Текст книги "Греховная страсть"

Автор книги: Эми Хэссинджер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Тогда я могу предположить, что вы обманули меня и в том, что касается смерти вашего о отца, – вызывающе спросила я.

Она так странно посмотрела на меня, что я моментально устыдилась своих слов.

– Нет, – сказала она. – Это правда. Он умер незадолго до того, как я переехала сюда и купила этот замок.

– Извините, – сказала я.

– Все в порядке. Теперь ты знаешь правду.

– Так почему бы вам не рассказать мне всю правду наконец.

– Сначала мне необходимо узнать о камне, Мари. Где на самом деле ты его нашла?

Я вежливо ответила ей на все вопросы, ничего не утаив.

– Здесь, в церкви, – сказала я.

Она кивнула, как если бы ожидала от меня такого ответа.

– Он все еще здесь? – спросила она.

– Да, – сказала я. – Он за церковью, но, к сожалению, рисунка на нем больше нет: господин священник стер рисунок и зацементировал камень в пол.

Она помолчала некоторое время, а потом спросила:

– Расскажи мне, как ты его нашла.

Я рассказала ей все: как нашла флакон, как достала оттуда рисунок, про то, как приезжал австриец, и про всех сумасшедших, про книгу видений и про могилу.

– Вы так и не нашли эту книгу? – спросила она, когда я закончила.

– Я нет, возможно, господин священник, хотя я не уверена, но точно знаю, что он нашел могилу.

– И что он с ней сделал?

– Я не знаю, – сказала я.

– Как ты думаешь, Мари, у нас есть сейчас время пойти и взглянуть на тот самый камень?

Было около одиннадцати часов, но мы отправились к церкви.

Она пыталась перевернуть камень, она так трудилась, что у нее даже покраснели щеки. Я пыталась ей помочь, но наших сил на это так и не хватило. В итоге мадам села и сказала:

– Послушай, Мари, я расскажу тебе одну историю.

– Какую историю? – поинтересовалась я.

– Я хотела поговорить с тобой об этом камне. Я заинтересовалась этим рисунком сразу, как только ты его мне показала. Этот рисунок времен короля Дагоберта Второго. Сейчас его почитают как святого, покровителя украденных детей. – Мадам глубоко вздохнула, затем поднялась, отряхивая с юбки землю. – Могу я продолжать? – спросила она меня.

Я кивнула, поднялась и последовала за ней. Мадам поведала мне длинную историю о своей родственнице леди Жанны Катарины Вертело, умершей в 1781 году. Вероятно, это была та самая женщина, о которой ранее рассказывал мне мэр. Женщина, которая сошла с ума из-за смерти своего сына.

– Она была моей родственницей. Она была пратетей моего отца. Я никогда ее не знала.

Как я поняла, мадам приехала сюда не просто для того, чтобы купить замок, а для того, чтобы найти ответы на многие свои вопросы после смерти отца. Когда она была подростком и начала интересоваться историей семьи и особенно ветвью Кристиана, ее отец рассказал ей трагическую историю о его бездетной пратете Жанне Катарине Вертело, которая жила в замке.

Она очень интересовалась книгами, читала много библейской литературы, и, когда она поверила в Бога, Бог дал ей сына, которого сам же потом и отнял. Она стала представлять себя Марией Магдалиной, ощущала себя невестой Христовой, ей стали сниться сны и приходить разные видения. Позже она начала записывать их в книгу. Каждый, кто читал эту книгу, потом умирал. Своего сына она похоронила в не известном никому месте, но по преданиям именно там она и оставила такой рисунок.

Мадам закончила. Я спросила ее:

– Как вы думаете, что в этой могиле? Можем ли мы найти там книгу?

Мадам кивнула:

– А почему нет? Я больше чем уверена, что мы можем там найти могилу Жанны Катарины и ее сына, и книгу, которую она написала после того, как сошла с ума.

Потом я быстро сказала мадам, что нам пора идти, потому что наступало время господину священнику готовиться к мессе. Мы встали и пошли. Мадам заговорила о мэре.

– Мой брак не был счастливым, Мари. Филипп очень хотел детей, а я была слишком напугана и боялась участи Жанны Катарины. Да, я боялась, что мой ребенок погибнет, а я сойду с ума, поэтому я перечитала все книги, которые были у меня в библиотеке. Сказать по правде, это были даже не мои книги, а книги Жанны Катарины. Каким же счастьем было для меня повстречаться с тобой. Мне было интересно говорить с тобой, общаться с тобой, у тебя всегда было на все свое мнение, и ты очень искренна, Мари.

– Мне тоже, – сказала я. – Я тоже была рада.

– Правда, когда ты пришла в первый раз, я очень испугалась, а потом уже не могла представить себе дни без твоих посещений. Ну, потом мне пришлось уехать в Париж.

– Да, вы сказали, что вам нужно ухаживать за больной тетей.

– Ах, прости меня, Мари, тетя умерла много лет назад.

– Дорогая мадам, – сказала я сквозь слезы, – я доставила вам столько боли, простите меня.

– Ну ты же не знала, Мари, я тебя не виню. А потом еще и Филипп. Сколько ошибок я наделала, – сказала мадам расстроенно. – Мне придется снова уехать в Париж, не хочу, чтобы меня видели. – Какое-то время мы шли молча. Потом мадам сказала: – Перед отъездом я хочу сделать тебе подарок. Все книги, которые есть в моей библиотеке, они твои, Мари. Ты заслужила их.

– Но я не могу принять такой дорогой подарок, и мне негде их хранить. Мадам ответила:

– Господин священник сможет построить библиотеку для тебя.

Ершалаим[25]25
  Иерусалим (библ.).


[Закрыть]

Это был город, о котором можно было петь; название, от которого во рту появлялся вкус лакомства. Его название звучало волшебной музыкой для слуха. «Ершалаим, да пребудет мир в твоих стенах, да будет покой под твоими башнями!»

Каждый год Мириам отправлялась сюда в паломничество во время Пейсах[26]26
  Пейсах – праздник освобождения еврейского народа из египетского рабства.


[Закрыть]. Они шли всю неделю – ее отец и дяди, ее бабушка, мама и сестры, – останавливались на ночь на постоялых дворах или в домах, где радушно принимали путников. Вид города постепенно менялся, потому как они приближались к нему: из маленького пригорода, лежащего в ложбине, образованной горами, он постепенно вставал перед ними в виде сияющей крепости с мраморными дворцами и величественным храмом, который возвышался над ними, пока они поднимались вверх по дороге, ведущей к воротам. Ворота, казалось, парили над ее головой, как будто бы открывали путь к святости, если только она сможет удержать свой взгляд и постоянно смотреть вверх. Но, как только она перевела взгляд, то увидела множество людей: увечные, безногие, сидящие на циновках, сплетенных из тростника, покрытых грязью и пылью. Заметила слепых с протянутыми руками, изнуренных женщин, держащих на руках истощенных детей, детей постарше с впавшими животами, которые апатично сидели прямо в пыли на дороге. Она вспомнила, как однажды попросила свою мать, чтобы та дала ей монетку, чтобы подать нищему. Но когда обернулась к толпе, та пришла в движение, нищие стали тянуться к ней, поползли, заковыляли и превратились все вместе в подобие клубка змей, которые только ждали, чтобы накинуться на добычу. В страхе она побежала назад к матери, зарылась лицом в подоле ее платья, все еще сжимая монетку в руке.

Помимо прочего, здесь еще были и тошнотворные запахи: удушливый дым исходил от постоянно горящих костров Гегинном[27]27
  Гегинном, или Геенна, – новозаветное название «долины Енномовой». По преданию, здесь во времена усиления идолопоклонства среди израильтян народ приносил своих детей в жертву Молоху.


[Закрыть], где, как говорят, в древние времена совершали человеческие жертвоприношения, теперь это место превратилось в свалку. Нестерпимый запах стоял на рыночных площадях, где козы, свиньи, овцы, коровы жалобно мычали, визжали, блеяли и ревели. То же самое творилось и у Овечьих ворот, куда люди приводили свой скот, для того чтобы принести его в жертву. В дни подготовки к главному празднику сверху от Храма вниз по улицам ручьями текла кровь жертвенных животных и сваливалась требуха, все это окрашивало улицы в красный цвет. В тот день от Храма исходили запахи тлеющих внутренностей и ладана, а из каждого дома доносился запах жареного барашка, приправленного майораном и тимьяном.

Ершалаим был городом, где она впервые увидела римских легионеров, которые ехали верхом на лошадях, на них были блестящие доспехи и красные плащи, странные нелепые шлемы, украшенные плюмажами из перьев. И именно в Ершалаиме она впервые увидела, как преступники несут по улицам на своих плечах тяжелые деревянные кресты, как их подгоняют солдаты, когда они совершают свой последний путь вверх к ужасной горе Голгофе – месте, усыпанном черепами.

Это было место, где совершались смертные казни. Дети в Ершалаиме играли в казни и приказывали своим врагам в игре развести руки в стороны, угрожая, что прибьют к кресту. Некоторые даже хвастались, что сами были там, на горе, и видели тела казненных. Мириам никогда не видела этого, ее родители запрещали ей гулять в той части города, которая лежала сразу же за Западными воротами. От других детей она знала, что грифы выклевывают глаза умирающим людям, а собаки крутятся у их ног, слизывая кровь, которая стекает вниз. Смерть долго не приходит, это сплошная долгая, мучительная агония.

Но ужасы Голгофы не могли затмить прекрасный величественный блестящий Храм Ершалаима. Он возвышался на горе над городом, окруженный каменными стенами и террасами, с растущими на них оливковыми деревьями и смоковницами. Мрамор его стен сверкал на фоне известняка, как диадема. Видны были его кедровые портики, под которыми можно было купить лишь очень редких животных и обменять деньги любой страны. Он надменно возвышался над всеми площадями. Сразу же по прибытии в Ершалаим ее семья направлялась в Храм, но не для того, чтобы посетить святыню, поскольку сначала им надо было привести себя в порядок, а просто чтобы увидеть его. Пятнадцать высоких ступеней, ведущих от здания суда к святилищу, величественная колоннада, которая возвышалась прямо над ступенями и окружала место для женщин, а затем зал для мужчин, и, наконец, за самой длинной колоннадой скрывалось помещение для священника, где осуществлялись жертвоприношения. Дальше была святая святых – место присутствия Бога на земле, куда мог войти только самый высокопоставленный священник, который каждый день возжигал там благовония. Всякий раз она была потрясена до слез видом этого сооружения. Ее отец падал ниц, целовал пыльную землю у ступеней Храма, пел гимны своим дрожащим голосом:

Как прекрасно место, где ты пребываешь,

О, Господин людского войска!

Моя душа стремится к тебе

В твои чертоги, Господи,

Мое сердце и плоть поют от любви

К живущему Богу.

Как ей хотелось теперь увидеть своего отца, как она тосковала по взгляду его блестящих умных глаз. Она мечтала ощутить нежные объятия матери. Ей не терпелось войти в священный город, пробиться сквозь толпу в комнату, которую всегда снимала ее семья, где она надеялась разделить с ними пищу, если попадет туда к трапезе.

Все, кто следовал за Иешуа, мужчины и женщины, испытывали сильное волнение, потому что они не знали, что ждет их в этом городе. Они перешептывались друг с другом. Поведение Иешуа в последнее время изменилось: он стал чаще бывать один и много молился, а когда заговаривал о грядущем конце света, то начинал горячиться.

– Что, уже? – спрашивали они. – Это произойдет во время Пейсаха? Неужели эта напасть грозит Царству Бога нашего? – Многие из них верили, что это неминуемо. – Разве Даниил не говорил в своем пророчестве о восстании мертвых из гроба в день Страшного суда? – вопрошали они. – И разве мы сами не видели Элазара, который возродился к жизни?

Мириам спросила Иешуа:

– Пришло это время, равви? Мы должны готовиться?

Но Иешуа сказал только:

– Будьте всегда готовы, Мириам. Царство наступит само по себе, не возвещая об этом звуком фанфар.

Они остановились на ночлег в Бейт-Ании и вокруг нее. Иешуа остался с семьей Элазара, Мириам и женщины остались во дворе дома, натянув для ночлега навес. Мириам помогла приготовить еду. Элазар лежал на своем ложе и принимал посетителей. Мириам приносила им лепешки и вино, но каждый раз отводила взгляд, когда приближалась к нему. Он пугал ее до дрожи, когда она подходила к нему. Мириам, которая никогда особенно не задумывалась, сколь она чиста в религиозном смысле, теперь мечтала о том, чтобы ее окропили очистительной водой, она мечтала вымыться, чтобы смыть с себя грязь и воображаемые зудящие язвы на теле. Она ничего не могла сделать с собой, но в его присутствии чувствовала себя грязной и недостойной.

Иешуа провел большую часть времени отдельно от всех, он молился. Он казался совершенно отрешенным. Он больше не приходил к Мириам ночью, ему никто не был нужен, кроме его Отца на небесах. Люди видели это. Кефа лучился самодовольством, он ликовал. Он был совершенно уверен в том, что Мириам уже выполнила свое предназначение для Иешуа и тот готов бросить ее.

Иуда отозвал ее в сторону.

– А если он – мессия? – спросил он с предвкушением в голосе. – Почему же он не объявит об этом? Почему он не хочет об этом сказать? Мы могли бы тогда войти в Ершалаим, как единое тело! А сейчас мы все разобщены. Он должен вести нас!

– Он никогда не говорил, что он – мессия, – сказала Мириам.

– Но ты ведь веришь, что он – посланник, разве нет? – спрашивал Иуда. – Ведь так, Мириам?

Мириам молчала. Она устала, она скучала по своей семье, она скучала по Иешуа.

Они отправились в Ершалаим ранним утром, когда солнечные лучи только прогнали темноту ночи. Несколько человек, отдельной группой, чуть в отдалении, шли впереди, остальные – за ними. Мириам и Иешуа шли рядом. Он казался напуганным, но был настроен решительно. Он не поднимал взгляда от дороги.

Когда они приблизились к городу, толпа паломников увеличилась. Они шли не только из Иегуды и Галила, Ханаана и Пиреи, но и из таких отдаленных земель, как Киренаика, Вавилон, Каппадокия, Малая Азия и даже из Рима. Они шли пешком, ведя с собой блеющих овец, поэтому в толпе было жарко и душно не только от человеческих тел и запаха пота, но и от шерсти овец и зловоний их испражнений.

Хотя Элазар и остался дома со своими сестрами, весть о его воскресении передавалась из уст в уста. Головы стали оборачиваться в стороны тех, кто шел с Иешуа, – покрытых капюшонами крестьян из Галила, в персидских шапках из овечьих шкур, украшенных орнаментами, жителей Анатолии. Люди хотели видеть человека, который поднял мертвого из могилы. Один человек – высокий египтянин в тюрбане, с золотыми серьгами в ушах и кольцами на пальцах, завернутый в пурпурную накидку, – подошел прямо к ним. А когда ему сказали, что Иешуа прямо перед ним, повернулся и встретился с ним взглядом. Потом египтянин опустился на колени, склонил голову и сказал:

– Благодарю Господа, благословен будешь ты, кто пришел во имя Господа нашего.

Иешуа заколебался, стоя перед коленопреклоненным египтянином. Вся свита египтянина пала на колени, прочие стали оглядываться. Кто-то закричал:

– Дайте дорогу, пропустите того, кто сотворил чудо, кто возродил умершего!

Иуда заметил молодого осла, привязанного к колу, и побежал, чтобы отвязать его и привести к Иешуа. Уложив свою накидку вместо седла, он сказал:

– Смотри, как они ждут тебя! Поезжай, Учитель. Мессия.

Он внимательно следил за Иешуа. Все они знали, что въехать в Ершалаим верхом означало провозгласить себя царем, как предсказал Захария: «Ваш царь пришел к вам, он торжествующий и побеждающий, скромный и едущий верхом на осле, на накидке, уложенной вместо седла».

Мириам бросила быстрый взгляд на Иешуа. Он смотрел в упор на Иуду, их взгляды вели свой безмолвный разговор, недоступный чужим ушам. Но слово уже было сказано, оно стало как огонек, занявшийся на сухой ветке дерева. Сначала его передавали шепотом, от одного к другому, с удивлением, затем оно обрело силу, а потом его стали выкрикивать. Многие взобрались на верхушки деревьев и на плечи других, чтобы лучше видеть Иешуа.

– Мессия! – выкрикивали они. – Мессия!

Иешуа положил руку на покрытую накидкой спину осла и оглядел толпу, под его взглядом они расступились, сделав проход, который вел к воротам города. И все же Иешуа не двигался. Один человек сбросил с себя накидку прямо на землю, за ним последовал другой и третий, и вскоре вся дорога была устлана плащами и накидками, как лоскутным ковром. Те, у кого не было накидок и плащей, бросали ветки и пальмовые листья, сорванные с деревьев. Они отчаянно махали этими ветками и кричали:

– Осанна! Да будет благословен тот, кто пришел с именем Бога!

Мириам схватила Иешуа за руки, напуганная неистовством толпы. Он сильно прижал ее руки к своим глазам, как будто бы не желал видеть эту сцену безумия. Его брови были горячими и влажными. Она хотела обнять его, но боялась людей вокруг.

Наклонив голову, она прошептала:

– Ты тот, учитель, о ком они мечтают?

Он убрал руки Мириам от глаз, поднес их к губам и поцеловал обе ладони. Его глаза, прикрытые длинными ресницами, часто моргали от неуверенности и страха.

– Ты дочь Божья, Мириам, – сказал он, – ты знаешь сама.

Он взобрался на спину осла и направился сквозь ликующую толпу к воротам города. Люди сомкнулись, и Мириам потеряла его из вида.

Глава X

Итак, мадам подарила мне свою библиотеку.

Теперь я могла читать что угодно и сколько угодно. И это занятие поглотило меня целиком. Как-то я наткнулась на одну книгу, которая вновь возродила во мне интерес к тайне, связанной с книгой и могилой. И вот в один из дней, сразу после мессы, я подошла к Беранже и открыто спросила его:

– Где могила?

Тряхнув головой, он молча отошел от меня, так ничего и не ответив. Однако я видела, что он прекрасно понял, о чем я его спросила. Позже, когда мы обедали, он выпил много вина и, закончив есть, уже собрался уходить, но я перегородила ему дорогу:

– Не уходи от меня, я задала тебе вопрос.

– Я не понимаю значения этого вопроса, он совершенно бессмыслен.

– Нет, – сказала я, не давая ему пройти. – Ответь мне, для меня это очень важно.

– О чем ты говоришь?

– Ты отлично знаешь, о чем я говорю – о могиле. Беранже, что ты там нашел?

– Кто вложил такие мысли в твою голову?

– Ты не можешь это хранить в секрете от человека, который любит тебя, – сказала я, и голос мой задрожал.

– Мари… – начал он, но я не дала ему закончить.

– Где могила? И где книга? Где это все?

В следующий момент он обнял меня за талию, быстрым шагом направился со мной к церкви, приговаривая:

– Ты давно не исповедовалась, Мари.

– А мне не в чем исповедоваться перед тобой.

– Это ложь, – сказал он.

– Тебе самому следует исповедаться во всех своих секретах, что ты скрываешь от меня.

– Ну почему, ну почему ты всегда лезешь не в свое дело? Может, у меня быть моя собственная жизнь?

– А моя исповедь – это твое дело? Ты приготовился выслушать мою исповедь, не желая исповедаться сам?

– Я твой священник, Мари, это, если хочешь, моя работа.

– Ты не мой священник.

Беранже вытаращил на меня глаза:

– А кто же я тогда, кто я тебе?

Он смутил меня этим вопросом.

– Что ты имеешь в виду?

– Кто я тебе, Мари? – Его голос звучал совсем растерянно.

– Господи, твоя воля. Я думала ты знаешь ответ на этот вопрос.

Он открыл дверь кабинки для исповеди и втолкнул меня туда. Сам зашел в соседнюю и закрыл дверь.

– Я думал, что мы с тобой друзья, Мари, – начал он.

– Друзья, – передразнила я его иронично.

– Ну, может быть, компаньоны, ты мой единомышленник, – пытался он подобрать слова шепотом. И потом ласково добавил: – Мое сердце, моя душа.

И вдруг я начала в действительности исповедоваться.

– Святой отец, я согрешила. Это было… – я сделала паузу, подсчитывая, – шесть лет назад, когда ты приехал в Рене. – Мы сидели вместе молча, слушая ритм дыхания друг друга, ощущая пульс друг друга. – Я согрешила так много раз, что мне даже трудно вспомнить. – Я споткнулась на этой фразе и перестала говорить. Я слышала, как Беранже прильнул ухом к стене со своей стороны, но не могла заставить себя продолжить. – Я не могу сделать этого, – сказала я и вышла из кабинки.

– Подожди, Мари, – начал Беранже.

– Ну что еще, – остановилась я у двери.

– Боюсь, я обидел тебя, мой ангел, боюсь, я причинил тебе вред.

Я отошла на шаг назад и спросила:

– Причинил мне вред, втолкнув в исповедальню? Да нет, со мной все хорошо.

– Нет. Гораздо хуже, чем это. Боюсь, я усомнил тебя в твоей вере.

– Ну почему? Мои сомнения – это не твоя вина.

– Я не отвечал должным образом на твои вопросы. Если бы только я знал, как это сделать, я бы сделал это много лет назад.

– Все в порядке, мой дорогой, ты отвечал, как мог.

– Я не был тебе хорошим священником, Мари.

– Я и не хотела священника, – сказала я. – Я хотела тебя как мужчину. Это неправильно, я знаю. Но ничего не могла поделать с собой еще тогда, когда впервые увидела тебя. Зачем-то же Бог свел нас вместе.

– Я уже больше ничего не знаю, Мари, – сказал он. – Раньше я думал, что он проверяет меня, насколько я предан ему.

– А сейчас?

– А теперь произошло много такого… я уже больше ни в чем не уверен. – Помолчав он вдруг прошептал: – Я не прав, Мари. – И вышел из исповедальни.

– Почему, мой дорогой? Почему ты говоришь такие вещи?

– Я потерялся, и это правда. Не могу передать тебе свои страхи.

– О чем ты говоришь? Какие страхи?

– Мои страхи, Мари. О том, что все, что я делал, – все впустую. О том, что Бога нет и все это придумали люди. Кому и чему тогда я служу?

– Ты не должен говорить такие вещи, Беранже. Ты не потерялся. Бог всегда с тобой.

– Ах, Мари, я в этом не уверен. – Он отошел от меня, подошел к строительному мусору, который не успели убрать, и пнул ногой самый большой камень, который там был. – Я не знаю, чего Бог хочет от меня, Мари, – сказал он. Его глаза почернели, он смотрел куда-то мимо меня. Потом он оглянулся, опасаясь, что кто-то мог увидеть его выходку.

– Я молюсь ему, но он мне не отвечает.

– А чего ты хочешь от него? – спросила я.

Он расхохотался:

– Чего я хочу от Бога? Я хочу порядка. Я хочу мира. Я хочу, чтобы он дал мне о себе знать, чтобы он дал мне уверенность в том, что он есть. Я столько раз молился ему, но он ни разу не ответил мне, ни разу не подтвердил своего присутствия. Мне, священнику! Ни разу, Мари. И что же мне делать, – заорал он в потолок. – Как я могу служить, не зная – кому?

Голос его разносился по залу, и я испугалась, что кто-нибудь может услышать его. Потом он как-то весь сгорбился и присел на скамью. Я села рядом с ним. Он снова начал.

– У меня сомнения, Мари. Что я делаю здесь? Я провожу мессы, почему люди верят мне?

Он говорил, говорил, словно, накопив за долгие годы свои сомнения, вопросы, жалобы, он не нашел ни одного человека, кроме меня, кому смог бы поведать все это. Я положила свои руки ему на плечи и стала нежно гладить, массируя их. Я почувствовала, что он расслабился. Затем он повернулся ко мне, прильнул своими губами к моим губам. Он целовал меня страстно и долго. Потом он начал целовать лицо, шею. Я закрыла глаза. Начала молиться про себя. Когда Беранже оторвался от меня, я ему прошептала:

– Может быть, Бог хочет нашей встречи, мой дорогой. Может быть, он хотел, чтобы мы нашли друг друга. – Его глаза все еще были закрыты. И я ему сказала: – Пожалуйста, прости меня. Наверное, в этот момент я должна была поступить по-другому. Наверное, я не должна была пользоваться твоей слабостью.

Какое-то время он молчал, потом накрыл мою руку своей и сказал:

– Твое поведение было весьма деликатно, Мари. – Я действительно нашел могилу.

И вот что он мне рассказал.

Вечером, накануне приезда рабочих, он решил подготовить церковь к возведению нового возвышения для проповедей. Проходя уже в который раз мимо алтаря, он вдруг увидел на одном из камней странный знак, указывающий направление – вниз. Беранже осенила идея, что следует копать. В тот же вечер он заперся в церкви и начал копать, копать, копать и копал несколько ночей, пока не раскопал небольшую дубовую дверь, отделанную металлом.

Естественно, дверью давным-давно никто не пользовался, ручка сгнила. Беранже сразу понял, что эта дверь и все, что за ней, имеет отношение к очень давним временам и, возможно, было сделано гораздо раньше, чем появилась наша деревня. Несколько минут он смотрел как завороженный, когда же вышел из глубоких раздумий, он открыл дверь, там были ступени. Затем он внимательно оглядел церковь. Убедившись еще раз, что никто не наблюдает за ним, он стал осторожно спускаться вниз. Там, внизу, он обнаружил несколько подвальных помещений. Полы этих своеобразных комнат-склепов были уставлены гробами разных форм и размеров.

Тут он сделал паузу.

– И что? Что еще? – поторопила его я.

– И ничего! – сказал он. – Больше я ничего не нашел.

– Ничего? И даже книги? – спросила я.

– Я не мог ходить по этим комнатам, – сказал он, – не мог себя заставить. Наверное, я мог бы пройти их все, мог поискать там, хотя толком не знаю что, но мне не хотелось этого.

– Но почему ты не рассказал мне об этом, мой дорогой? Почему ты был таким скрытным?

Он вздохнул:

– Я всего лишь хотел оградить тебя от этого, защитить. Я ведь не поверил австрийцу. Хотя он и предупреждал меня о том, что я могу найти здесь, но я не поверил ему. Мне казалось, что война окончательно свела его с ума.

Я подошла к подмосткам, приподняла крайнюю доску и увидела дверь. Мне немедленно хотелось спуститься туда и увидеть все, о чем говорил Беранже. Но для этого нужен был фонарь.

– У тебя есть, чем можно посветить? – спросила я.

Некоторое время Беранже стоял неподвижно, потом подошел ко мне, обнял за талию и произнес мое имя:

– Мари!

Я всем телом ощущала прикосновение его рук, его нежные поглаживания, его дыхание. Я закрыла глаза и в ожидании замерла. Он прикоснулся своими губами к моим. И, о да! Я и не думала, что поцелуй может быть таким долгим, нежным и страстным. Я вся растворилась в нем, меня словно уже и не было в теле, а только дух мой смотрел на меня откуда-то со стороны. Беранже целовал меня. И я чувствовала это, я знала, – он хотел меня. Я могла ощущать его желание. Он оторвался от губ, но я все еще не приходила в себя. Тогда с новой силой и неистовством он начал ласкать мою грудь, плечи. Внезапно он, словно бы опомнившись, оторвался от меня, и мне захотелось плакать. Я боялась, что между нами больше никогда не произойдет ничего подобного.

Через несколько минут мы начали вместе спускаться вниз. Свет был совсем тусклым, и было тяжело дышать из-за спертого воздуха, но любопытство брало надо мной верх, и я продолжала двигаться. Интересно, кому могла прийти в голову мысль устроить гробницу на такой глубине, но когда я увидела ее размер, то удивлению моему не было границ.

Внизу было холодно и сыро. Беранже, видимо, освободил только часть прохода, или он был не главным, идти вместе было нельзя, и мы шли по очень узкому коридорчику друг за другом, опираясь руками на стену. Мы шли очень долго, и когда я обернулась, чтобы посмотреть, что осталось позади, то увидела только кромешную тьму. Это испугало меня, и я решила больше не оглядываться.

Вскоре мой страх стал утихать. Рядом с Беранже я почувствовала себя абсолютно уверенно. Свет свечей горел достаточно ярко, или это глаза уже привыкли к темноте.

Гробы были совершенно разными, некоторые деревянными, некоторые металлическими, некоторые деревянными с металлической отделкой. Я обошла все помещение, заглядывая в каждую щель, стараясь найти книгу видений, но не нашла. Вместо этого я увидела большую и широкую дверь, в которую без труда мог пройти обычный человек, не касаясь ее краев и верха. Я повернулась к Беранже и спросила его, знает ли он, что за этой дверью.

– Нет, – громко ответил он. – Дальше я не пошел.

Тогда я попросила его открыть дверь.

Эта комната казалась более древней. Стены местами уже начали обсыпаться, с потолка свисала паутина, и общий вид был какой-то устрашающий и угрожающий. Было недостаточно света, чтобы рассмотреть, что там, внутри. Мы зажгли еще одну свечу и подняли их над головами. Беранже стоял впереди меня, и мне стало не по себе, когда я услышала его восклицания:

– Да хранит нас Господь.

Я выглянула из-за его плеча и практически сразу же отшатнулась. На полу, между гробами, валялись полуразвалившиеся скелеты. И не было видно ни конца ни края этому помещению.

– Это тайные ходы-туннели, Мари.

– Невероятно, – прошептала я.

В ту ночь мы не продвинулись дальше: до рождественской мессы оставалось всего несколько часов, и Беранже нужно было готовиться к мессе, а у меня было время подумать, что делать дальше с тем, что мы нашли. Меня волновало, смогу ли я найти книгу, а может, Беранже нашел ее раньше меня и просто не говорит мне об этом. Из-за того, что он мне не рассказал о своей находке, я перестала ему доверять.

Рождество прошло очень весело. Все мы получили подарки, вкусно и вдоволь поели праздничной еды, мужчины выпили немного больше обычного. Я веселилась вместе со всеми, но мысли мои постоянно вращались вокруг событий прошедшего вечера. Я беспрестанно думала о тоннелях и о книге видений. Но больше всего я думала о поцелуях Беранже и об удовольствии, что испытала прошлой ночью. Я с нетерпением ждала окончания этого дня.

Я уже забыла свой гнев и обиду на Беранже, но как же мне хотелось рассказать мадам о найденных тоннелях. Но я удерживала себя, боясь своим рассказом причинить ей излишнее волнение. Я подумала, что лучше будет, если я все поведаю ей, когда найду гроб Жанны Катарины, ее сына и книгу видений. И, конечно же, про тоннель, который она так долго искала и так и не смогла найти.

И вот странные вещи. Чем больше я думала о Жанне Катарине, тем больше она начинала мне нравиться смелостью своих взглядов и речей, идущих вразрез с церковной моралью. А ведь в те времена недопустимо было думать так, как она, да еще высказывать это вслух. Может, именно поэтому ее стали считать сумасшедшей еще до того, как она сошла с ума.

Но больше всего меня занимали мысли о Беранже. Нет, не о наших с ним отношениях, а о том, что он исповедовался передо мной и что говорил во время той исповеди. Я не была удивлена, что он мучается от несоответствия своих убеждений и всего того, что сопряжено с его долгом священнослужителя. Возможно, чувствуя это только интуитивно, раньше я так часто нападала на него и так яро отстаивала свою точку зрения. Я никогда не доверяла ни Богу, ни Церкви, ни тем, кто им служит так безоговорочно. И вот впервые в жизни мне довелось услышать собственными ушами, что думают обо всем этом люди, которые пытаются вселить веру в нас.

Мне очень хотелось найти книгу видений, чтобы помочь Беранже разобраться в себе самом. Может, она прольет свет и уменьшит сомнения.

Этой ночью мы решили продолжить наши поиски. Мы подождали, пока все уснут, и выскользнули из дома. Когда мы дошли до церкви, Беранже попросил меня немного подождать. Он исчез в темноте сада, а потом появился, держа в руках какие-то инструменты и лопату.

Аккуратно я открыла дверь в церковь, а когда мы вошли, заперла ее.

– Это для чего? – шепотом спросила я, пытаясь привыкнуть к темноте.

– Книга точно должна быть спрятана где-то там. Где же еще? Наверняка в одном из гробов.