Текст книги "Раскрепощение (ЛП)"

Автор книги: Элоди Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

ГЛАВА 35

РЕЙФ

– И вообще, почему у тебя так хорошо получается играть в ролевые игры? – спрашивает Белль. – Ты тайком ходил в театральную школу?

Мы с ней лежим в моей постели, наши конечности переплетены, а в трусиках у нее холодный гель в форме гигиенической прокладки. Я купил парочку на Amazon несколько дней назад, просто чтобы быть готовым к тому, что она впустит меня в свое тело. Я подозревал, что ей может понадобиться лед, чтобы уменьшить отек. И также дал ей пару таблеток Нурофена.

Я улыбаюсь ей, этой великолепной блондинке медового цвета, которая доверила мне свои самые уязвимые моменты и теперь идеально лежит в моих объятиях.

– Говорит женщина, которая одинаково убедительно играет и монахиню, и шлюху.

Ее губы кривятся в усмешке.

– Да, но мне не приходилось играть главную роль в сценах. Обычно я просто лежу и позволяю тебе опустошать меня, что не так уж и сложно.

– Не зна-а-аю, – тяну я. – Ты была чертовски сексуальна сегодня. – разум рисует мне образ Белль, настолько приятный, что я знаю, он надолго останется в моей коллекции «для дрочки». Белль, стоящую передо мной на коленях, отсасывающую у меня в одном колье и туфлях «Трахни меня». Я имею в виду, какой парень может это выдержать? И она была такой же опьяняющей, когда стояла обнаженной, отчаянно нуждаясь в прикосновении вибратора, и когда она позволила мне наклонить ее и потереться лицом о ее киску на глазах у всего гребаного клуба…

Иисус. У меня снова встает, и я не собираюсь заставлять ее что-либо с этим делать. Сегодня вечером она была чемпионкой, а теперь ей нужно отдохнуть. Я провожу пальцами по невероятно нежной, тонкой коже ее спины.

Мне в голову приходит одна мысль.

– Это похоже на тот разговор, который у нас был в душе после сцены со священником. Я говорил непристойности, пытался отговорить тебя от этого, но говорил правду. Ты хочешь быть моей шлюхой и моей Мадонной. Хочешь, чтобы я относился к тебе как к ним обеим. Мне кажется, это потому, что ты и та, и другая. Тебе так же комфортно в роли проститутки, как и в роли послушницы. Ты ощущаешь себя чертовски сильной в обеих ролях.

Она смотрит на меня так, словно для нее это тоже в новинку.

– Серьезно?

Я пожимаю плечами.

– Мне так кажется. Какая роль тебе понравилась больше?

Она прикусывает губу, размышляя.

– Мне понравились обе. Но ты прав, динамика в обоих сценариях была одинаковой. Я просто обожаю, когда ты мной командуешь и делаешь со мной, что хочешь.

Я открываю рот, чтобы ответить.

– В постели, я имею в виду, – поспешно добавляет она. – Только в постели.

Я улыбаюсь. Как будто я когда-нибудь осмелюсь указывать ей, что делать за пределами спальни. Она ясно дала понять, что этого никогда не произойдет.

– А тебе? – спрашивает она.

– Как ты и ты сказала. Всегда, когда я пытаюсь тебя развратить и брать любым доступным мне способом. Монахиня, шлюха, секретарша… все они мне нравятся.

– Секретарша? – задумчиво произносит она.

– Черт возьми, да.

– Я это представляю. Но ты не ответил на мой вопрос. Почему ты так хорош в ролевых играх? И как?

Я выдыхаю. Трудно разобраться в противоречии потребностей, которые движут моей любовью разыгрывать хорошие сцены с восторженными сообщниками.

– Наверное, так же, как и у тебя, – отвечаю я. – Это добавляет запретного аспекта, и делает процесс еще более возбуждающим. Отличный способ отвлечься. И… – я останавливаю себя, прежде чем успею выстрелить себе в ногу.

Ее глаза сужаются.

– И что?

Вот и все.

– Это создает границы вокруг того, что я делаю.

– Ты имеешь в виду границу, как во время сцены со священником? – спрашивает она. – Чтобы огородить ее? Что-то вроде: что происходит в комнате, остается в комнате?

– Да, я полагаю, что так. Удаляет из реальной жизни. Если я буду кем-то другим, и другие люди в комнате тоже будут играть роль… это не должно иметь никаких последствий в реальной жизни. Это сохранит порядок вещей.

– И под последствиями ты подразумеваешь отношения, да?

Черт, эта женщина проницательна.

– Да, милая. Я имею в виду отношения. – я слегка улыбаюсь ей, но хочу, чтобы она знала, что я абсолютно серьезно отношусь к тому, что скажу дальше. – Я не заинтересован в том, чтобы женщины из клуба преследовали меня за его пределами. Именно поэтому я склонен ограничивать свою сексуальную жизнь алхимией. – моя рука движется прямо к изгибу ее поясницы. – А потом на моем пути появляется юная, невинная красотка-бомба и просит меня помочь ей с сексуальным пробуждением, и я чувствую себя более обманутым и зависимым, чем когда-либо в своей жизни, и внезапно все, о чем я могу думать, – это отношения.

Она смотрит на меня такими огромными, блестящими и ошеломленными тигриными глазами, что я не могу этого вынести. Я переворачиваю ее на спину и наклоняюсь над ней.

– Что ты на это скажешь? – шепчу я. Провожу тыльной стороной ладони по ее плоскому животу, костяшками пальцев касаясь бархатистой кожи. У меня возникает странное, внезапное желание узнать, каково будет чувствовать эту часть ее тела под моей рукой, когда она наполнится новой жизнью. Жизнью, которую я туда вложу.

Черт возьми.

Я теряю. Нить. Разговора.

Тема полового акта всегда вызывала у меня физическую тошноту, и вот я фантазирую о том, как обрюхачу двадцатидвухлетнюю девушку, которая еще пару часов назад формально была девственницей и которая совершенно определенно не соглашалась стать моей девушкой.

Пока.

Кэл и Зак устроили бы здесь настоящий праздник.

– Ты просишь меня стать твоей девушкой? – застенчиво спрашивает она.

– Да. Теперь, когда мы это сделали, нам стоит сделать всё официальным, не так ли?

Что-то мелькает на ее лице, скорее боль, чем удовольствие.

– Что? – спрашиваю я.

Она кладет теплую ладонь мне на плечо.

– Рейф. Ты был так добр ко мне, но я не питаю никаких иллюзий. Я имею в виду… У тебя же собственный секс-клуб, ради бога!

– Что это значит?

– Это значит, что я не могу ожидать, что ты откажешься от своего… стиля жизни для меня. Ты был так внимателен. Ты замечательный, но ты заскучаешь через пять минут, если станешь моногамным.

Я сердито смотрю на нее. Она так ошибается, что это почти смешно.

Ее бравада улетучивается под моим испепеляющим взглядом.

– О. Я имею в виду… ты хотел сказать, что не собираемся быть эксклюзивными? Как будто мы в «отношениях», но ты всё равно будешь… играть в клубе? – говорит она, запинаясь.

– Белль, – говорю я. – При всем уважении, заткнись на хрен. Есть одно препятствие на пути к тому, чтобы ты стала моей девушкой, и это не то, что я не могу удерживать свой член под контролем в «Алхимии». – я делаю паузу. Надеюсь, многозначительную.

– Так что же это? – спрашивает она, и меня вновь поражает, как она невинна. Как неопытна. Как же чертовски молода.

– Проблема в том, что тебе двадцать два, и я первый парень, с которым у тебя была настоящая близость. Судя по тому, что произошло в клубе, и по тому, как ты ведешь себя со мной, ясно, что у тебя впереди потрясающие сексуальные возможности, и я не хочу мешать этому.

– Я не хочу никого другого, – говорит она. Ее глаза наполняются слезами, а в голосе слышится паника. – Я просто хочу тебя, но знаю, что меня тебе будет недостаточно.

– Черт возьми, Белль. – я прижимаюсь лбом к ее. Наши губы соприкасаются. – Знаешь, что Каллум сказал мне на днях, когда посоветовал оставить тебя в покое и позволить самой распоряжаться этим временем твоей жизни? Он сказал, что ей не нужен другой папа, и эти слова преследовали меня всю неделю.

Она разражается шокированным смехом.

– Что он сказал? Боже, какой же он несносный.

– Ты не ошибаешься, но я не могу не думать, что он подметил нечто важное. Детка, я намного старше тебя, и у тебя вся жизнь впереди. – я поглаживаю живот, о котором поклялся не думать. – Что, если ты выбрала меня потому, что я полная противоположность твоему отцу, или потому, что я старше и могу ввести тебя в курс дела?

– Ты, конечно, ввел меня в курс дела, – бормочет она.

– И мне еще многое, очень многое нужно тебе показать, – говорю я по-волчьи. – Но, может быть, тебе нужно немного отдохнуть… Может быть, тебе нужен хороший парень твоего возраста…

– Боже мой, – восклицает она. Она прижимает руку к моей груди, давая мне знак убраться с ее места, что я и делаю. Она приподнимается на локте и пристально смотрит на меня. – Я не могу представить себе ничего более… банального, чем встречаться с другим Гарри. Я бы умерла от скуки. Я бы никогда не испытала оргазма. Я бы точно никогда не перегнулась через спинку дивана в секс-клубе. Я этого не хочу.

– А чего ты хочешь? – тихо спрашиваю я ее, и она поднимает руку, чтобы обхватить мой заросший щетиной подбородок. Я поворачиваюсь и целую ее ладонь.

– Я хочу тебя, – говорит она, – но каким бы невероятным ни было наше совместное времяпрепровождение, я никогда, ни за что не позволяла себе надеяться, что в конечном итоге буду с тобой.

– Господи, милая, – хрипло говорю я и притягиваю ее к себе. Жадно целую, приоткрывая языком ее сладкий ротик. Она такая восхитительная, такая пьянящая и настолько не осознает своего очарования, что это невероятно. Ее волосы падают мне на лицо, и я сжимаю их в ладонях, закрывая ими ее подбородок и уши.

Я хочу, чтобы в этот момент она не слышала ничего, кроме стука собственного сердца.

Как бы мне ни хотелось продолжать, я отпускаю её.

– У тебя есть я, – говорю я ей. – Не похоже, что у меня вообще есть выбор в этом вопросе. Я уже потерян, говорил тебе это. Я хочу тебя, и только тебя. Похоже, мы оба отлично справляемся с попытками отговорить друг друга встречаться, я прав?

Ее лицо, раскрасневшееся от эмоций (и от моих пылких поцелуев), озаряется улыбкой.

– Да.

– Но я хочу быть с тобой. И, по-моему, ты хочешь сказать, что хочешь быть со мной.

– Вообще-то, я просто использовала тебя для секса, – невозмутимо отвечает она. Я обхватываю ее рукой и переворачиваю на спину, прижимаясь ртом к ее животу и делая долгий выдох. Ее кожа приятно вибрирует и щекочет мне рот, как ничто другое.

Когда она перестает визжать и хлопать меня по руке, она снова говорит:

– У меня есть вопрос.

– Что угодно, дорогая.

– Расскажи мне о том, как делиться.

Я поднимаю взгляд от того места, где бесстыдно терся носом о ее кожу.

– Делиться?

– Ну, ты понял. – она ерзает. – Как на сессиях. Каллум и тот парень, Алекс, в тот первый раз. И мы занимались кое-чем… в игровой комнате. Скажи мне, что ты обо всем этом думаешь. О том, что мы не просто остаемся один на один.

Я снова опускаюсь на подушку рядом с ней и подхватываю ее под колено, чтобы перекинуть ее ногу через свое бедро и при этом повернуть ее лицом к себе.

– Я расскажу тебе, но потом хочу, чтобы ты тоже рассказала мне, что ты думаешь по этому поводу. Потому что это очень важно, особенно в свете нашего разговора о том, как сильно я хочу, чтобы ты стала моей девушкой.

Я наклоняюсь вперед и целую ее в нос.

– Хорошо, – говорит она.

– Это палка о двух концах, – признаю. – Не на сеансах. С «Раскрепощением» все зависит от тебя, так что все становится понятным. Я придерживаюсь того, что сказал тебе в тот день в парке. Четыре рта лучше, чем один.

Она облизывает губы.

– Должна сказать, твои математические способности были очень… точными.

– Я знаю.

– Не то чтобы у меня было четыре рта… пока.

Я закатываю глаза. Она – мастер своего дела.

– Эти занятия направлены на то, чтобы открыть тебе глаза на чистое удовольствие, а не на то, чтобы думать о морали или условностях, в какой форме это удовольствие принимает.

– А сегодня вечером? – спрашивает она. Она внимательно изучает мое лицо.

– Сегодняшний вечер был компромиссом, – говорю я, – между тем, чтобы ты чувствовала себя уютно и безопасно, и тем, чтобы снова раздвинуть границы. Пользуюсь случаем, чтобы вывести тебя за пределы твоей зоны комфорта или из-за каких-то супер-католических-ебанутых-предубеждений, которые у тебя были о том, каково это – потерять девственность.

Это заставляет ее рассмеяться.

– Большое спасибо.

– Не за что.

– Значит… тебя не беспокоит, когда другие люди смотрят или прикасаются ко мне? Или это тебя беспокоит, но ты справляешься с этим ради меня? Или это тебя сильно заводит?

– И то, и другое, – говорю я, подушечкой большого пальца касаясь пухлой, восхитительной серединки ее нижней губы. Я осторожно надавливаю и вспоминаю, как эти губы обхватывали мой член раньше. И да, я все еще возбужден. – Это и есть палка о двух концах. С одной стороны, я чертовски ненавидел, когда Алекс целовал твою киску на первом занятии или когда Кэл лапал тебя на прошлой неделе. Но наблюдать за тем, как ты разрываешься на части сильнее, чем если бы это был только я, было чертовски потрясающе.

Она хмурится.

– По-моему, ты здорово довел меня до белого каления сегодня вечером, в одиночку.

Я ухмыляюсь.

– Так и было. Но это также связано с завистью как афродизиаком. Наблюдать, как другие люди прикасаются к тебе и сходят по тебе с ума, – чертовски возбуждает. Ревность усиливает мое желание. Если быть до конца честным, то именно удовлетворение от того, что ты достаешься мне, когда все остальные готовы убить за тебя, делает меня сильнее всех на свете. На том первом занятии я чувствовал себя в стороне, но ты не должна была знать, что это был я.

– Тогда от тебя не должно было так вкусно пахнуть. – она кокетливо улыбается. – В любом случае, я кончила еще сильнее, зная, что это ты меня целуешь. Если бы тебя там не было, все было бы не так.

– Рад это слышать, – говорю я ей.

– А сегодня вечером? Тебе понравилось, когда люди смотрят?

– Я не назвал бы себя эксгибиционистом, но признаю, есть некая токсичная, альфа-часть меня, которая хочет завоевания и публичного восхищения. Сегодня вечером у меня была самая красивая женщина во всем зале. Никто другой не мог прикоснуться к тебе, и я должен был сказать им это. Я не горжусь, но именно так я себя чувствую. – я делаю паузу. – Каково тебе было, когда я притворялся, что осматриваю тебя на людях?

Она фыркает.

– Не уверена, что в этом было много притворства. Но мне понравилось. Я правда нервничала – не была уверена, – но ты выглядел таким возбужденным. Было что-то эротичное в том, чтобы быть товаром, за который ты платишь и делаешь с ним все, что тебе нравится. – она извивается. – Боже, это было так возбуждающе. Не знаю, насколько это странно, но когда ты такой хладнокровный и властный, когда ты… осматриваешь меня и относишься ко мне пренебрежительно, это так сильно заводит меня, что я хочу умереть.

Боже, она невероятна. Просто потрясающая.

– Как бы то ни было, – говорю я хрипло, – вести себя пренебрежительно или бесстрастно по отношению к тебе, черт возьми, невозможно. Но я делал это, потому что знал, что это заводит тебя, и меня не меньше, поверь. В этом вся сила.

– У тебя было много группового секса? – робко спрашивает она.

Я удивленно поджимаю губы.

– Наверное. Не знаю. Полагаю, что так.

– А сексуальные отношения с другим мужчиной?

– Нет. – я качаю головой. – Я натурал. Меня интересуют только киски.

– Но ты не возражаешь, что в комнате есть и другие парни?

– Нет. Как уже сказал, все зависит от женщины. Если несколько мужчин удовлетворяют одну девушку, то я не против, потому что она получает больше удовольствия, а я от этого выигрываю. Это горячо. Пока парни не хотят трогать мой член или чтобы я трогал их, это нормально. Но если мы все сосредоточимся на ней, и в конце концов все кончат на неё или в неё, то это здорово. Если это я и несколько женщин, я справлюсь и с этим.

Я внимательно наблюдаю за ее реакцией, потому что мне нужно многое прояснить. Она не выглядит испуганной, скорее задумчивой.

– Потому что математика хороша, если у тебя есть несколько женщин в распоряжении? – спрашивает она, и я усмехаюсь.

– Вот именно, детка. Математика очень хороша.

– Ты бы хотел, чтобы я была с другой женщиной? – спрашивает она, широко раскрыв глаза.

– Ни за что, блядь. Я хочу полностью сосредоточиться на тебе.

Она улыбается, словно довольна моим ответом. Хотя я никогда не возражал против того, чтобы женщина была у меня на лице, а другая – на члене, я, пожалуй, предпочитаю, когда несколько из нас делят одну женщину на двоих. Мне нравится играть за власть. Я получаю удовольствие, наблюдая, как она полностью сдается.

– У вас в клубе бывают ситуации, где несколько мужчин хотят одну женщину, и все они… заканчивают? – храбро продолжает она.

– Определенно. Женщинам часто это нравится. – я понижаю голос. – Помнишь, как ты возбудилась, когда я говорил, что позволю священникам поиметь тебя? Можешь себе представить, если бы они все так отчаянно нуждались в тебе, что отдавались, как могли, в то время как один удачливый ублюдок трахал бы тебя до чертиков и обратно?

Я замечаю, как остекленели ее глаза. Она возбуждена настолько, насколько я себе это представляю.

– Если хочешь, мы могли бы организовать нечто подобное для сессии «Адьес», – мягко говорю я.

– А как насчет отношений между парнем и девушкой? – спрашивает она.

– Ни одна из этих вещей не должна быть взаимоисключающей, детка, – говорю я ей. – В любом случае, «Адьес» – часть программы, так что у тебя есть свобода действий. Мне чертовски нравится наблюдать, как ты раскрываешься у меня на глазах. Я бы никогда, ни за что не лишил тебя возможности раскрыть свои самые сокровенные желания. Именно для этого мы и создали «Раскрепощение».

– То, что происходит в комнате, остается в комнате, – шепчет она.

– Верно, – говорю я с большей силой, чем чувствую. Этот обоюдоострый меч вернулся, его острие упирается прямо в мое сердце. Потому что все, что я ей говорил, было правдой. Меня чертовски убивает, когда я вижу, как другие парни приближаются к ней. Она моя, и останется моей.

В то же время идея наблюдать, как она связана и как несколько парней стараются довести её до неимоверного уровня удовольствия, кажется мне самой возбуждающей вещью.

– Может ли быть такой формат, – медленно произносит она, – когда другие мужчины могут прикасаться ко мне, а ты будешь единственным, кто на самом деле войдёт в меня? Потому что мне нравится, когда на мне много рук и ртов, и я не знаю, кто что делает, понимаешь? Я хочу полностью отдаться и быть просто разграбленной. Это одна из моих самых заветных фантазий.

– Боже, я знаю, детка, – хриплю я. Не могу поверить в эту женщину, не могу поверить в ее храбрость, открытость и аппетит. – Я бы с удовольствием посмотрел, как ты разваливаешься на части. Но я единственный, кто может трахнуть тебя.

– Хорошо. Потому что я не могу представить, как буду делать это с кем-то другим. – она удивленно качает головой. – Не могу поверить, что Джен хотела, чтобы я делала это с Алексом. Это было бы ужасно с кем-то, кроме тебя.

Мое эго сейчас размером с дом. Она понимает это. Понимает разницу между математикой эгоистичного использования рук и рта, чтобы поклониться и опустошить каждую часть её тела, и интимным проникновением моего члена внутрь неё.

Я тоже это понимаю. До этого месяца я трахал женщин налево и направо, не задумываясь ни на секунду. Я видел только их красивые тела. Страстные дырочки.

То, что я почувствовал, когда Белль впустила меня в свое тело сегодня вечером, было настолько необычным, таким трансцендентным, таким интимным, что это легко было принять за совершенно другое действие.

– А потом? – спрашивает она. – Что будет после программы?

– Я же говорил, – отвечаю я. – Я не хочу подрезать тебе крылья, не сейчас, когда ты только учишься летать. Мы сделаем это на твоих условиях. Я счастлив, что больше никогда и пальцем не трону другую женщину. У меня есть мой прекрасный хамелеон – моя шлюха и моя Мадонна. Мне больше никто не нужен. Но нам повезло, что мы оба любим кинк, даже если ты еще не изучила его до конца. Если мы хотим время от времени вместе играть с другими людьми в рамках какой-нибудь сцены, почему бы и нет? Если я хочу трахнуть свою прекрасную девушку на публике, чтобы никто другой не приближался к ней ни на шаг, почему бы и нет? И если ты хочешь остаться со мной в этой постели и никогда больше не переступать порог «Алхимии», то ты того стоишь. Я же сказал, мне не нужно ничего, кроме тебя.

ГЛАВА 36

Белль

Теперь, когда мы открылись друг другу, я набираюсь смелости задать вопрос, который волнует меня больше, чем любой другой, связанный с моими кинками.

– Я хотела спросить, не согласишься ли ты пойти со мной в воскресенье, – говорю я (ладно, это не совсем вопрос).

– Конечно. Куда угодно.

– Тебе не обязательно соглашаться, – тороплюсь добавить.

Он смеется.

– Детка. Куда?

– Я подумывала сходить на мессу, – признаюсь я, – и надеялась, что ты тоже придешь. Не знаю, введен ли у тебя полный запрет на посещение мессы в эти дни или…

– Конечно, я пойду с тобой, – быстро говорит он. – Я и не знал, что ты все еще посещаешь их.

– Иногда я хожу туда, чтобы составить компанию родителям. Обычно нет. Но в эти выходные хочется.

Он на мгновение замолкает, затем шутит:

– Надеешься, что после этого будет исповедь? Или, что немного божественного подхалимажа скрасит тот факт, что ты грязная, проклятая грешница?

Я скорчила ему гримасу.

– Уверена, я слишком проклята, чтобы час на мессе что-то изменил. Как повезло, что я больше не верю в ад, не так ли?

– Очень повезло. – он крепче обнимает меня и кладет подбородок на мою макушку. Так что, когда я заговорила снова, мой голос звучал в его груди.

– Думаю, я просто… Не знаю. Наверное, я как бы хочу доказать что-то самой себе. То, как мне преподносят католицизм, настолько впечатляет, что иногда кажется, что есть только один выход – подчиниться или умереть. Буквально. Типа, пойти ва-банк или просто сдаться и уйти.

– Я понимаю, – тихо отвечает он мне в волосы.

– Все так заведомо обречено на провал, а правила так смехотворно сложны. Но есть моменты, по которым я скучаю. И месса – одна из них. Я терпеть не могла ходить на неё в школе – это было так скучно, – но теперь я немного скучаю по этому. Это расслабляет. Странно ли, что я так себя чувствую, или я просто привыкла думать, что это что-то особенное, хотя вся вера – просто дым и зеркала?

– Думаю, здесь есть и то, и другое, – говорит он. – Да, эти ритуалы вбивались в наше подсознание неделя за неделей в течение многих лет, поэтому мы будем придавать определенное значение вещам, которые на самом деле могут этого не значить. С другой стороны, ритуалы – неотъемлемая часть человеческого существования. В каждой культуре они есть. Они придают нам уверенность, дают цель и смысл. Ритуалы, с которыми ты росла, несомненно, будут теми, которые вызывают комфорт, даже если у тебя сложные отношения с католическим Богом, в которого тебя воспитали верить.

– Наверное, именно по этой причине, – говорю я, – я хочу пойти на мессу в воскресенье. Хочу немного комфорта. Не обязательно «подчинись или умри». Я становлюсь взрослой, которая сама делает выбор, но все же имеет право ходить на мессу на своих условиях. В этом есть смысл? Я просто примеряю новую модель на себя.

– В этом есть смысл, – говорит он и притягивает меня к себе.

Слова Рейфа звучат у меня в ушах, когда тридцать шесть часов спустя мы сидим в середине бесконечных рядов церковных скамей в Бромптонской молельне. Это церковь, в которую я чаще всего хожу со своими родителями, и мне здесь нравится.

Католики и протестанты всегда испытывали и, вероятно, всегда будут испытывать чувство морального превосходства друг над другом. После многих лет изучения Реформации я полностью понимаю, почему Лютер и другие мистики отделились от церкви. Католическая церковь того времени была полна коррупции и злоупотреблений властью. Даже библии на родном языке были запрещены. Нелепо думать, что необразованные люди получат больше пользы от мессы, прочитанной на латыни, чем на языке, которым они владеют.

Тем не менее, есть одна вещь, которую, как мне всегда казалось, католицизм делает блестяще, – пышность и церемонии. Кальвин и его приспешники называли это расточительной, аморальной и ошибочной опорой на символику и пустые ритуалы в ущерб одной только вере, но я с этим не согласна.

Суровые интерьеры церквей Англиканской церкви не для меня. Я католичка до мозга костей. Мне нравятся витражи, золото повсюду, священники в богато расшитых облачениях и полнейший декаданс.

Ты же знаешь, это все во славу Божью.

Оратория воплощает в себе тот тип дерзкого, роскошного католицизма, который Баз Лурманн воплотил в «Ромео и Джульетте» и из которого Дольче и Габбана черпают бесконечное вдохновение для своих позолоченных, роскошных интерпретаций сицилийских мадонн. Это место потрясающее.

По иронии судьбы, мы решили посетить латинскую мессу. Я понимаю немногим больше, чем обычный крестьянин эпохи Тюдоров, но есть что-то в монотонном произношении священника на непонятном, давно умершем языке, что убаюкивает меня в некое состояние полусна. Его слова так древни, воздух наполнен ладаном, а хор, когда поёт «Panis Angelicus» во время Причастия, так захватывает дух, что я ощущаю умиротворение.

Как дома.

Это то, что мне было нужно. Иметь возможность прийти сюда, искать убежища в Божьем доме, даже будучи грешницей. Даже если я больше не знаю, как выглядит этот Бог. Прошлой ночью я снова впустила своего великолепного парня в свое тело. Этим утром он стоит на коленях рядом со мной на твердой деревянной скамье в потрясающей церкви, потому что я попросила его об этом.

Я не иду на Причастие. Никто из нас не идёт. Это слишком похоже на лицемерие, особенно если я больше не верю, что маленькая облатка – тело Христа, а вино – его кровь. Оставлю это на усмотрение тех, кто верит.

Но несколько мгновений назад, когда мы стояли и читали «Pater Noster» все вместе, от древних слов у меня мурашки побежали по коже.

Pater noster qui es in coelis,

sanctificetur nomen tuum;

adveniat regnum tuum,

fiat voluntas tua,

sicut in coelo et in terra.

Я определенно не исполняю волю Божью. Но не все равно ли ему? Он мстителен? Или все-таки любит меня? Если, конечно, Он вообще существует.

Тем не менее, я поступила правильно, придя сюда. Сегодня утром я сомневалась в себе. Боялась, что, возможно, делаю это из-за того, что, как хорошая девочка, хочу, чтобы меня простили за переступаемую черту. Но, стоя здесь на коленях, понимаю, что я здесь на своих условиях. И это придает сил, потому что монахини никогда не упускают из виду, что однажды я могу позволить себе выбрать те стороны моей веры, которые служат, и отбросить те, которые ограничивают меня. Которые наносят вред.

Я опускаюсь на колени поближе к Рейфу, и он накрывает мою руку своей.

РЕЙФ

После мессы мы с Белль прогуливаемся мимо музеев и направляемся в Саут-Кен, где уединяемся в уютном уголке маленького кафе на Дрейкотт-авеню, где можно позавтракать. На прогулке она тихая, задумчивая, хотя и не выглядит расстроенной.

Месса прошла для меня лучше, чем я ожидал. Когда моя девушка спросила меня, пойду ли я с ней, мой ответ, конечно, был ошеломляющим. Я не упомянул ей, что уже много лет не был в церкви, не считая нескольких свадеб. То, что я не сгорел при входе в это место, было приятным сюрпризом.

Есть места и похуже, где можно провести час, чем в Оратории, с ее ошеломляющей чередой замысловато расписанных куполов, скульптурных арок и мраморных колонн. Здесь не осталось ни одного квадратного дюйма без украшений. Это чудо. Большую часть часа я провел, глядя вверх, и латинские слова древних как мир молитв вспомнились мне так легко, как будто мне все еще было двенадцать и я стоял на коленях в школьной часовне.

Я смотрю на женщину возле меня. На ней великолепное воздушное платье, ее длинные золотистые волосы шелковистыми локонами ниспадают на плечи. И на ее грудь. Она наблюдает за мной поверх кружки с кофе, на ее лице легкая улыбка.

Она самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.

– Пенни за твои мысли, – говорю я.

Она опускает кружку.

– Я тут подумала, насколько лучше я себя чувствую, сходив на мессу. Это похоже на то, как я себя чувствовала после исповеди, понимаешь? Раньше я боялась этого и очень нервничала, исповедуясь в своих грехах, а потом, когда священник отпустил мне грехи, я практически выскочила из исповедальни. Это было так, словно тяжесть мира спала с моих плеч.

– Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, – говорю я. – Но тебе не нужно прощение, детка. Знаешь же это, правда? Ты не сделала ничего плохого. Никому не причинила боли или страданий. Все, что ты сделала – мы сделали – совершенно приемлемо.

– Я знаю. – она проводит кончиком пальца по рассыпанному сахару на столе. – Думаю, что сегодня утром это было более значимо, потому что я пришла в церковь добровольно. Пришла туда за покоем и завершением, и я получила это. Это только мне показалось, или в церкви было что-то волшебное?

Я обдумываю свои слова.

– Когда ты находишься в помещении, заполненном людьми, которые во что-то твердо верят, ты это ощущаешь. Особенно, если они молятся. Не имеет значения, разделяешь ли ты их взгляды на то, как работает молитва.

– Ты веришь в силу молитвы? – спрашивает она.

– Верю. Не в католическом смысле – не в том, который изображает Бога как некий милосердный небесный торговый автомат, раздающий благодать тем, кто достаточно усердно просит об этом. Но если мы верим, что все мы сделаны из энергии, и что наши мысли и убеждения тоже имеют вибрационную энергию, и что молитва и вера могут повысить эту вибрационную энергию до уровня, который действительно имеет значение, то да. Я считаю, что молитва имеет силу так же, как и медитация. Однажды, когда я учился в шестом классе, я поехал в Лурд – наша группа взяла с собой нескольких человек из приходской школы, которые были серьезно больны. Нельзя было отрицать, что в том месте чувствовалась вера – воздух был пропитан ею.

Я делаю паузу. Я уже очень, очень давно не вспоминал о поездке в Лурд.

Она выглядит такой же озадаченной, как и я.

– Значит, ты был довольно религиозен, когда был моложе? Я думала, что ты всегда отвергал католицизм.

– Трудно быть настолько убежденным в чем-то в юном возрасте и иметь возможность сразу же отвергнуть это, – говорю я. – Иезуиты знают, как воздействовать на впечатлительные юные умы. Но да, я был религиозен. Я был служкой у алтаря и гордился этим. Очень серьезно относился к своим обязанностям.

Она протягивает руку и сжимает мою ладонь. Ее глаза сияют от волнения.

– Держу пари, ты был лучшим алтарным служкой на свете. И самым красивым.

Я усмехаюсь.

– По воскресеньям я тратил много времени на то, чтобы сделать правильный пробор в волосах.

– И что же произошло?

Я делаю глоток эспрессо.

– Наверное, я стал озлобленным. Было так много плохих моментов, что я начал думать, что это точно не так, как должно быть?