Текст книги "Греховная страсть"
Автор книги: Эми Хэссинджер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Ну надо же, он пришел к тому же заключению, что и я. Но я так и не решилась открыть ему то, что в свое время рассказала мне мадам. Внезапно мне пришла другая идея. Книга могла просто быть закопана где-то в земле. А вот об этом я ему тут же сказала.
– Ты права, но тебе не кажется, что гроб – более подходящее место для того, чтобы что-то укрыть? – настаивал он на своем.
Нехотя, но я согласилась.
– Возможно, – сказала я, продолжая думать, рассказать ли ему о том, что я знаю, или нет.
– Что ты собираешься с ней сделать, если мы ее найдем?
Он подозрительно посмотрел на меня, будто бы сомневался, знаю я ответ или нет.
– Я завершу дело старого священника, – ответил он.
– Ты сожжешь ее? Ты это имеешь в виду?
Но Беранже не ответил мне. Он уже разбирал доски, чтобы войти в тоннель.
Свою мысль я продолжила уже во время спуска:
– Но ты же не думаешь, что Церковь одобрит то, что там написано, даже если твой австриец и опубликует ее, представляешь себе, что будет?
– Я не хочу огласки, Мари. Я не хочу подрывать имеющийся у Церкви авторитет.
– Да? А как насчет твоих собственных сомнений? Твоего недоверия к Богу? Насчет всего того, что ты сказал той ночью?
– Ты о чем?
Я молчала.
– Мари, – начал он мягко. – Все, что я сказал тебе той ночью, просто накопилось во мне. На самом деле я не чувствую ничего подобного. Ты единственный близкий мне человек. Пойми, мне не с кем обсудить то, что болит у меня самого. Только с тобой. Я прошу тебя забыть все это, как я забываю все ваши исповеди. Если я найду эту книгу и уничтожу, может, тогда пойму хоть какой-то смысл. Возможно, в этом и есть мое предназначение, Бог испытывает меня.
– Испытывает. То же самое ты говорил и обо мне.
Он не ответил.
– Какое Богу дело до книги, наполненной странными видениями?
– Богу до всего есть дело, Мари. Уж поверь мне.
Он ранил меня своим выводом. Когда я услышала эти слова, я снова испугалась – произошедшее с нами прошлой ночью уже никогда не повторится.
– Когда мы найдем книгу, ты поможешь мне, Мари?
– Конечно, – солгала я.
Мы спустились в подвал и пошли к той комнате, которую нашли. Почти совсем рядом с ней я увидела маленький гробик, наверняка он принадлежал ребенку. Рядом с ним стояли два других, больших. На каждом была надпись «Бертело». Я не стала останавливаться около них, дабы не привлекать внимание Беранже. Но он тоже их заметил и направился прямо к ним. Он принял решение. Он хотел вскрыть гроб.
Беранже упер лопату в пол и сначала хотел подвинуть гроб. Тот даже не шелохнулся. Потом он попытался воткнуть лопату под крышку и начал стучать по лопате молотком, чтобы открыть гроб. Но крышка не поддавалась. И только через несколько часов усердной работы Беранже все-таки удалось его открыть. Он был уже весь потный и красный, когда крышка наконец отскочила. И отскочила так неожиданно, что Беранже отлетел в противоположную сторону.
Я подбежала к нему, пытаясь помочь. Мне очень хотелось заглянуть в гроб, но я боялась. Все же я была суеверной. И смотреть первым я предоставила Беранже.
Мы вместе медленно подошли к этому детскому гробу и заглянули… он весь был наполнен золотом.
– Боже милостивый, – прошептал Беранже.
– Как ты думаешь, сколько этому лет? – тихо спросила я.
– Точно не скажу. Век шестнадцатый, возможно.
Мы стояли бок о бок, охваченные лихорадкой. Нас обоих охватило одно и то же желание – схватить сокровища, и оба старались тщательно скрыть это друг от друга, хотя все и так было понятно.
– Это же произведение искусства, Мари, – пришел в себя первым Беранже. – Это стоит тысячи франков, – шептал он. Потом он осекся и перестал шептать.
В ту ночь мы открыли еще несколько гробов. Я держала свечи, а Беранже поднимал крышки. Мы находили сокровище за сокровищем. Золотые браслеты, жемчужные ожерелья, золотые кольца, браслеты, различные драгоценные камни – рубины, изумруды. Всего не перечесть. И все это разных размеров, дорогой отделки и невероятной стоимости.
Поначалу мы ничего не брали. Но это только сначала. И несмотря на поражающее впечатление от найденных сокровищ, мои мысли все еще были заняты книгой видений Жанны Катарины и гробом ее сына.
Воскресение
В городе Мириам направилась туда, где всегда останавливалась ее семья. Она в замешательстве подошла к дому, не зная, какой ее ждет прием, и постучала. Дверь открыл отец, он обнял ее и проводил внутрь, вознося благодарственную молитву за то, что Бог вернул ее им. Вся семья собралась вокруг нее – ее мама, сестры, бабушки и тети, дяди и двоюродные братья. Она с облегчением вздохнула и расплакалась. Когда она рассказала им о том, как из нее изгоняли бесов, ее родители встали на колени и начали молиться, благодаря Бога. Потом, когда они встали, мама взяла Мириам за руку и почти весь вечер не отпускала ее от себя. Все вместе они собрались за ужином, который прошел в столь счастливом единении.
Но, несмотря на то что Мириам была счастлива вновь оказаться в кругу своей семьи, радость ее была неполной. Она пела песни, блуждая мыслями где-то далеко, потому что все ее мысли были связаны с Иешуа. После того как был съеден барашек, а кости сожжены в огне, после того как со стола было все убрано и все тарелки вымыты, после того как они все расселись вокруг очага, она принялась рассказывать им о своем паломничестве и чудесах, которые сотворил Иешуа. Все они в конце концов уснули, этому поспособствовали четыре кувшина вина и обильное угощение. Она одна не спала: сидела около окна и смотрела на пустынные улицы.
Был ли Иешуа тем самым спасителем, которого Господь обещал послать своему народу Израиля? Был ли он тем самым, о ком говорили в своих предсказаниях Моисей, Даниил, Исайя? Там было написано: сначала появится звезда, как предсказал Иаков, а за ней придет новый царь, который станет править миром. Ершалаим будет заново построен в смутные времена, и придет помазанник Божий, но у него будет все отнято и он останется ни с чем. Может быть, все же это – Иешуа?
Иешуа тоже предсказывал, он говорил загадочные, странные, будоражащие слова, которые Мириам даже не пыталась понять. Он заявлял, что его приход принесет с собой страдания, пожары, раздоры и войну, а вовсе не единение народов, как предвещал пророк Исайя. Иногда он говорил так, как будто сам и был Богом, объявлял себя центром Вселенной, солью земли. А его утверждения о Царствии Божьем, о конце света были переменчивыми и противоречивыми: иногда он говорил о грядущем конце света так, как это было описано в пророчествах – разрушение Храма, война и бедствия, а потом приход Царя Мира в мир живущих и воскресение всех умерших. В другой раз его видение грядущего Царства было неопределенным и все же более радужным: новое устройство мира, место, полное покоя, которое существует уже сейчас, но которого люди не видят, место, куда можно попасть только после отречения от всего земного. Она не видела его всего лишь несколько часов, и ей уже не хватало его лица, она хотела вновь видеть его. Кто же он? Что он несет миру?
Наконец, перед самым рассветом, когда петухи уже прокричали, возвестив о приходе утра, она уснула на полу возле окна. Проснулась спустя несколько часов, когда было уже слишком поздно.
Она поспешила на Голгофу, услышав на улице, что Иешуа схвачен. Когда она появилась там, он уже был близок к смерти. Она звала его, пока у нее совсем не пропал голос, но он оставался недвижим, распятый на фоне неба. Она обхватила крест руками и стала тянуться к нему, в руки ей вонзались занозы. Когда она коснулась его ног, она ухватилась за них, стала целовать его кровоточащие раны. Ее руки дрожали от напряжения, но она тянулась к Нему, молилась Богу, чтобы Он опрокинул крест, чтобы Он возродил его к жизни.
Кто-то грубо схватил ее и оторвал от креста. Упав на землю, она принялась проклинать солдата, сбросившего ее вниз.
– Он ничего не сделал! – кричала она. – Снимите его! Снимите его!
Тот ударил ее по губам тыльной стороной руки. Из губ потекла кровь. Она снова попыталась подойти к кресту, но солдат вновь швырнул ее на землю. Боль пронзила ее запястье.
– Только попытайся еще раз, и я забью тебя насмерть! – прошипел солдат.
Она плюнула ему в лицо, тот вновь ударил ее и отошел в сторону.
Она смотрела на Иешуа. Он был такой спокойный и неподвижный. Потом вдруг он вздохнул, потянулся и повис на своих путах. Она вскрикнула, стала оглядываться по сторонам в поисках того, кто мог бы помочь ей снять его. Он умирал. Как они могли дать ему умереть?
Неподалеку на коленях стояла мать Иешуа, безмолвно глядя на сына. Мириам подошла к ней, опустилась на колени возле нее, взяла за руку.
Чуть погодя она заметила Кефу, который смотрел на них со стены города.
– Трус, – пробормотала она. Он постоял несколько минут. А потом исчез.
Чуть позже она увидела, как его тело обвисло. Иешуа умер. Наконец стража сняла его. Судья и другой хорошо одетый человек выступили вперед, отдавая приказы.
– Куда вы унесете его? – спросила Мириам.
– Есть новая гробница в небольшом саду поблизости. Мы уложим его там, – ответил один из мужчин.
– Чья это гробница?
– Теперь его, – сказал хорошо одетый мужчина, и Мириам поняла, что он приготовил это место для себя.
Они опустили тело Иешуа на руки его матери. Мириам качала его, как младенца, ощупывала его раны с запекшейся кровью на руках и ногах, глубокие шрамы на его лбу и висках от тернового венца. Мириам из Магдалы с любовью смотрела на нее. Она понимала, что значит быть матерью такого человека.
Кто-то принес ведро воды. Мириам из Магдалы намочила краешек своей накидки и осторожно промыла раны Иешуа. Когда она закончила, мужчины подняли Иешуа и положили его на повозку. Пока они делали это, Мириам велела принести еще воды для другой Мириам:
– Выпейте, мама.
Та взяла чашку, но так и не поднесла ее к губам:
– Он любил тебя, – сказала она.
– Ш-ш-ш, – произнесла Мириам. Она осторожно помогла матери Иешуа поднести чашу к губам и повторила: – Выпейте.
Возле склепа мужчины смазали тело миррой и соком алоэ, обернули его пеленами из льна и опустили вниз. Когда они подкатили камень, чтобы закрыть вход, Мириам чувствовала себя так, как будто бы этот камень катили прямо по ее телу, размалывая мышцы, кости и внутренности, не давая ей дышать.
Следующим утром, едва дождавшись рассвета, Мириам из Магдалы отправилась к месту захоронения. Когда она пришла, то увидела, что камень отодвинут в сторону. Она сразу же вспомнила об Элазаре и испугалась, представив себе Иешуа бледным, слабым, наводящим ужас в лучах рассвета призраком. Она с опаской и трепетом приблизилась к усыпальнице. Но когда заглянула внутрь, то не увидела там тела. Она отошла, огляделась вокруг, ее глаза отказывались видеть красоту росы, которая сверкала на открывшихся цветах. Но вдруг в саду раздался голос, который назвал ее по имени, он прошелестел возле уха, как порыв ветерка. Она замерла, прислушалась, и вместе со свежим утренним воздухом пришло чувство восторга, которое пронзило ее сердце. Радость наполнила все ее существо, тело и душу, кровь застучала в ушах.
– Иешуа, – прошептала она и услышала внутри своего ставшего огромным от любви сердца ответ: – Мириам.
Потом она увидела его, но не глазами, а своим новым любящим сердцем: Иешуа совершенно преобразился. Он не был бестелесным, он был источником света, ярким переливающимся огнем, который сейчас казался серебряным, как роса на бутонах цветов, потом становился похожим на отблеск зари на влажной поверхности камня, потом сверкал, как крылья мотылька. Он переливался всеми красками так же, как быстро сменяют друг друга мысли, наконец он превратился в сияющее пламя в форме эллипса, которое колебалось и дрожало, как от ветра.
– Учитель, – крикнула она, – не уходи! Не уходи!
Отблески пламени растаяли в свете наступившего утра. Она закричала еще раз:
– Где ты? Куда ты ушел? Не уходи!
Но больше она ничего не увидела. Только ветер нежно овевал ее щеки.
Когда ветер утих, Мириам осмотрелась вокруг, здесь не было ничего, кроме прекрасного сада. Орхидеи и луговой шафран, цикламены, лилии и ирисы, каменные розы, хенна, миндаль, усыпанный белыми цветами, – все сверкало и переливалось от капелек росы. Она глубоко вздохнула, ловя сладкий аромат влажных нарциссов и пьянящий дух мандрагоры. Она вдыхала все эти ароматы, наслаждаясь ими. Она все еще чувствовала, какое у нее огромное сердце, как оно бьется в груди, заполняя все ее существо. Она ощущала, как от него с каждым ударом растекается покой. Это был покой, который снизошел на нее, когда он начал лечить ее, потрясающее чувство, незнакомое ей прежде. Это же чувство охватило ее сейчас. Она поняла – у нее будет ребенок.
Глава XI
Мы возвращались в тоннели каждую ночь. Беранже был обходителен со мной, но больше не проявлял никаких страстных чувств. Ни на свету, ни в темноте. Мне так хотелось, чтобы он обнял меня и вновь поцеловал, но я не винила его.
Скорость вскрытия гробов-сокровищниц все возрастала. Я думала, что как только мы найдем книгу видений, то на этом и остановимся. Мы работали очень усердно. Вскоре Беранже надумал разжигать костер, чтобы света было побольше, где мы вскрывали гробы. В какой-то момент я почти решила рассказать ему историю семьи мадам, но тут же вспомнила, что он никогда не отзывался о ней хорошо, и все-таки не стала.
Мне необходимо было найти книгу раньше него, но это было крайне трудно, потому что он открывал гробы с такой скоростью, что мне было за ним не угнаться. Там было столько сокровищ, и они ослепили его.
Я не могла отделаться от мысли, что должна рассказать обо всем мадам и показать ей гробы-сокровищницы ее родственников. Спустя несколько дней после Рождества я пошла к ней. Мадам Сью открыла мне дверь как обычно и попросила подождать. Через несколько минут мадам вышла ко мне вся в черном. Но лицо ее посвежело и не выглядело таким, как прежде:
– Вы хорошо выглядите, – поприветствовала я ее.
– Спасибо, Мари. Мне намного лучше. А ты, наоборот, выглядишь немного бледной.
– Я не спала.
– Входи, пожалуйста.
Я проследовала за ней внутрь. Напротив входной двери стоял большой деревянный сундук. Раньше я его не видела.
Мадам села и предложила мне, я расположилась напротив нее и начала рассказывать:
– Я исследую могилу последние несколько ночей. Вместе со святым отцом.
– Да ты что? – воскликнула мадам. Ее лицо замерло в ожидании.
– Мы обнаружили несколько помещений, тоннелей. В одном из них – это невозможно – груды костей поднимаются выше наших голов. И там полно гробов. Дюжины. Один, я полагаю, принадлежит сыну Жанны Катарины, но мы не открывали его еще.
– Еще не открывали? – Ее глаза округлились. – Но вы же и не будете его открывать, не так ли? Вы что, вскрываете гробы?
– А почему нет? Да! – Моему энтузиазму не было границ.
– Но зачем?
– Для того чтобы найти книгу, конечно же. Я думаю, она в гробу мальчика. Больше ей негде быть.
– Все, что вы делаете, – омерзительно.
Сердце мое упало. Она никогда раньше не говорила со мной таким тоном, и это ранило меня. У меня сразу пропало желание рассказывать ей, что же мы нашли в гробах.
– Я думала, вы обрадуетесь. Вы же сами хотели найти могилу. И я надеялась, вы захотите увидеть и книгу.
Она взяла мою руку в свою:
– Мари, я понимаю, что ты хочешь помочь мне, ты так добра, но пожалуйста. – Она замолчала, а потом продолжила: – Мне бы не хотелось, чтобы ты беспокоила мертвых из-за меня. То, что ты мне рассказала, уже вполне достаточно, и теперь я могу представить, что именно там написано. Мне правда этого достаточно.
Я кивала ей в ответ, но все равно продолжала настаивать на своем, пока она не ответила мне достаточно грубым тоном:
– Спасибо, Мари, ты очень добра, но я не нуждаюсь в дальнейшей твоей помощи. Тем более в помощи Бога или святого отца. А теперь я скажу тебе еще кое-что. Я переезжаю в Париж. Насовсем.
– Нет! – закричала я, но быстро спохватилась, устыдившись подобных проявлений чувств. Потом тихо добавила: – О нет, мадам, простите, я буду скучать по вам.
– Я тоже буду скучать по тебе, Мари. Очень сильно. Но пришло время мне покидать это место. Меня здесь больше ничто не держит.
* * *
Еще через пару ночей мы с Беранже все-таки нашли и вскрыли маленький гробик Вертело. Я затаила дыхание, пока Беранже поднимал крышку, мне не терпелось увидеть книгу, но там ее не оказалось. В бешенстве, поддавшись какому-то неистовому порыву, мы стали вскрывать все гробы, один за одним, и, не находя книгу нигде, мы бушевали все больше и больше.
С той ночи прошло какое-то время, и Беранже начал потихоньку выносить из подземелья драгоценности. На эти деньги он построил мне дом, закончил церковный сад, построил библиотеку, в которой я могла хранить книги, подаренные мне мадам. И поступал он достаточно мудро, потому что вскоре государство стало отнимать у Церкви собственность и все, что Беранже построил в последнее время, он оформлял на мое имя. Это означало, что я стала состоятельной дамой. У меня могло быть практически все, о чем прежде я только могла мечтать.
Каждую ночь мы спускались с Беранже в подземелье, рылись там до утра и приходили домой изможденные, пыльные, потные, грязные. Однажды я вернулась раньше, чем он, и легла спать. А проснулась от того, что Беранже присел на краешек моей кровати.
– Вы хотите, чтобы я приготовила вам чаю, святой отец? – спросила я.
Но он не дал мне договорить. Он накрыл мои губы ладонью, а потом жадно поцеловал меня. В ту ночь мы уснули в одной кровати и больше никогда не спали в разных. Я как-то пыталась спросить его, а как же испытание, которое уготовил ему Господь Бог в виде меня? И получила ответ на свой вопрос:
– Я слишком устал, Мари.
* * *
Что же касается моих родителей, то они продолжали жить в доме Беранже. Папино здоровье снова начало ухудшаться, и не по болезни, а из-за возраста. Мама ухаживала за ним. Мишель и Жозеф с сынишкой часто приходили навещать их, мы с Беранже наслаждались нашим счастьем, но вскоре начали ссориться. У меня уже было все, о чем только я могла мечтать, и даже больше, а Беранже все продолжал доставать сокровища и тратить деньги на себя и меня. Он довольно часто стал уезжать и отсутствовал подолгу. Значительно позже я узнала, что он купил и перестроил для меня виллу Бетиния, открыл на мое имя счета во многих банках. Его одержимость богатством и нежелание остановиться стали меня раздражать. Мы вновь начали спорить о разном отношении к Богу и Церкви и никогда, и ни в каком вопросе не могли прийти к соглашению, и никогда не уступали друг другу. Я часто слышала от Беранже, что за все прегрешения, совершенные им, Бог никогда не простит его. Я же настаивала на том, что он всегда и всех прощает и есть только один грех, который не прощает Господь, – самоубийство, потому что только в этом случае человек сам прекращает свои страдания и не проходит тех испытаний, что отмерил ему Господь. Но Беранже продолжал себя мучить, и иногда мне казалось, что он сходит с ума. Ночью я просыпалась от его криков: «Он никогда не простит меня». Он тяжело заболел и вечером, 21 января 1917 года, после последней исповеди новому священнику, служащему в церкви уже несколько последних лет, пока мама, папа и я стояли за дверью, Беранже умер.
– Господь сохранит его душу, – сказал святой отец, покидая его комнату.
Дом
Внутри здесь всегда полумрак, похожий на бледный отсвет занимающейся зари. Она сидит прямо перед входом в пещеру, в таинственный момент между светом и тьмой, у входа в грот, куда уже проникли лучи утреннего солнца и осветили кусочки сверкающей слюды на стенах и мелкие переливающиеся камни в темном, сужающемся тоннеле. Здесь в ее жилище всегда царит легкий сумрак, как будто бы стены впитывают в себя солнечный свет, а потом испускают его, когда солнце скрывается за горизонтом. Здесь сыро, пол из известняка, влажные стены, неровный каменный потолок: мир, в котором все окаменело и застыло. Внутри пещеры пахнет сыростью и зеленью – это запах новой жизни, обреченной на смерть, потому что стоит только мху начать разрастаться, как тут же он загнивает. Ветер шепчет у входа в пещеру: он бормочет, стонет, свистит и налетает порывами. Здесь постоянно капает с потолка. Она знает этот ритм наизусть, она помнит его, как Тору, этот постоянный мерный стук капель, его неизменное присутствие. Вода, как и она сама, стремится ввысь к миру и покою, но вместо этого она вынуждена совершать извечный путь, двигаясь по кругу. Иногда она видит или слышит животных, которые появляются у входа в пещеру: чаще всего белок и птиц, реже лис и медведей. Однажды дикий кабан вошел внутрь и уставился на нее своими глазками. Волосы у него на носу шевелились. Она была рада и пыталась разглядеть, что это за создание, которое появилось, чтобы принести ей дар смерти, но кабан развернулся и ушел.
Шумы. Голоса звучали у нее внутри, они разгоняли тишину. Град камней, обрушившихся на голову апостола Стефана, болезненный изгиб его тела, когда он упал, крики Мириам из Бейт-Ании над умершим во второй раз Элазаром. Теперь рядом не было Иешуа, чтобы воскресить его. Крик ее дочери при рождении – резкий и громкий, а затем ее собственный крик, когда их разлучили в этой новой земле, где ее горе стало безмерным, когда она увидела, как увозят ее ребенка, хотя она и знала, что это делается для его спасения. Она слышала резкие и грубые голоса посланников Рима, которые преследовали их с самого приезда в Галил, слышала быстрый стук сердечка своей дочери, когда они скрывались в пещерах, в зернохранилищах, в подполах, – все для того, чтобы спрятаться от жаждущего крови человека, который получил приказ от самого императора выслать или убить всех христиан. Она слышала голос своей дочери, она мечтала о том, чтобы ее дочь была счастлива и спокойна. Она окликала ее из этого отдаленного уголка в горах, пела ее имя, как благословение. Она снова запела свою постоянную молитву о том, чтобы ее покой и счастье ничем не нарушались. Она слышала еще голоса людей, которых встречала в этой новой стране: восторг тех, кто внимал ее истории и ее призывы к миру и созданию Царства Божия без предубеждения, и презрение тех, кто ничего не принимал и ничем не восторгался. Она всегда слышала голос Иешуа – то ликующий, то гневный. Таким голосом он обращался к своим слушателям. То его голос был полон радости во время совместных трапез, то был усталым и мягким, полным горечи, когда он оставался с ней наедине.
Она забыла, сколько прошло времени. Ее тело истощилось, но зато она познала себя так же, как знала Иешуа. Тело было дано только для того, чтобы в нем мог пребывать дух, теперь она занималась лишь молитвами, думами о вечном. Есть, пить, очищаться, спать – все эти потребности были необходимы для поддержания тела в его стремлении к смерти. Она ела ягоды, жевала коренья и листья, пила воду из ручьев, которые стекали вниз по стенам грота в нескольких местах. Иногда она представляла себе, что снова оказалась в Палестине – в этой сухой жаркой стране, месте, где камни нагревались от солнца, а озера всегда появлялись внезапно среди засушливых земель. Она снова видела ослепительную красоту Храма, который теперь, как она понимала, был повержен. Она помнила, как качаются ветви пальм и смоковниц, на которых растут роскошные фрукты, золотистые холмы, усеянные белыми камнями в местах захоронений, густые леса по дороге к Ершалаиму. И Магдалу в Галиле с ее прихотливым переменчивым морем: его яркую синеву и огромные волны, переворачивающие корабли.
Но чаще всего она пребывала в своем гроте, который стал для нее домом, гроте с постоянной капелью и легким сумраком.
Его имя казалось ей целебным бальзамом, который лечит ее растрескавшиеся губы. Она представляла его, вознесшегося на небо, но без нее. Она чувствовала, что его великое сердце теперь принадлежит ей, оно бьется в ее груди вместе с ее сердцем. Она повторяла его имя и знала, что ее тело готово вот-вот предать ее и скатиться вниз, как камешек с горы. Повторяя его имя, она смотрела на кожу на груди. Прямо под этой кожей – ее сердце, где пребывает он, где бьется его пульс. Она постоянно повторяла его имя, чувствуя, что становится похожей на камень, постепенно разрушаемый дождями и ветрами. Она чувствовала, что ее сердце бьется все медленнее, так же, как билось его сердце, когда он был жив. Она повторяла его имя и понимала, что в ее сердце заключен целый мир. Такой же безбрежный, как небеса, и такой же маленький, как зернышко граната. Мир, которому ничего не нужно, кроме его имени, которое она повторяет в унисон с биением сердца: Иешуа, Иешуа, Иешуа.
