Текст книги "Аргентинец. Роман о русской революции 1917 года"

Автор книги: Эльвира Барякина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Это было ритуальное подчинение власти. Так дикие псы валятся на спину перед вожаком, подставляя брюхо: «Гляди, я весь твой, ешь меня». Но глаза каждого следят: чуть вожак зазевается, и его раздерут в клочья.

Нина целый день проводила в лавке: проверяла карточки и членские билеты, отсчитывала деньги и взвешивала на ржавых весах крупы. Цены в кооперативе были дороже, чем в монопольке, но почти в два раза дешевле рыночных, и в бывшей «Бакалее» всегда толпился народ. С заднего крыльца Елена кипами отпускала мешки, за которыми приходили тихие, неприметные личности в кепках и полинявших рабочих блузах.

Однажды в лавку явились милиционеры – грозные и неумолимые, как баскаки из Золотой Орды. Нина – где лаской, где жалобами уговорила их не разорять ее, а в качестве дани поставила по четверти самогону, фунту махорки и караваю хлеба из ржаной муки без примесей.

– Только вы проследите, чтобы нам никого, кроме вас, не присылали, – попросила она. – Разграбят кооператив – сами на бобах останетесь.

Теперь неподалеку от лавки всегда дежурил милиционер.

Соседи окончательно возненавидели Нину. Мало того что она женила на себе Одинцова (наверняка обманом или шантажом), мало того что водила подозрительную дружбу с председателем Продовольственного комитета и в открытую жила с прокурорским наследником – теперь она занялась спекуляцией, чтобы заработать на народном горе. Ее дом не обыскивали, к ней никого не подселили; все знали, что Нина спустила с крыльца представителя квартального комитета, когда тот потребовал людей на общественные работы. Зубная докторша Харитонова из дома напротив сама слышала, как Нина обругала его «холуем» и пообещала «пробить башку», если он сунется к ней.

Теперь графиня Одинцова во всей красе продемонстрировала свои лавочные таланты: она-то умела разжиться продовольствием во времена, когда люди таяли на глазах от недоедания. Кому война – кому мать родна…

Соседи вспомнили Нинину девичью фамилию, и теперь ее называли не иначе, как Кýпина-Продавалова.

– Вам повезло – у вас есть способности к коммерции, – вздыхали они при встрече.

Никаких способностей Нина в себе не чувствовала. Со стороны казалось, что ей всё дается легко, именно поэтому ей завидовали, но никто не хотел знать, что Нина вставала в четыре утра и ехала за Башкировские мельницы, чтобы встретить крестьян с мукой; сама переваливала мешки, чтобы побыстрее управиться; по десять часов в день стояла за прилавком, разносила подношения в милицию, в санитарный отдел, в пожарную охрану… Тряслась от страха, заискивала, лишь бы враги были довольны и слишком ленивы, чтобы вредить ей. Этому завидовать? Или тому, что ее окружала не только колючая проволока большевистских декретов, но и стена глухой ненависти?

Нина знала, что соседи будут помогать друг другу в нужде и при этом проявят чудеса великодушия, но ей все желали провала, и чем грандиознее он будет, тем лучше: «Поделом! А то ишь, заворовалась!» Однако никто из них не желал сдавать членский билет и отказываться от права покупать еду в Нининой лавке. Это изумляло больше всего: откуда такая неблагодарность?

– Что я им сделала? – спрашивала Нина у дяди Гриши.

Тот усмехался в бороду:

– Ты им причинила много зла: ты ведешь себя неправильно и, как им кажется, преуспеваешь. Раз успех на твоей стороне, значит, им его не дождаться – они-то поступают по-другому. Так что, милая моя, готовься к тому, что тебя будут ругать за каждый чих и постараются насолить тебе при первом удобном случае, чтобы справедливость наконец восторжествовала.

– Ну и как мне быть?

– У тебя есть выбор: либо оставайся собой, либо превращайся в одну из них.

На самом деле Нина давно работала как машина с оборванным приводным ремнем: второстепенные колесики еще крутились, но самое главное безжизненно застыло.

Клим пропал.

Перед отъездом он поклялся, что обязательно вернется. Раз не приехал, значит, погиб: железнодорожная катастрофа, грабители, чекисты – могло приключиться всё что угодно. И наверное, Нина уже несколько месяцев жила одна. Когда она думала об этом, то физически ощущала, как внутри все проседает и крошится. Нельзя думать… Надо отвлекаться и набивать себя надеждами.

Соседи думали, что Нина счастлива, как будто торговля в захламленной лавке была пределом ее желаний. Они считали ее богатой, но почти всю прибыль от кооператива Жора относил неведомым людям – на Белое дело. Как Нине было жалко этих истертых, вылинявших рублей! Легко давать деньги, когда ты сразу получаешь результат… Но ее пожертвования пропадали бесследно, и Нина ночами не могла уснуть, думая о том, что ей надо ограбить собственную кассу, добыть поддельные документы и отправиться в Петроград на поиски Клима.

2.

Волга разлилась и затопила Ярмарку. Нина с дядей Гришей плыли на лодке между заколоченных торговых рядов. Мертвый город – загадочный и жуткий. Тишина вокруг такая, что слышен только плеск весел. Небо пронзительно-синее, воздух чистый – заводы стоят, да и печи мало кто топит.

Нина сидела на корме и с волнением вглядывалась в выцветшие за зиму вывески: «Товарищество российско-американской резиновой мануфактуры», «Музыкальная фирма Циммермана»… Не верилось, что совсем недавно здесь гуляла нарядная толпа, дамы с зонтиками выбирали персидские ковры и кружевные воротнички на выходные платья. Все было: хрустальный ряд, ягодный, меховой, жемчужный, галантерейный, мыльный… В Главном ярмарочном доме – ювелиры: от Фаберже до Лягутяева, с его уральскими самоцветами; дальше – Китайские ряды, Бразильский пассаж, мечеть с татарскими харчевнями, лоскутный ряд, иконный, хлебный, мясной, водочный… Большевики хотели все это уничтожить: советская власть и Ярмарка – понятия несовместимые.

Дядя Гриша уморился грести на ярком солнцепеке: на груди и под мышками его рубахи темнели пятна пота.

– С Ярмарки никогда товар полностью не вывозили, – отдуваясь, сказал он. – Больно дорого… Дешевле перетащить все в верхние комнаты да рассовать по тайникам – до следующего сезона. А чтоб воры не растащили, купцы вскладчину нанимали сторожей. Нам главное знать, где что лежит: сейчас охраны нет, а хозяева – кто арестован, кто в бегах.

Дядя Гриша уговорил Нину поехать с ним на добычу: ему кто-то доложил, что в игольном ряду есть лавка с неразграбленным тайником.

– Швейные принадлежности – первый товар на деревне, – сказал он. – За хорошую стальную иголку пять фунтов муки дают, а ножницы – и того дороже.

Нина сначала сопротивлялась:

– Дядь Гриш, это кража со взломом…

– Это самоснабжение, – рассмеялся он. – Нас правительство именно к этому и призывает.

В России расхищалось все: с дверей магазинов срывали пломбы, в вагонах просверливали стенки и полы. В монопольках муку держали на пару, чтобы она побольше весила; то и дело полыхали склады – перед ревизией служащие устраивали пожары. Апофеозом грабежа стали продотряды, которые советская власть направляла в деревни – отбирать у крестьян «излишки». Излишками считалось все – от хлеба в печи до семян.

Совестливые и щепетильные не могли позволить себе ничего, кроме горестных вздохов, а дяде Грише нужно было добывать деньги на восстание – любыми путями. Оставалось только удивляться, как быстро произошел сдвиг в головах: крали все, включая старую графиню Одинцову. Пару дней назад они с Фурией Скипидаровной утащили доску, оброненную на дороге красноармейским грузовиком, и премного были довольны своим преступлением.

В затопленной швейной лавке уже кто-то похозяйничал: двери были сорваны с петель, вокруг плавали щепа и обрывки бумаги. Дядя Гриша направил лодку прямо через выломанную витрину. Внутри – ничего, кроме пузырившихся рекламных плакатов на стенах.

Причалили к лестнице.

– Пойдем посмотрим, что наверху, – скомандовал дядя Гриша.

На втором этаже было пусто. Пахло отсыревшей штукатуркой и гнилым деревом, на потолке дрожали солнечные блики. Дядя Гриша прошелся взад-вперед по скрипучим половицам и начал простукивать стены. Но звук был глухой, самый обычный.

Нина поежилась – чужая лавка, пустой город…

– Пойдем, нет тут ничего.

Но дядя Гриша не сдавался:

– Мне верный человек сказал, что есть.

У стены стояла снятая с петель дверь – замок и ручки уже кто-то отвинтил. Дядя Гриша отодвинул ее:

– Сейчас еще этот простенок проверю.

Но и там ничего не оказалось.

– Вот черт…

Дядя Гриша отступил на шаг, задел ногой дверь, и та повалилась на пол. Тонкая фанера обшивки отскочила, и Нина ахнула: внутри все было заполнено коробочками с иголками.

– Я ж тебе говорил! – захохотал дядя Гриша.

Они перенесли добычу в лодку, но стоило им выплыть на Театральную, как со стороны Бетанкуровского канала появилась другая лодка.

– Стой! – заорали сидевшие в ней мужики. – Чего везешь?

Дядя Гриша налег на весла.

– Не отвечай им, – прошептал он Нине.

– Эй, говори добром, а то сейчас догоним – перевернем вас!

– Дядь Гриш, у них две пары весел…

Мужики вошли в раж:

– Подналяжем, братцы!

Их лодка стремительно неслась по сверкающей на солнце воде, уключины скрипели. Дядя Гриша опустил весла, покопался под сиденьем и, к ужасу Нины, вытащил из вещмешка пистолет.

Звук выстрела спугнул с крыш стаю чаек. Одно из весел преследователей было разбито. Мужики онемели от испуга и изумления.

– То-то же, – проворчал дядя Гриша, сунул пистолет Нине и снова принялся грести. – Следи за ними. Если приблизятся хоть на вершок – дырявь им лодку.

Но мужики уже скрылись за поворотом Макарьевской улицы.

– Откуда у тебя оружие? – спросила Нина, с опаской разглядывая пахнущий порохом пистолет.

– Откуда-откуда… – передразнил он. – Ну что ты его на себя направляешь?! Хоть на предохранитель поставь – он заряженный! Свяжешься с вами, с бабами… В следующий раз Жорку с собой возьму.

3.

Коробки с иглами свалили в заплечные мешки и перенесли на Гребешок. Уморились, запыхались.

– Кажется, от реки до дому рукой подать, а попробуй-ка полазь в гору, – сказал дядя Гриша, утирая пот. – Есть у вас какая-нибудь ветошь – иглы чистить? А то они небось все проржавели…

Дядя Гриша усадил Нину и Елену за работу:

– Эх, девоньки, столько мы всего наменяем на эти иглы! А то из денег в деревнях принимают либо золотые монеты, либо николаевские пятисотрублевки. А керенки годятся только сундуки обклеивать, скоро их на вес будут принимать: «Взвесьте мне фунт желтеньких и полфунта зелененьких».

В комнату постучала Фурия Скипидаровна:

– Нина, вас графиня зовет.

Свекровь всегда принимала Нину в спальне, половину которой занимала огромная высокая кровать. В углу помещался величественный киот с иконами: Софья Карловна была неистова в православии.

Когда Нина вошла, графиня что-то писала, сидя за бюро с золотистым чернильным прибором.

– Добрый вечер, – произнесла Нина. – Вы хотели со мной поговорить?

Софья Карловна кивнула:

– Я видела из окна, как Григорий шел между вами и Еленой. Передайте ему, что воспитанный человек должен идти со стороны мостовой, а не между дамами.

– Передам, – вздохнула Нина. – Я могу идти?

Графиня направила на нее лорнет. Ее глаза насмешливо сверкнули.

– Вы думаете, что хорошие манеры уместны только в мирное время? Напрасно. – Она вынула из ящика стола грязный конверт и протянула его Нине. – Вот, держите: я сегодня с утра была на почте, но забыла вам передать. Это письмо от Рогова.

Наверное, нечто подобное испытывают люди, сбитые взрывной волной: звуки и предметы отбрасывает в сторону, ты не можешь вздохнуть, не можешь пошевелиться и лишь через некоторое время приходишь в себя – совсем не там, где тебя застигло ударом.

Нина сидела в кресле, держа в руке конверт с надорванными марками на швах.

– С вами все в порядке? – донесся до нее голос свекрови. – Я видела, что письмо распечатано, но служащий на почте сказал, что они получили его в таком виде.

Нина кивнула. Вынула разлинованный листок…

Это было чужое письмо: какая-то женщина просила прислать ей парусиновые туфли и готовальню.

Нина взглянула на конверт: письмо было адресовано ей, адрес был написан рукой Клима.

– Письмо подменили! – в отчаянии воскликнула она.

Софья Карловна взяла у нее конверт:

– Действительно… Вы знаете, Анна Евгеньевна мне говорила, что все письма сначала проходят перлюстрацию в ЧК. Их распределяют по сотрудникам, а те, чтобы работы было меньше, многое уничтожают.

– Письмо подменили! – повторила Нина.

– Наверное, ошиблись, сунули не туда… Скажите спасибо, что оно вообще дошло. Чекисты изымают конверты, надписанные хорошим почерком и без ошибок, потому что думают, что это признак белогвардейщины. Но теперь вы, по крайней мере, знаете, что Рогов благополучно добрался до Петрограда. Судя по штампу, письмо отправили полтора месяца назад.

Нина вырвала у нее конверт:

– Какой обратный адрес?

Но кто-то поставил липкую чашку на угол и оторвал верхний слой бумаги, можно было разобрать только «Петроград» и номер квартиры.

ГЛАВА 19

1.

El cuaderno negro, черная записная книжка

Здесь и далее практически неразборчиво, все имена и названия обозначены инициалами.

Я отправил Нине восемь писем – ответа нет. Я стою на краю этой почтовой дыры в пространстве и заглядываю в ее пасть, как Данте заглядывал в воронку ада: очень может быть, что мы навсегда потерялись в ней.

Моя приятельница Дурга, богиня анкет и скоросшивателей, разбирает по косточкам мою душу – из научно-сакрального интереса. Ей ужасно любопытно, что скрывается под маской хмурого полуиностранца, и она, как вор-домушник, подбирает ко мне ключи:

– Представьте, что ваша жизнь – это картина: что бы вы на ней нарисовали?

Все уже давно нарисовано до меня. В XVI—XVII веках был в Голландии жанр натюрморта – Vanitas: в центр помещалась смерть в виде черепа, а по краям пустяки: игральные карты – знак азарта и удовольствий, кошель с деньгами (о, господи, как мне нужны деньги!), роза – символ любви, песочные часы – уходящее время. Все это на фоне руин и с бодрящей надписью в углу: «Суета сует и ловля ветра». Собственно, из этого и состоит мое житье-бытье.

Железнодорожные билеты иностранным гражданам не продают, в особенности репортерам, которые могут нашпионить и пропечатать в газетах очередную клевету на Советы. А у меня хватило ума обозначить в документах род занятий.

Я питаюсь в маленьких неважных столовых, живу в диванной у Хитрука. Над дверью нашей квартиры приколочен сшитый из кухонных занавесок флаг Аргентины – это в некоторой степени защищает нас от проверяльщиков, или мы думаем, что защищает, потому что невозможно понять, по какой причине они являются или не являются в гости.

Мудрый Хитрук посоветовал мне добыть для Нины пропуск в оккупированную немцами Малороссию. Все, кто с помощью взяток могут доказать свое украинское происхождение, бегут туда. Говорят, немцы навели в Киеве «образцовый порядок»: в первый же день мобилизовали баб с тряпками и велели дочиста вымыть загаженный вокзал. На советско-украинской границе брезгливый унтер хворостиной регулирует движение русской толпы. Хочешь попасть в оккупационную зону – изволь посидеть в карантине: все, зараженные тифом или дизентерией, должны умереть – тогда оставшиеся в живых смогут двинуться в путь. Но чтобы добраться до благословенного карантина, требуется паспорт с визой, который стоит тысячу двести рублей. Разрешение на выезд от ЧК – еще тысяча. Дяде Антону невероятно повезло проскочить в те дни, когда запаниковавшие чиновники готовы были брать, что дают, хоть смешные пятисотрублевые взятки.

С тех пор как я поселился у Хитрука, его газету трижды закрывали. В последний раз за частушки о балтийских моряках, которые в полном составе перебрались с кораблей на бал – то есть во дворцы, где теперь размещаются флотские учреждения. Оскорбление величества налицо, так что Борис Борисович пошел изведанной дорогой: его вызвали в дом № 2 по улице Гороховой, где раньше располагалась царская охранка, а теперь – Петроградское отделение ЧК.

– У революции отсутствует чувство юмора, – сказал он, вернувшись. – А это означает, что она дура.

На следующий день Борис Борисович отправился с жалобой по комиссариатам, в которых, кстати, заседают члены правления некогда славного Союза российских журналистов. Те только руками замахали: изыди, нечистая сила! Но Хитрук все-таки снова воскрес, получив разрешение на газету через подставных лиц.

– Страна жаждет настоящей прессы, и мы ее дадим! – заявил он.

Самая большая беда – у него не хватает средств. Благотворители, не видя ощутимых результатов, начинают ссылаться на трудные времена, реклама в газете запрещена, а продажи не окупают затрат. Божественная Дурга оказалась права: Россия куда больше нуждается в практических советах, нежели в критике Совета рабочих и солдатских депутатов.

Распространители газет – бывшие чиновники, потерявшие места во время великой забастовки, стоят на каждом углу и помимо печатных изданий продают революционные банты и самодельные зажигалки. Я посмотрел на ассортимент, поговорил с торговцами: для них невыгодно связываться с оппозиционными газетами – если издание закрывают, то милиция отбирает товар. Дохода с каких-нибудь «Анекдотов» или порнографических открыток гораздо больше, чем с творений Хитрука и его компании. В России пресса любого толка настолько дискредитировала себя, что ее покупают только преданные последователи. В большевистских газетах правды нет, а оппозиционная печать не может публиковать правду: во-первых, нет достоверных сведений – корреспондентские сети полностью уничтожены; а во-вторых, за правду можно угодить на Гороховую.

Пока большевики стесняются официально зажимать свободу слова и «буржуазные» издания прикрывают под предлогом, что в стране мало бумаги: мол, ее надо распределять в зависимости от того, чьи интересы представляет газета. Так как буржуазии мало, а рабочих много, то оппозицию надо лишить права высказываться. На уличных митингах то и дело появляются ораторы, заявляющие, что «в трудный для Родины час» нельзя критиковать правительство. Уж не знаю, кто они – нанятые агенты или болваны-добровольцы, которые считают, что «наше» по определению означает «правильное».

Хитрук негодует, переживает и пьет порошки от головной боли. Он уже не знает, как «будить народ»: что еще с ним надо сделать, чтобы тот пришел в себя и хотя бы попробовал защищаться?

Борис Борисович расспрашивал меня об аргентинской печати:

– Стало быть, ваш президент Иригошен гарантировал свободу прессы?

– Ну да. И первое, что сделала пресса, – начала его клевать.

– Вот бы нам таких политиков!

Я намекнул на то, что свобода прессы в Аргентине ограничена не законом, а волей влиятельных семей, которые владеют газетами, но было поздно: Хитрук уже решил, что рай на земле существует.

Он вынужден подчиняться большевикам: если газету окончательно прикроют, то без работы останутся два десятка человек. Кроме того, неуживчивый Борис Борисович может навлечь беду не только на себя: в его квартире то и дело ночуют скрывающиеся от милиции члены кадетской партии.

У меня стойкое ощущение, что даже Бог запутался в наших делах и подал в отставку: делайте что хотите. С упорством жука-скарабея я катаю навозный шарик из возможностей и денег – эдакий древнеегипетский символ солнца и жизни. Работаю у Хитрука внештатником. Все началось с того, что я предложил ему поместить на первой полосе мою статью с крупным заголовком: «Универсальные заменители колониальных товаров – чая, кофе и пр.», чтобы привлечь интерес к газете. Борис Борисович возмутился и сказал, что не станет менять направление с остросоциального на кухонное, но я убедил его, что трудно придумать более наглядную иллюстрацию к нынешним временам. Продажи сразу подскочили. Теперь у Хитрука распоряжения Совнаркома по левую сторону, а по правую – «Рожь и пшеница в зернах: что приготовить с использованием минимума дров?». Показательно и невинно – ни один цензор не придерется.

Помимо газет Хитрук издает мои воспоминания о босяцкой юности: рецепты тегеранских голодранцев, шанхайских кули и эмигрантов Буэнос-Айреса. Выходят они на прекрасной оберточной бумаге, без обложки, отлично продаются, и, по слухам, от которых млеет тщеславное сердце автора, мои брошюрки бережно хранят и передают от отца к сыну.

Целыми днями я сижу у Дурги в швейцарской и перевожу казенные чернила на бессмертную рукопись «Поваренная книга неунывающего интеллигента». Я расспрашиваю гостей Хитрука об их способах выживания; Дурга ставит условие посетителям домоуправления: справка в обмен на толковый рецепт. У меня набралось больше десятка различных способов приготовления селедки – без жиров и овощей.

Я диктую, Дурга печатает на машинке:

– Мучная каша. Залить кипятком полстакана ржаной муки и мешать, пока не разобьются комочки.

Расхлябанный «Ундервуд» гремит, на столе подскакивают скрепки и крышка от курильницы.

– А потом? – останавливается Дурга.

– Всё, каша готова.

– Может, сахарину еще?

– Буржуйка выискалась! Ржаная мука и так сладкая. Хотя соль не помешает.

Я хожу в Публичную библиотеку и извлекаю из пыльных томов сокровенные знания: «Полезные растения и грибы нашей губернии». Для бедных мы печатаем «Суррогатный хлеб и допустимые примеси в нем», для богатых – «Леденцы, помадки и сухаро-сахар». Моя гордость и отрада: «Способы домашней выгонки» – так целомудренно называется пособие по изготовлению самогонных аппаратов. На очереди двухтомник по двенадцать страниц на книжку: «Радости влюбленных» и «Средства предохранять себя от беременности».

В мае я официально превратился из принца в нищего: большевики выпустили декрет, отменяющий право наследования – папенькино имущество перешло в достояние республики. Но я все-таки являюсь владельцем маленькой коробки из-под конфет, внутри которой спрятаны гонорары, полученные от Хитрука. Я берегу ее как зеницу ока и ношу в нагрудном кармане, который застегивается аж на три крючка.

Я обедневший царь Кощей, я чахну над златом и все еще надеюсь унести свою Василису в тридевятое царство, где ее не достанет богатырь-народ, которому лишь бы украсть чужую жену. Он, бедняга, именно так понимает молодецкую удаль.

Телеграммы от граждан не принимаются – кабель занят правительственными сообщениями. Послать в Нижний Новгород гонца, чтобы разузнал, что там и как? Потратить на это драгоценные банкноты, пропахшие давно съеденным, дореволюционным шоколадом? Но я должен торопиться, должен достать украинские документы до того, как большевики опомнятся и прикроют эту лавочку.

Насколько Дурга счастливее меня! Она верит гаданиям и способна работать на хорошем предзнаменовании, как фонарь на батарейке. А если заряд иссякнет, она тут же наново раскидает карты: что-нибудь приятное да выпадет.

Впрочем, и я много недель подряд работаю на иллюзиях. Каждую ночь, ложась спать в хитруковской диванной, я отодвигаю в сторону свое привычное не-бытие и наполняю комнату отблесками моей чудесной, страшной, невозможно счастливой зимы.

Освещенная двумя огарками ванная комната; в колонке тлеют угли. Нина хочет умыться, и я напрашиваюсь к ней в помощники. Встаю за ее спиной так, чтобы видеть в зеркале и себя, и ее. Опускаю руки в нагретую воду, провожу ладонями по ее лицу. Капля течет у нее по шее, Нина пытается вытереть ее, но я не даю. Целую эту каплю, потом излучину волос на затылке…

Кажется, что не ценил всего этого… или ценил, но не в полную силу. А теперь уже поздно: земля раздалась, и моя любовь провалилась в трещину. Я не знаю, где Нина, что с ней, жива ли она вообще? Я не знаю, правильно ли я делаю, оставаясь в Петрограде и пытаясь добыть документы. Борис Борисович говорит: «Будь у меня деньги, я бы дал вам всю сумму сразу, но вы же видите, сколько людей приходится кормить. Не отчаивайтесь. Все будет хорошо».

А отчаяние, признаться, нередко заглядывает в мою диванную. Иногда мне кажется, что уже поздно и ничего не вернуть.

2.

Клим и Хитрук ехали в типографию. Белая ночь, трамвай, хрипящий, как загнанное животное, усталая нежность к прóклятому городу, к сонным, но всегда готовым к отпору пассажирам. На стенах домов – многочисленные афиши о танцах, в том числе в бывшем Дворянском собрании. На ажурных перилах Николаевского моста – мальчишки-рыболовы.

Петроград немного похож на Буэнос-Айрес – те же прекрасные архитектурные излишества, прямые улицы и ощущение Большой воды где-то рядом. И еще – привычная жажда чуда, которое наконец изменит твою пропащую жизнь.

Вагон потряхивало на поворотах: с одной стороны дремал, взявшись за поручень, Борис Борисович, с другой – старуха о чем-то шепталась с Богом. На сиденье – икающий матрос, любитель ювелирного искусства, судя по брошкам, которыми вместо пуговиц был застегнут его бушлат.

В последнее время Клим все чаще ловил себя на нелепом, диком дежавю: всё это уже было с ним.

Он как-то говорил Нине, что жертвам и обязательствам не место в личной жизни и отношения надо сохранять лишь до тех пор, пока они приносят удовольствие. Врал, конечно, повторяя давно придуманную формулу самозащиты. Но на это у него были свои причины.

Клим никогда не рассказывал Нине, как он попал в Аргентину: слишком унизительной казалась та история. Ему было двадцать лет, он жил в Шанхае и был влюблен в китайскую танцовщицу по имени Джя-Джя. Англичанин, хозяин компании, где служил Клим, узнал, что тот собрался жениться на цветной, и поставил вопрос ребром: в его фирме не место тем, кто забывает о чести белой расы. Клим послал его к дьяволу, но в тот же день полиция Международного поселения арестовала его и силком посадила на уходящий пароход. Расисты платили капитанам судов за вывоз из Китая влюбленных ренегатов, чтобы у туземцев даже мысли не возникало о том, что они могут породниться с белыми.

Оказавшись в Буэнос-Айресе, Клим из сил выбивался, чтобы поскорее скопить деньги на обратный билет. Старался быть ироничным зубоскалом, посмеивался над собой и обстоятельствами, а на самом деле сходил с ума от тоски и злости на судьбу.

Вскоре ему прислали телеграмму: Джя-Джя устала ждать и нашла себе новую любовь – поближе и побогаче.

Клим помнил холодную мглу внутри, когда он точно так же, как сейчас, ехал в вагоне и пытался собраться с мыслями. По мышцам проносились судороги, пальцы так крепко стискивали поручень, что рука потом ныла недели две.

Он опять загнал себя в ту же ловушку и невольно боялся повторения. У любой женщины есть инстинкт – вить гнездо. Если мужчина не может обеспечить условий для этого – по любым причинам, – она разочаровывается: не столько в нем как в человеке, сколько в жизни вообще. И тогда ей хочется все поменять, взять и сломать привычную схему.

Если Нина не дождется Клима, ее не в чем будет упрекнуть. Он обещал ей помощь, а сам бросил одну в обезумевшем городе. Кому какое дело, что он выкручивает себе руки, чтобы спасти ее? Важен результат: если ты не можешь справиться с задачей, то ни на что не претендуй. Живи один и довольствуйся временными подружками, которые не вызывают в душе ничего, кроме жалости и досады. Никого другого ты не заслуживаешь.

Клим сразу не женился на Нине потому, что никогда не думал о формальностях как о чем-то значительном. Их любовь казалась такой естественной – кому и что еще надо доказывать? Только перед отъездом он понял, насколько важен был для Нины официальный брак.

Клим опять поймал себя на мысли, что ее нельзя судить по себе. Он был обитателем мегаполисов, равнодушным к соседским и родственным связям, а она всю жизнь провела в небольшом городе, в котором все держится на том, что о тебе думают кумушки в соседних дворах.

«Ты никогда ничего в ней не понимал. Если она бросит тебя, так тебе и надо – за твою беспечность, за неумение смотреть вглубь, за отсутствие здравого смысла».

Клим корежил нервы сомнениями, надсаживался, а потом все равно делал то, что задумано: ехал с Борисом Борисовичем в типографию, проверял оттиски – и надеялся, что всё не зря.

3.

В типографии было сыро, тесно и накурено. Станок в таком виде, будто его вынесли из исторического музея: он печатал только одну полосу и приводился в действие колесом-штурвалом.

Узкоплечий лысый старик колдовал над наборными кассами. Борис Борисович готов был на него молиться: когда-то тот служил в синодальной типографии, а это многое говорило о грамотности и внимательности.

На завтра у Хитрука была заготовлена «бомба»: вопреки мольбам редколлегии, он решил опубликовать отчет о выборах в местные Советы – по всей России опять побеждали меньшевики и эсеры.

– Люди не хотят большевиков! – заверял он метранпажа.

Тот усмехался:

– Эсеров и меньшевиков они тоже не хотят. Только голосовать больше не за кого – вашу-то партию к выборам не допустили. Впрочем, вы бы все равно проиграли: народ в каждом, кто носит галстук, видит сытого богача, хотя у иного крестьянина денег куда больше.

Дверь распахнулась от сильного удара, и в типографию ворвалась толпа военных:

– Встать к стене! Руки вверх!

Отпечатанные номера газеты конфисковали, матрицу уничтожили, набор рассыпали. Типографию реквизировали для нужд культурно-просветительского отдела.

Во время ареста Борис Борисович хорохорился:

– Отлично, на Гороховую на автомобиле поедем! – Но в машине все же горестно шепнул Климу: – Доигрались… Больше газеты не будет.

Клим не ответил. Во время обыска у него изъяли коробку с деньгами.

До следующего вечера их продержали в унылой комнате, похожей на больничный покой. Потом всех вместе вызвали к следователю, который был давно знаком с Хитруком.

– Поймите, Борис Борисович, если вы будете вредить советской власти, мы вас накажем. Вы сами понимаете: журналисты, издатели и писатели – это мыльные пузыри, калифы на час. Как бы беспощадно вы нас ни громили, мы закроем газету, и все – нету вас.

Работникам типографии велели на следующий день явиться на службу, а Климу – выметаться из страны в двадцать четыре часа:

– Вы для нас лицо нежелательное.

Следователь был мудр, милосерден и безукоризненно вежлив. После того как были оформлены протоколы, он даже раскланялся с арестованными:

– Всего хорошего. Я вас больше не задерживаю.

Клим сунул в карман паспорт с аннулированной визой.

4.

Когда они добрались до дома, Борис Борисович тут же засел за телефон:

– Передайте Ивану, чтобы ехал на дачу!

Клим подошел к окошку, прижался лбом к холодному стеклу.

Надо устроить себе раздвоение личности. Вот есть «Я номер один» – ему впору выброситься с пятого этажа. А есть «Я номер два» – спокойный и невозмутимый небожитель. Первому надо отдать все несчастья, второму – все силы. Второй смотрит на первого с высоты, сочувствует ему и во всем помогает. Второй – это и есть Клим Рогов. А первый – любимый домашний зверь, о котором надо заботиться. Убеди себя, что это так, иначе свихнешься. Запомни: это все происходит не с тобой.