Текст книги "Аргентинец. Роман о русской революции 1917 года"

Автор книги: Эльвира Барякина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Скинуть большевиков и есть самое трудное дело. Ругать их, придумывать, как надо по-новому обустроить город, – на это Нина была горазда. Но как поверить в то, что и от тебя зависит ход событий? Если арестуют – выдашь с перепугу дядю Гришу? Расскажешь все, что тебе известно, лишь бы пощадили – не избили и не изнасиловали?

Можно, конечно, не браться за самое трудное и надеяться, что все свершится по щучьему велению. Но тогда не жалуйся, что жизнь потеряла смысл, а ты сидишь в темном углу и боишься лишний раз выйти на улицу. Не оплакивай в бессильной злобе сгоревшую усадьбу… На что замахнулась, то и получила.

– Дядь Гриш, я не буду ждать до завтра, – сказала Нина дрогнувшим голосом. – Я согласна. И вот еще что: Ефимка сказал, что ты золотом интересуешься. Вот… – Она выложила на стол гробик на цепочке и одно за другим сняла свои кольца. – Это мой вклад.

4.

Жора с Еленой до вечера простояли в очереди перед острогом, чтобы передать посылку для Багровых. Свидания были запрещены. Все, чем питались арестованные, приносили родственники; все, что жрали конвоиры, кралось из этих передач.

Жора страдал, злился.

– Купцы не должны были идти на уступки! – шептал он. – Большевики поняли, что пиратская тактика работает: теперь арестам конца-края не будет!

Елена бросила на него негодующий взгляд:

– Значит, им надо было пожертвовать собой, чтобы ты мог спать спокойно?

Жора замолчал, нахохлился. Стояние в тюремных очередях вытягивало из него все силы, но отпускать Елену одну он не имел права.

Когда они вернулись домой, Нина сначала отчитала брата за то, что он не бережет горло, и только потом объявила, что к ним приехал дядя Гриша. Жора обрадовался, кинулся с ним обниматься; ему хотелось говорить, задавать вопросы, но голос совсем пропал.

– А ну марш в постель! – велел тот. – Тебе сестра сейчас липового цвета заварит.

Но когда Нина с Еленой ушли на кухню, он сам подсел к Жоре на кровать. Покосился на сваленные на тумбочке книги:

– Нина говорит, ты из гимназии вылетел. Чем занимаешься?

– К экзаменам готовлюсь, – прошептал одними губами Жора.

– В университет? Не примут.

Жора и сам знал, что не примут, но все равно надеялся на чудо.

– По документам ты не граф, а мещанин, – сказал дядя Гриша, – так что на следующий год ты, милый мой, будешь проходить восьминедельную военную подготовку. А если большевики объявят принудительный набор в Красную армию, то пойдешь в солдаты.

Жора молчал.

– Все еще мечтаешь дипломатом сделаться? – продолжал бессердечный дядя Гриша. – Они, брат, нужны тогда, когда в стране есть законы и законное правительство. Лучше записывайся на курсы медработников при Мартыновской больнице. Ты уже взрослый парень, так что буду говорить с тобой начистоту…

Дядя Гриша сказал, что после немецкого наступления большевики поняли: без регулярной армии им не обойтись. Кремль призвал на службу бывших офицеров – именно для этого их ставили на учет. За военспецами тщательно следили, пугали арестами и подкармливали пайками. До тех пор пока большевики занимались развалом вооруженных сил и делали ставку на полубандитские «красные отряды», офицерство было против них, но теперь многие считали, что дело военных – не политика, а защита Отечества, каким бы оно ни было.

– Да как же?.. – прошептал Жора.

Дядя Гриша развел руками:

– А вот так. У всех семьи, которые надо кормить. Военные привыкли подчиняться приказам и не лезть поперек батьки в пекло. Я со многими разговаривал: они бы и рады скинуть большевиков, но не видят, кто сможет потянуть такое дело. А себя они чувствуют мелкими щепками, которые куда вынесет, туда вынесет.

С трудом, со скрежетом, но большевики заново создавали армию. Когда у них появится реальная военная сила, бороться с ними будет в тысячу раз труднее. Действовать надо сейчас.

– Мы отправляем добровольцев на Дон к генералу Алексееву и готовим выступление здесь, – проговорил дядя Гриша, искоса поглядывая на дверь.

Сердце Жоры забилось.

– А в других городах?

– Там тоже свои люди: в Москве, в Рязани, в Астрахани… Как только дороги подсохнут, будет война. – Дядя Гриша поднялся. – Ты меня понял насчет курсов? Вот и славно: нам потребуются медики. Выздоравливай!

ГЛАВА 17

1.

Варфоломей Иванович Саблин нашел подработку – по вечерам читал лекции по общей анатомии. Домой возвращался поздно, чуть живой от усталости, но это было для него спасением. Если изматывать себя до предела, если целый день забивать голову делами, можно хоть ненадолго забыть о Любочке, блуднице-отступнице, проклятой стерве, любимой жене.

Тяжело припадая на покалеченную ногу, Саблин брел к себе в кабинет, зажигал лампу под матовым колпаком и открывал старую конторскую книгу с ломкими, пожелтевшими у краев листами, чтобы написать очередной план лекции.

Входила Мариша с ужином, ставила поднос на скатерть, затканную выпуклыми белыми цветами. Саблин покорно ел, не выпуская из руки самокрутку.

Каждый раз Мариша приносила новую чашку: в буфете их хранилось великое множество – все подарки больных. Когда-то у Саблина была любимица с голубым ободком и золотой надписью «В день ангела от жены». Он расколотил ее о стену, когда главврач, Илья Николаевич, сказал ему, что встретил на улице Любочку, она держала под руку солдата – крепкого, красномордого, в порыжевших сапогах и заплатанном френче.

– Я решительно не понимаю и осуждаю! – возмущался Илья Николаевич. – Как вы это позволяете? Ну хорошо, падение нравов, революционные времена… Но ведь дело кончится тем, что этот молодчик однажды пырнет ее ножом… Вы помните, вам привезли дамочку из кафешантана? Та же история.

– Если Любовь Антоновна попадет ко мне на операционный стол, я ее зарежу, – глухо сказал Саблин.

Илья Николаевич в изумлении примолк.

– Ну, знаете ли… Будете такие вещи говорить, я отстраню вас от работы.

Саблину было все равно: его как будто снова полоснуло осколком под коленом, по артерии, – жизнь вытекала из него, только теперь некому было остановить кровь.

Единственным человеком, чье общество радовало Саблина, был его ученик Жора Купин. Варфоломей Иванович крайне удивился, когда узнал, что тот решил стать медиком. Раньше Жора грезил тайнами дипломатии, а теперь с упорством занимался в анатомическом театре и делал вид, что его не смущают ни тяжелый запах, ни столы с трупами. Несколько раз он присутствовал на операциях и при этом умудрялся не только все подмечать, но и болтать с сестрами о сливочном масле и ценах на пшено. «Наш человек», – улыбнулся про себя Варфоломей Иванович.

Саблину было неудобно говорить с ним о чем-то другом, кроме медицины. Только однажды он спросил:

– О Рогове что-нибудь слышно?

Тот покачал головой:

– Нет.

Саблин хотел узнать, как поживает Нина, но так и не решился задать вопрос. Она была подругой Любочки и, кажется, покрывала ее. Наверняка и она считала Саблина «ограниченным, черствым, зацикленным на себе фанатиком». Именно так заявила ему жена, когда он потребовал объяснений.

Для Саблина это было ударом: он привык, что если не все, то многие относятся к нему с уважением и симпатией. И вот получи – оказалось, что он «эгоист, не способный на глубокие чувства».

Варфоломей Иванович стал сомневаться в себе и в других: приглядывался, прислушивался – неужели все видели его в таком свете, а он даже не осознавал этого?

– Ты обсуждал со мной только то, что интересует тебя, – презрительно бросила Любочка. – Я уже слышать не могу про кишечных бактерий! Ты никогда не думал обо мне!

Саблин напомнил ей, что как раз на прошлой неделе он предложил ей покупать молоко у одной женщины, которая держит корову. Это было бы полезно для здоровья.

– Да пошел ты к черту со своей коровой! – огрызнулась Любочка и ушла, хлопнув дверью.

Леденея, Саблин спросил на следующий день:

– Ты хочешь развестись со мной?

Любочка кивнула, но больше они к этой теме не возвращались. Жили каждый в своей комнате, говорили друг другу «доброе утро» и «добрый вечер». Саблин клал деньги на комод, Любочка их подбирала и делала так, чтобы в доме была еда. Где она пропадала целыми днями, Саблин не знал и не хотел знать, потому что, если представлял жену в объятиях другого, ему, «не способному на глубокие чувства», хотелось воткнуть себе скальпель между четвертым и пятым ребром.

2.

Однажды после лекции Жора подошел к Саблину:

– Варфоломей Иванович, у меня к вам поручение…

С тех пор и началась их незаметная дружба. По словам Купина, по всему городу была рассредоточена сеть верных людей, которые помогали делу восстания. В тайниках хранилось оружие, в подвалах заброшенных фабрик офицеры обучали стрельбе вчерашних гимназистов.

Варфоломей Иванович мог только удивляться: откуда у семнадцатилетнего юноши столько решимости и отваги? В его возрасте Саблин и его друзья увлекались рыбалкой и коллекционированием марок, а Купин и его приятели были людьми совсем иного толка: поджарые, воинственные, непреклонные. Вся молодежь сходила с ума: никогда раньше Саблин не видел такого количества юношей и девушек, готовых к драке – как за свободу, так и за место в трамвае. Что тут первично: войны и революции возникают благодаря тому, что народилось особое задиристое поколение, или молодежь приспосабливается к тому, что есть, и учится грызть и огрызаться?

Саблина восхищала их смелость, а зачастую и жертвенность, но насколько страшно было думать о том, что им совершенно не свойственно сочувствие к ближнему! И у красных, и у белых общее преобладало над частным, доброта приравнивалась к слабости, настороженность и недоверие – к воинскому долгу.

Саблин как-то спросил Жору:

– Какой вы видите Россию после победы над большевиками?

Тот сказал, что первым делом надо судить и расстрелять чекистов и всех тех, кто был причастен к грабежам и насилию. Восстание обещало быть кровавым.

– Хорошо, – кивнул доктор, – а что потом?

– Потом будет Учредительное собрание, которое и решит, по какому пути идти дальше.

Опять двадцать пять: простодушное желание поменять слагаемые местами. Откуда-то из народных, прости господи, глубин должны появиться мудрецы, которые приведут всех к счастью. А что, если нет никаких мудрецов? Кто попадет в это Учредительное собрание? Сельские счетоводы, пролиставшие за всю жизнь три десятка книг, из которых половина – романы Вербицкой ? Что они могут знать об экспортных и импортных операциях? О налогообложении, кредитовании и военном деле? Как без этих знаний можно управлять страной и находить верные решения? Варфоломей Иванович со своим высшим образованием и немалым жизненным опытом не взял бы на себя такую ответственность. Но из двух зол приходилось выбирать меньшее: он согласился помогать заговорщикам и добывал для них лекарства и перевязочные материалы.

3.

Вернулась «проклятьем заклейменная» Любочка. Саблин почувствовал, как с левой стороны под реберным хрящом что-то противно заныло. Она поговорила с прислугой, потом отправилась на кухню – он все слышал или, может, чуял обострившимся до предела слухом. В доме Саблина постоянно висел вопрос: «А что дальше?» Как быть, если ты знаешь, что у Любочки есть любовник – поганый негодяй, вор с немытыми лапами? Она бы ушла к нему, да только он жил в казарме – куда ей там приткнуться?

Легкие шаги…

– Все работаешь? – Любочка заглянула в кабинет, и Саблин ощутил цветочный запах ее духов.

Он ничего не ответил и принялся выводить по-латыни слова римского философа Боэция: «Величайшее несчастье – быть счастливым в прошлом».

Любочка села в кресло. Саблин не смотрел на нее, только следил краем глаза за ее отражением в стеклянной дверце книжного шкапа. Она сняла с подола приставший волос, взглянула на него на свет:

– По мне не разберешь, то ли я седеть начала, то ли все еще в порядке. Знаешь, где я сегодня была?

– М-м?..

– На заседании женской ячейки. Решали, как нам строить пропаганду среди работниц, ведь у большинства ужасно низкая самооценка. Заговариваешь о рабстве в браке, о талантах, загубленных горшками и кастрюлями, а тетки смотрят на тебя непонимающе. Советская власть освободила их от уз церковного брака, дала право на свободный развод, а они считают, что так только хуже: теперь мужчины могут наделать детей и преспокойно исчезнуть.

Любочка замолчала, ожидая ответа Саблина, но он продолжал вычерчивать латинские фразы: «Мы всегда стремимся к запретному и желаем недозволенного» (Овидий, «Любовные элегии»).

– Вообще в женском вопросе царит полная неразбериха, – вновь подала голос Любочка. – Слышал, в Саратове кто-то выпустил Декрет о национализации женщин? Но это еще что! Во Владимире создали Бюро свободной любви и велели всем женщинам от восемнадцати до пятидесяти лет регистрироваться, чтобы мужчины могли выбрать себе даму сердца. В интересах государства, разумеется.

– Ты-то что возмущаешься? – не выдержал Саблин. – Сама говорила, что при коммунизме семья отомрет. А чтобы все не выглядело банальным развратом, можно диспуты устраивать с чумазыми тетками…

Саблин был готов к тому, что Любочка накричит на него, но она лишь рассмеялась:

– Хочешь, я объясню тебе, что происходит? Представь себе сотни тысяч глубоко несчастных людей – по разным причинам: кто страдал из-за своей национальности, кого бедность заела, кого тщеславие замучило, у кого семейная жизнь не сложилась… И вдруг эти люди получили такую власть, о которой даже не мечтали. Делай с ней что угодно! Но оказалось, что они умеют только рушить старое, а строить новое не умеет никто. У них нет опыта, понимаешь? Они тыкаются туда-сюда, делают ошибки, им нужно время, чтобы встать на ноги, но публика уже свистит и требует, чтобы они убирались со сцены.

– Народ не может ждать, пока большевики научатся управлять государством! – вспылил Саблин. – Мы, понимаешь, мы умрем от голода и болезней!

– Не умрем, – спокойно сказала Любочка. – Там, на кухне, корзина. Я принесла хлеба.

– Откуда?

– Меня назначили заведующей столовой при губернском военкомате. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит.

4.

Любочку все осуждали: она променяла семью и друзей на сильного мужчину с партбилетом в кармане заплатанного френча.

Она долго шла к перерождению, втайне мечтала о любовнике, но на самом деле боялась и не хотела измены. Клим своим появлением лишь подчеркнул, насколько все плохо в ее жизни. Любочка из последних сил цеплялась за Саблина, тормошила его, пыталась намекать, что скоро все рухнет. В день ее рождения он встал из-за праздничного стола и ушел к себе писать письмо московскому коллеге, с которым он давно спорил о катетерах и зажимах. Вечером торжествующий Саблин сообщил жене, что ему пришел в голову великолепный аргумент и его надо было срочно взять на карандаш.

Любочка проплакала всю ночь, а утром отправилась гулять в Александровский сад – мрачный, сырой, с обдерганными ветром деревьями. Мимо прошел какой-то господин и, приподняв шляпу, поклонился:

– Чудесный денек, сударыня! Вы прекрасно выглядите!

Любочка остановилась, пораженная: она еще кому-то может нравиться?

Господин исчез за поворотом, а Любочка вдруг поняла, что больше не боится развода и вытекающих из него безденежья и одиночества. Для нее гораздо страшнее, если все останется так, как есть.

Черт возьми! Она молода и привлекательна и расходует свои лучшие годы на Саблина, которому нет до нее дела! В этом городе живет сто тысяч человек – не может такого быть, чтобы среди них не нашелся кто-то, с кем она будет счастлива.

Саблин, конечно, обвинит ее в неблагодарности и предательстве, но со временем он поймет, что это было верное решение. У него другой темперамент, другие интересы, и они с Любочкой не подходят друг другу. В этом нет ничьей вины; ему надо найти себе нянечку без затей, которая будет сдувать с него пылинки и с восторгом слушать истории о завороте кишок. Ему ведь тоже несладко, когда он видит дома вечно страдающую жену…

Когда Любочка вернулась на Ильинку, то заметила у крыльца человека в солдатской шинели. Он затоптал окурок и широко улыбнулся:

– Я два часа вас тут поджидаю. Замерз как собака, но думаю, ладно, все равно дотерплю, пока Любовь Антоновна не вернется.

Как и было обещано, Осип подарил Любочке целый мир.

Он был умный, жадный до знаний, страстно мечтающий. Он гордился ею так, будто ему на руку села жар-птица. Любочка была зримым символом того, что все получится – у него и у миллионов других мужиков.

Осип так и называл себя – «мужик», что бесконечно смешило Любочку.

Он родился в селе Чукино Балахнинского уезда. У его матери от работы были такие шершавые ладони, что они цеплялись за волосы, когда она гладила детей по голове. Отец пил и бил, а когда бывал трезв, любил всех удивить: однажды после удачного базара привез Осипу новые сапоги.

– Глянь, как блестят! Береги – других у тебя не будет: мы народ, для лаптей рожденный.

Осип надевал сапоги только летом и только в праздники, в церковь. Из дому выходил босиком, а у паперти вытирал ноги о траву и в храме стоял обутым.

Поп научил его грамоте, и Осип читал все без разбору – от Псалтыри до Ната Пинкертона .

– Керосину на тебя не напасешься! – ворчал отец.

– Ты б поменьше читал, а писал побольше, – вздыхала мать. – Будешь волостным писарем – все уважать станут, все подарки понесут. Летом будешь на самокате кататься, в штанах в полоску.

Как самого способного из детей, Осипа определили в земскую школу. Там была учительница их городских – молоденькая, красивая. Осип говорил, что Любочка очень на нее похожа. Сначала она оскорбилась (как так – он еще сравнивает ее с кем-то?!), а потом поняла: для Осипа это высшая похвала. В его детстве ничего не было лучше той учительницы.

– А еще у нас на стене висела карта, – рассказывал Осип. – Я три года на нее смотрел и все мечтал поехать в город Изюм. Нам отец раз в год привозил с Ярмарки фунт белого хлеба с изюмом – я думал, его делают в тех краях.

В двенадцать лет Любочка играла в куклы, ездила в Кисловодск и писала нескладные стихи о любви к Климу. А Осип в том же возрасте клепал раскаленные гайки на Сормовском заводе – по десять часов в день. Мастер таскал его за уши и бил кулаком в лицо; один раз так толкнул, что Осип с размаху ударился о край железной тачки: через всю его мускулистую спину тянулся рваный шрам.

Если маленькая Люба видела, как возчики бьют своих кляч, она поднимала визг на всю улицу:

– Ne battez pas votre cheval! Je dirai à papa! – Не бейте вашу лошадь! Я скажу папе!

Отец подходил к возчику, давал ему гривеник, и истязание прекращалось. За Осипа не вступался никто. Когда он лежал на стружках под верстаком, весь трясущийся от лихорадки, мастер тыкал его носком сапога:

– Ну что, когда подохнешь?

Любочку с детства отгораживали от этого страшного раскаленного мира; она презирала и боялась его, как нормальный человек презирает и боится опасных сумасшедших. В какой момент рухнули столь тщательно выстраиваемые преграды? Как это вообще оказалось возможным?

Наверное все началось с того, что Любочка ненароком раскрыла тайну мадемуазель Эммы. Хрупкая и изысканная, словно статуэтка времен Людовика XV, она страдала от бессоницы. По ночам она пила чай с бисквитами и сыром; из угла появлялась мышка, забиралась на стол и ела прямо из рук гувернантки – неслыханное нарушение порядка! Но сквозь дверную щель Любочка видела не только это. К мадемуазель приходил Данила-истопник, огромный лохматый мужик в валенках и пропахшей смолой чуйке. Он приносил ей леденцы на палочке, моток шерсти для вязания или фунт ее любимого кофе. Дрожа от страха быть пойманной, Любочка слушала их полурусские-полуфранцузские разговоры. Ее смешило то, что они говорили громче, когда не понимали друг друга, и в особо запутанных случаях жестикулировали, как глухонемые.

Они обсуждали полную ерунду: что подавали на ужин у соседей и кого из прислуги наняли, а кого выгнали. Бесконечные безобидные сплетенки, которые превращались в ритуал, полный скрытых намеков, восторга и ожиданий. Любочка не понимала, как мадемуазель Эмма, обожающая поэзию Верлена , тонко чувствующая, нетерпимая к любым проявлениям пошлости, могла полюбить косматого Данилу. Но это была любовь: смущенная, сдержанная, с быстрыми взглядами и обмирающим сердцем. Если Данила не приходил, мадемуазель Эмма целый день была сама не своя: жаловалась на мигрень, совала Любочке книги: «Почитай, детка, что-нибудь», сердилась на всех, даже на путавшегося под ногами кота.

Однажды Любочка с насмешкой отозвалась об однокласснице:

– Таня никогда не знает урока. Оставила, раззява, учебники в трамвае, а новых не купить – ее родители в разводе, и у мамаши нет денег.

Мадемуазель Эмма сказала, что снобизм – это неотъемлемая часть жизни богатых: снизойдешь до простых людей, и выяснится, что ты ничуть не лучше. Как такое допустить? Но если отгораживаться ото всех снобизмом, то так и проведешь жизнь не в большом красочном мире, а в непроницаемом золотом ящике.

И Саблин, и отец, и все Любочкины прежние друзья считали себя высшим обществом – как куры из «Гадкого утенка». Им бесполезно было доказывать, что Осип – это не картонная фигура злодея, олицетворяющая собой все несчастья и пороки. Они заранее не могли простить Любочке предательства.

– Я думал, что ты любишь Варфоломея, – с досадой сказал Антон Эмильевич, узнав о романе дочери.

Любочка ответила, что у нее очень развито чувство взаимности, и если Саблин не испытывает к ней ничего, кроме приятельского расположения, то и она отвечает ему тем же.

Отец перетирал стекла пенсне, хрустел пальцами.

– Я понимаю, что Осип может быть полезен при нынешних обстоятельствах, но…

Любочка страстно объясняла, что Осип вышел из самых низов и всего добился сам; ему был неведом дух стяжательства: он не искал выгоды для себя, он хотел, чтобы люди его класса – забитые, замученные непосильным трудом – жили достойно.

Но Любочка не могла сказать отцу главного: она годами молила Саблина помочь ей – дать понять, что он ценит ее как женщину, как интересного собеседника, как родное существо. Он отстранялся от ее бед и тем самым подчеркивал: «Ты меня не интересуешь». После ссоры с Климом она была в таком отчаянии, что готова была пойти за кем угодно, лишь бы чувствовать себя любимой.

Все совершилось само собой: Осип слишком настойчиво ее преследовал. Как Любочка могла устоять, если именно об этом она и мечтала?

Она находила в Осипе все новые и новые достоинства. Он был мастер на все руки: в казарме построил сушилку для портянок, которая опускалась, чтобы их было удобнее развешивать, и поднималась, чтобы тряпье не мешало на проходе. На полковой кухне он сделал холодильный шкап для хранения провизии – в нем всегда поддерживалась одна и та же температура.

– Вот это мое главное удовольствие и есть, – говорил Осип. – Сложить из груды хлама что-то хорошее, были бы нужные детали под рукой.

Наверное, в жизни было все то же самое: если хочешь нового, запасись новыми «деталями» – слушай незнакомых людей, впускай свежие идеи, всеми силами расширяй границы своего мирка. И тогда произойдет чудо.

Но кому что можно было объяснить? Нине? Клим, как и следовало ожидать, бросил ее и уехал в Буэнос-Айрес, и теперь бывшая графиня Одинцова торговала луком в кооперативной лавке. Наверняка она винила в этом не себя, а «проклятых большевиков». Любочка жалела ее, но не могла заставить себя с ней встретиться.

У всего, в том числе и у дружбы, есть начало и конец.

Она познакомилась с Ниной в госпитале, куда Софья Карловна пригласила молодых женщин из приличных семей – резать марлю на бинты. Но вскоре Нина бросила ножницы и заявила, что это глупо – тратить целый день на труд, с которым резательный станок справится за час.

Любочку изумило, что Нина Одинцова, которую и так все недолюбливали, в открытую пошла на ссору с Дамским комитетом. Но она была права: нарезка бинтов была показухой —дамы «проявляли патриотизм», но в то же время не касались вшивых солдат, которые запросто могли их облапать или обругать. Фронтовики видели в аристократках не ангелов милосердия, а представительниц ненавистного класса, который заставляет их погибать ни за что ни про что.

Любочку всегда тянуло к сильным людям. Она разыскала молодую графиню Одинцову и пригласила в гости, так они и подружились. Нина и теперь пошла против течения, организовав потребительский кооператив – занятие по нынешним временам весьма подозрительное. Но если раньше Любочка видела в ее действиях здравый смысл, то теперь Нина боролась не за исправление, а за сохранение отживших порядков.

Им было не по пути.

Что до Клима Рогова – Бог ему судья. Любочка радовалась, что не оказалась на месте Нины, а ведь она по глупости так мечтала об этом!

5.

Время от времени Саблин пытался наладить отношения с Любочкой:

– Ну чего тебе не хватало?

Вот теперь, когда уже было поздно, он оценил жену. Его ревность была в некоторой степени приятной: она свидетельствовала о том, что Любочка все-таки волновала мужа. Им надо было расстаться, но ей некуда было уйти: сначала Осип жил в казарме, а потом, когда военкомат перевели в бывшую семинарию, он поселился в рабочем кабинете.

– Я найду нам комнату, – клялся Осип, но комнаты Любочке было мало: нужна была квартира, пусть небольшая, но своя.

Поначалу Любочка думала перебраться в отцовский терем, но его реквизировали под общежитие пролетарских вдов, а коллекцию антиквариата, которую Антон Эмильевич завещал беречь как зеницу ока, конфисковали для краеведческого музея.

Достать квартиру было нелегко: хочешь – можешь получить ордер на развалюху, без канализации, электричества и водопровода, где-нибудь за Монастырской площадью. Осип мог бы решить вопрос, но ему было стыдно хлопотать за себя, а уж тем более показывать, что он пользуется служебным положением в личных целях.

Его аскетизм был единственным недостатком, который Любочка с трудом переносила. Осип стеснялся даже того, что она хорошо одевалась.

– Проще надо быть, рабочий класс должен видеть, что мы разделяем с ним все тяготы.

– Разве смысл революции не в том, чтобы подарить культуру каждому пролетарию? – спрашивала его Любочка. – Конечно, можно обрядить всех в дерюгу, запретить оперу и сжечь библиотеки, чтобы от прежнего мира не осталось камня на камне. Но это приведет лишь к тому, что буржуазная цивилизация будет на голову выше пролетарской.

Любочка объясняла Осипу, что умение наслаждаться красотой – это как умение читать. Для некоторых буквы ничего не значат, а для иных в них заключен величайший смысл.

– Ненависть бедноты к буржуям – это негодование гостя, которого обнесли пирогом, – ворожила она. – У нас только два выхода: либо вообще отобрать пироги, либо сделать так, чтобы каждый гость мог наесться досыта. А если мы выбираем второй вариант, кто-то должен показывать рабочим, к чему надо стремиться.

В глазах Осипа светилось неподдельное уважение… Хоть бы раз Саблин посмотрел на Любочку с таким восторгом! Хоть бы раз восхитился ею! А он еще спрашивал, почему она его разлюбила…

Когда Осип упомянул, что в военкомате решили открыть столовую, Любочка сказала, что хочет служить советской власти. Столовка – это хлеб и связи. А если у тебя есть связи, можно горы свернуть.

Любочка принялась за работу: некогда она устраивала судьбы своих четверговых гостей, теперь – судьбу кадушки со сметаной, конфискованной чекистами и переданной в военкомат. Любочка держала в голове сотни имен и знала, что кому предложить и что у кого попросить взамен.

Она превратилась в объект поклонения – самого искреннего, почти собачьего. Люди, конечно, были другие – не «цвет интеллигенции», как раньше, но Любочка предпочитала иметь дело с теми, кто умеет выживать, несмотря на обстоятельства. Умные и дальновидные устраивались при всех режимах, а дуракам сколько ни дай, они все проворонят.

Целый день Любочка крутилась, добывала, добивалась, а вечером шла в кабинет к Осипу. Потом, разгоряченные и усталые, они лежали в объятиях друг друга и думали о будущем: какое оно будет через сто лет? какие станут носить прически? какие будут строить дома? Лошадей, верно, совсем не останется: по дорогам будут носиться красивые глянцевитые авто, а в небе – дирижабли и аэропланы. Исчезнут границы и паспорта. Люди смогут жить и работать где угодно, путешествовать в любые страны, читать любые газеты. Никто больше не станет оценивать способности по классовому, национальному или половому признаку. Человек сам будет выбирать себе жизнь – как перчатку в магазине: чтобы идеально ему подходила.

ГЛАВА 18

1.

Как только с Волги сошел лед, открылся Великий мешочный путь: два потока ходоков встречались в прибрежных селах Симбирской губернии – с юга везли зерно, соль и воблу, с севера – остатки промышленных товаров с разграбленных складов. Дяди Гришины люди обладали документами на все случаи: кто числился сотрудником Наркомата земледелия, кто фуражиром. Провизию прятали в лодках с двойным дном, зарывали в предназначенное для кавалерии сено, заколачивали в гробы; мукой набивали тюфяки, а полупудовые мешки пеленали вместо грудных детей. Находились умельцы, которые перетаскивали в мешках-карманах чуть ли не по пуду крупы: идет толстяк по улице, едва ноги волочет, а милиции невдомек, что спрятано в его широченных галифе.

За полгода мешочники из пугливой разобщенной массы превратились в тайную армию со своими командирами, охраной, разведкой и интендантствами. Появились притоны для мешочников, где они могли поесть, переночевать и спрятаться от чекистов.

От властей оборонялись, как береговые птицы от хищников: поднимали гвалт, толкались, мельтешили перед глазами, брали измором. Если заградотрядовцы пытались провести обыск на пароходе, у сходней тут же собиралась вопящая толпа, сквозь которую не так-то легко было пробиться. Два-три часа нервотрепки, и командир заградотряда отступал восвояси, получив полторы тысячи отступного, ловко сунутые в карман.

Нина заведовала потребительским кооперативом. Хоть на нее косо посмотрели в исполкоме, но – опять же за взятку, – выдали разрешение на открытие лавки в бывшей «Бакалее» купца Петухова. На поверхности всё выглядело прилично: жители окрестных улиц скидывались деньгами и направляли артель закупщиков в хлебные губернии. А чтобы к ходокам не придирались, им выдавалась бумажка, заверенная печатями кооператива и Продовольственного комитета. Потом привезенные товары продавали в лавке, но только членам кооператива.

– Главное, соблюдай формальности, – поучал Нину дядя Гриша. – Если большевики требуют протоколов общих собраний, будут им протоколы. И устав, и отчетность, и график мытья полов. Читать наши бумаги все равно никто не станет, но они должны быть в наличии.