой дедушка, отец моего отца, оставил веру, женившись на моей бабушке. Они были не такими людьми, как все. Когда моя мама написала мадам Лапорт, матери Филиппа, – это был первый раз, когда наши семьи пошли на общение друг с другом за тридцать лет; семейство Лапорт согласилось меня принять, но только без моей матери.
Я представила себе маленькую мадам Лапорт, с трудом взбирающуюся на холмы, еле плетущуюся с тяжелой корзиной или чемоданом, в грязи и пыли.
– И что она сделала?
– Она вернулась в Лион. Она не могла оставаться в Париже.
– Я сожалею о вашем отце.
Она нетерпеливо тряхнула головой:
– Я рассказываю все это тебе, Мари, не для того, чтобы вызвать у тебя жалость, а для того, чтобы ты поняла, почему я написала о Беранже. Религия очень могущественна. Она может принудить человека поступить так, как он не хочет. То, что проповедует Беранже, – просто опасно. Смотри, как все стараются следовать его примеру, походить на него, буквально-таки смотрят ему в рот. Они пойдут за ним, куда угодно, ему стоит только пальцем поманить. Я не могу допустить, чтобы с кем-то здесь произошло что-то похожее на то, что произошло с моим отцом из-за религии и антисемитизма. Он использует христианские идеи не во благо людей, а во благо себе, а они не видят этого. Разве священник или вообще Церковь могут так поступать? Разве можно отделять душу от тела в живом человеке? У мужчин, которые убили моего отца, было очень сильное чувство веры. Они были фанатами.
