Текст книги "Раскрепощение (ЛП)"
Автор книги: Элоди Харт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)
ГЛАВА 27
РЕЙФ
Обычное утро понедельника.
Джен, как обычно, безупречна, в то время как у Кэла и Зака темные круги под глазами. Знаю, даже не спрашивая, что у Кэла, черт возьми, они вызваны алкоголем, в то время как на лице Зака отражается глубокая усталость человека, у которого выходные более изнурительные, чем будни.
Я знаю, что ему легче с понедельника по пятницу, когда девочки заняты своими делами, отвлечены и окружены друзьями и квалифицированными специалистами. По выходным практическая и эмоциональная нагрузка ложится в основном на него. Знаю, что облегчение, которое он испытывает, когда отвозит их в школу в понедельник утром, почти полностью затмевается его муками вины из-за этого самого чувства.
Знаю, что в какой-то момент он приляжет на диване в своем кабинете и тоже почувствует себя виноватым. Как будто кому-то из нас есть до этого дело. Он очень эффективен и действительно хорош в своем деле, и это все, что меня волнует. Но, в отличие от нас с Кэлом, Зак не избавился от католического чувства вины, которое нам внушали в школе.
Ему нужно потрахаться. Ну, ему нужно хорошенько выспаться и потрахаться, но я бы никогда не предложил последнее. Он даже отдаленно не готов. Хотя то, как он смотрел на Мэдди, подругу Белль, прошлой ночью, не ускользнуло от моего внимания.
Интересно, будет ли он готов поставить себя и свои потребности на первое место, хотя бы на час, и если да, то когда.
Не в моем праве что-либо говорить. Я пытался и сталкивался с отказами слишком много раз. Я хочу помочь, но Зак ясно дает понять, что бесполезно заставлять кого-либо сомневаться в том, как он пытается справиться с этим адом. Что ему нужно от нас, так это практическая помощь и безоговорочная поддержка в том, как он решает действовать.
То, что нужно Заку, я намерен ему дать.
Единственная нетипичная вещь в этом утре понедельника – это то, что последние два дня я, грубо говоря, не трахался, хотя все выходные вился вокруг Белль и несколько раз с удовольствием кончал.
Хотя это не то же самое, что быть внутри нее.
И это именно та тема, которую я хотел бы обсудить с Джен и Кэлом сегодня, только Кэл опережает меня.
Он возвращается к дивану со свежим эспрессо в руке.
– Ты сказал Джен, что был непослушным мальчиком в пятницу? – спрашивает он, злобно ухмыляясь.
Я бросаю на него предупреждающий взгляд.
– Что это значит? – спрашивает Джен в своем фирменном надменном стиле.
Черт, ненавижу это делать. Ненавижу, что мне приходится каким-либо образом предавать доверие Белль, но мне нужно отчитаться перед Джен, чтобы мы могли сделать «Раскрепощение» еще более безопасным и доверительным опытом.
Я вздыхаю.
– Она отлично провела время в сцене, но как только она кончила, я выгнал Кэла и заставил ее отсосать у меня.
Кэл качает головой, как будто все еще злится на то, что я его опередил. Густые черные брови Зака взлетают вверх, а Джен поджимает губы, как директриса.
– И? – лишь говорит она, давая мне достаточно верёвки, чтобы повесить себя.
– И все было прекрасно. – у меня нет ни малейшего намерения рассказывать этим троим, насколько это было не просто прекрасно, а просто потрясающе сексуально. – Но потом она расстроилась. Сказала, что чувствовала себя дешевой и грязной.
Кэл тяжело вздыхает.
– Ты настоящий гребаный идиот.
– Эй. Дело было не в минете, ясно? Это все было в целом. Мы не учли тот факт, что ей всегда требовалось больше поддержки, чем мы предполагали. У нее определенно есть склонность к похвалам, но она была так увлечена сценами, что я и представить себе не мог, что после них она будет чувствовать себя такой уязвимой. Ей действительно нужна была близость. Я не думаю, что она справится с грязными моментами без надлежащего ухода.
– В этом есть смысл, – признает Джен. – Так как ты оставил ситуацию?
Я беру себя в руки.
– Я ничего не оставлял. Присматривал за ней, мы вместе приняли душ, и, в общем, я провел с ней все выходные. Проводил ее на работу, прежде чем прийти сюда.
Зак опускает голову и проводит рукой по лбу.
– О, боже. Начинается.
– Господи Иисусе, – говорит Кэл. – Ты, чертов засранец. Я так и знал! Я знал, что она тебе нравится.
Джен наблюдает за мной.
– Не идеально, Рейф.
Я поджимаю губы.
– Я знаю.
– Она тебе нравится. – это не вопрос.
– Да. – вздыхаю я.
– Поговори со мной.
– Мне… интересно, понимаешь? Она запала мне под кожу. С тех пор, как я её первый раз увидел, не могу о ней не думать. И, похоже, это взаимно – у нас есть связь. Между нами все интенсивно.
– Приятель, – говорит Джен, – она двадцатидвухлетняя девственница. Она не знает, чего хочет. Ты ее сосед, и намного старше ее, ты должен быть ее куратором. Причина, по которой мы меняем партнеров в «Раскрепощении», в том, чтобы никто не привязывался, а ты, похоже, увяз глубже. Это размывает много границ.
– Насчет этого, – твердо отвечаю я. – Я займусь следующей пятницей. Алекс ни за что не трахнет ее.
– Боже мой, – говорит Кэл. – Послушай себя. Ты слышал хоть слово из того, что только что сказала Джен?
– Белль не кусок мяса, который можно пускать по кругу, – говорю я им обоим. – Она хочет, чтобы это был я. И расстроилась, когда я сказал ей, что это будет Алекс. Белль сама выбирает, с кем ей трахаться.
– Очевидно, ты прав, – говорит Джен. – Но ты объяснил ей, почему мы выбрали Алекса на её первую ночь?
– Да, – самодовольно говорю я им, – и она сказала, что будет гораздо больнее с кем-то, с кем она не чувствует себя комфортно.
Тишина. Потому что они не могут придраться к логике Белль.
Джен выдыхает и встает, выглядя более обеспокоенной, чем обычно.
– Должна сказать, все это очень беспокойно. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Рейф. Структура программы существует не просто так. Не могу сказать, за кого я больше волнуюсь – за тебя или за нее. Ей двадцать два. Ты у нее первый. Я… прямо сейчас шансы, что вы оба причините друг другу боль, равны. Я не знаю, на кого бы сделала ставку. С одной стороны, я никогда не видела, чтобы ты привязывался к женщине, и не хочу, чтобы эта бедная девочка разбила своё сердце на наших глазах, потому что она новая, временная игрушка
Я открываю рот, чтобы возразить самым решительным образом, но она поднимает руку, останавливая меня.
– С другой стороны, она прекрасно справляется с программой, и я знаю, что её отец очень контролирующий. У неё очень защищённое, догматическое воспитание. Она только начинает свой путь к избавлению от этих оков. У неё всё впереди. Не думаю, что она захочет остепениться, понимаешь.
– Джен говорит, – вставляет Кэл как последний придурок, каким он и является, – что последнее, что нужно бедной девочке, это новый папочка.
– Отвали, придурок, – ворчу я. – Я прекрасно это понимаю. – я с болью вспоминаю, как тело Белль отреагировало на нас с Кэлом в пятницу, как вспыхнуло ее лицо от возбуждения, когда я сказал ей, что она заслужила отравленную чашу и стала игрушкой священников. Она выбирает нетрадиционный путь к обретению своей сексуальности; она расцветает, когда идет по нему.
Джен прекрасно выразилась. Она не собирается вырываться из-под власти одного мужчины и бросаться прямиком в объятия другого. И если в моем теле есть хоть одна приличная косточка, я ей этого не позволю.
– Давайте сменим тему. – я вспоминаю, что передо мной стоит остывающий кофе, и делаю глоток. – Чем ты занимался после того, как я тебя выгнал, Кэл?
Он улыбается, как кот, получивший сливки.
– Я сдержал слово и отправился на поиски Мэдди. Черт, она горячая.
На лице Зака появляется тень, и он быстро опускает взгляд на кружку. Кэл, однако, этого не замечает и продолжает говорить.
– Это девушка, которая знает, чего хочет. Она чертовски ненасытна. Была с каким-то парнем, когда я нашел ее – он ласкал ее у колонны. На ней была та милая маленькая зеленая юбочка, обернутая вокруг талии, а рубашка полностью расстегнута. Говорю вам, ее сиськи – само совершенство. Как бы то ни было, я вмешался, и в конце концов он понял намек и ушёл.
– Что ты с ней сделал? – спрашивает Зак. Его голос звучит сдавленно, и этот звук вызывает у меня тревогу, как и сам вопрос. Зак не приверженец грязных разговоров; он не из тех, кто слишком пристально интересуется чьими-либо сексуальными подвигами. Обычно ему просто весело, но в целом он обычно не интересуется тем, чем занимаемся мы здесь.
Кэл не замечает, что Зак избегает встречаться с ним взглядом.
– Ну, она сказала, что завидует, что у Белль два священника, поэтому я взял на себя заботу о ней. Отвел ее в одну из комнат со стеклянными стенами, не снимая костюма, раздел ее догола и трахнул сзади на столе. У нас в итоге была довольно большая публика. Она действительно чертовски горячая.
На челюсти Зака дергается мускул.
– Звучит весело.
Кэл улавливает тоску в его голосе и хлопает его по плечу.
– Это было весело. Очень. И, знаешь, когда ты будешь готов попробовать, сколько бы времени это ни заняло, мы позаботимся о тебе, да?
Кэл истолковал зависть Зака как нечто общее, в то время как для меня это звучит очень конкретно.
У меня такое чувство, что моему приятелю понравилось то, что он увидел в Мэдди прошлой ночью, и он чертовски завидует Кэлу за то, что тот наложил на нее лапу. Подозреваю, что в пятницу я был не единственным, кто позволил двадцатидвухлетней запасть себе под кожу.
И знаю, что две вещи верны.
Первое: Зак никогда, ни за что не пойдет на поводу у своих чувств.
Второе: Это хорошо, потому что я совсем не знаю Мэдди, но у меня есть предчувствие, что попытка моего друга с разбитым сердцем что-либо предпринять с ней обернется катастрофой невероятных масштабов.
ГЛАВА 28
Белль
Рейф усадил меня на краешек матраса в его безупречно обставленной холостяцкой берлоге – матрас такой большой, что мне интересно, сколько тел он уже пытался уместить на этой кровати. Прямо сейчас я не замечаю темно-синих стен, скудную, но прекрасно обставленную мебель и потрясающую коллекцию современного искусства, потому что мое сознание сузилось до одной конкретной точки: прикосновение пальцев и языка Рейфа к моей отчаянно вздымающейся плоти.
Я стою голая на четвереньках, пара галстуков – настоящих галстуков Рейфа – лежат в нескольких дюймах от меня и готовы к использованию, если я буду извиваться или плохо себя вести. Для кого-то, кто еще не потерял невинность, я, кажется, последнюю неделю активно осваиваю извращенные удовольствия.
Рейф решил, что мне нужен урок, как он выразился, «Слушать свою киску, а не мозг, насаждаемый монастырскими доктринами».
Знаю.
Неудивительно, что им понадобилось внешнее брендинговое агентство, чтобы помочь с проектом «Раскрепощение». Хотя я и не уверена, что это название легко произносится… но он точно умеет доносить свои мысли эффективно. Я отдаю ему должное.
Основная, э-э, суть урока в том, что он говорит мне непристойности, в то же время все больше и больше возбуждая меня своими прикосновениями. Если моё тело реагирует положительно, я могу считать это знаком, что те моменты, о которых он говорит, – настоящие извращения. Если нет, мы разберемся, какие части моего подсознания пытаются защитить меня теми странными способами, которым их научили.
И да, он уже назвал это «детектором лжи».
Так предсказуемо.
Поразительно, что всего через несколько дней и ночей я уже могу думать о нем с такой теплотой и по-дружески. Сегодня вторник, и с нашей сессии в пятницу мы проводим вместе каждую ночь. Мужчина, который на прошлой неделе каждую ночь трахался с разными женщинами в клубе, на этой вился вокруг меня и определенно не занимался сексом с другими.
Хотя я каждый вечер совершенствую свою технику минета. Вот и все.
Рейф стоит у меня за спиной, босой и с обнаженным торсом, в одних только мягких серых штанах для бега, которые низко сидят на его бедрах и совершенно не скрывают его чудовищный стояк. Вид такой завораживающий, что я все время оглядываюсь назад, едва не падая с кровати от восторга.
Он сказал мне, что с того места, где он стоит, вид еще лучше, и мне придется поверить ему на слово, потому что я полностью открыта для него. Все выставлено на показ. Всё. И это преднамеренно с его стороны. Он хочет, чтобы я была уязвима. Чтобы я чувствовала себя смущенной и беззащитной одновременно, приняла это чувство, углубилась в него, позволила ему захлестнуть меня и усилить возбуждение, а не испортить его.
Он также хочет, чтобы я поверила ему, когда он говорит, что вид моих дырочек, выставленных напоказ, возбуждает его больше всего на свете, даже если я нахожу эту мысль мучительной.
На этом «детекторе лжи» меня поочередно лизали, сосали, целовали и трогали пальцами, и Рейф доводил меня до белого каления, опускаясь на колени и вставая с них. Плоть между ног влажная и пульсирует. Мне очень нужно кончить, но, похоже, он со мной еще не закончил.
Единственное утешение в том, что он, должно быть, страдает так же сильно, как и я, если судить по подозрительному мокрому пятну на его спортивных штанах.
– Обопрись на локти, – говорит он грубым голосом, и я повинуюсь, разминая уставшие запястья и стараясь не думать о том, какой вид открывается ему, когда моя задница оказывается в воздухе.
Он проводит кончиком пальца по моей набухшей киске.
– Что ты чувствуешь, когда я приказываю тебе?
Боже. Это хорошо. Я прижимаюсь к его пальцу, и он убирает его. Проклятье.
– Это заставляет меня чувствовать себя твоей игрушкой, – говорю я ему, уставившись на простыни. – Как будто ты можешь делать со мной все, что захочешь.
– И тебя это заводит?
– Боже, да, – отвечаю я и вознаграждаюсь тем, что толстый палец скользит внутри меня. Этого недостаточно, он еще и трогает мой клитор, но это самая восхитительная форма пытки, и я снова прижимаюсь к нему.
– Хорошая девочка, – говорит он сдавленным голосом. Вынимает палец обратно, и я чувствую и слышу, как он снова опускается на колени позади меня. Мое тело реагирует, словно рефлекс собаки Павлова; напрягается, ожидая, когда его губы прикоснутся к нему.
– А как насчет игр в маленькую невинную послушницу, которая знает, что то, что она позволяет плохим священникам делать с ней, очень, очень греховно? От этого становится лучше? Или хуже?
Его теплое дыхание касается моей кожи.
– Уже лучше, – говорю я. – Гораздо горячее.
– Какая же ты извращенка, мать твою. – он лижет меня одним долгим движением, и это именно то, что мне нужно, я вздрагиваю. – Такая грязная. Это чертовски восхитительно. Что, если бы священники привели с собой еще кого-нибудь из своих друзей, потому что прослышали, что ты на самом деле маленькая грязная шлюха? Тебе бы понравилось, если бы они все поиграли с тобой? Связали тебя и занимались с тобой сексом по очереди? Кончили на тебя?
Даже без его прикосновений я стону, потому что быть в меньшинстве, используемой, обласканной, с которой играют и обожают множество горячих, голодных, безликих мужчин – это мой предел мечтаний. Одна мысль об этом сводит меня с ума от вожделения, я не могу сказать, где заканчивается стыд и начинается возбуждение. Не могу понять, какая часть меня наслаждается этим, какая часть меня жаждет быть одновременно объектом их коллективных желаний и второстепенной мыслью, безымянной игрушкой, которая почти случайна, потому что все дело в них и их эгоистичных желаниях, а я всего лишь объект, через который они удовлетворяют себя.
Я дрожу. Так сильно дрожу. Я так далеко зашла, что едва могу говорить.
– Используй слова, – говорит Рейф, едва касаясь клитора кончиком пальца, готовый толкнуться и вознаградить меня, если мой ответ ему понравится.
– Я так сильно этого хочу, – признаюсь я. – Хочу, чтобы они использовали меня и брали все, что им нужно. Хочу, чтобы они трогали каждый дюйм моего тела одновременно.
Он резко втягивает воздух.
– Хорошо, детка. Это чертовски здорово. Видишь, я говорил тебе, что все, что ты чувствовала прошлой ночью со своими священниками, было правдой, не так ли?
Я сглатываю, пытаясь взять себя в руки настолько, чтобы ответить.
Он просовывает руку под меня и сильно сжимает мой сосок, и это ощущение распространяется прямо на мой клитор.
– Разве не так?
– Да.
Язык Рейфа обводит мой клитор широкими спиралями.
– Вот так, – бормочет он, прижимаясь ко мне. – Да. Ты такая хорошая девочка. Так отчаянно хочешь мой язык. Дырочка так нуждается в нем. – он проникает пальцем, и я закрываю глаза.
Мне просто нужно, чтобы он коснулся этого места своим языком.
Мне нужно, чтобы он лизал так сильно и грубо, как только может.
– Еще один вопрос, – говорит он, – и потом ты сможешь кончить. Что, если бы священники дразнили тебя, облизывали твою сладкую, влажную киску и твои соски, засовывали твердые члены тебе в рот, потому что им так отчаянно хотелось этого, а потом вошел епископ, потому что он узнал, что у его священников самая красивая игрушка во всей епархии, и он захотел часть этого действа?
Он раздвигает мои колени еще шире.
– Что, если бы он заставил их продолжать прикасаться к тебе, держать широко раскрытой для него, чтобы он мог видеть тебя, изучать и пробовать на вкус, а потом выгнал бы всех, чтобы заявить на тебя права как на свою маленькую шлюшку?
Слова, которые он только что произнес, картина, которую он только что нарисовал, заставляют меня приближаться к оргазму даже без его прикосновений, хоть этого и недостаточно. Он не закончит со мной, пока я не признаю то, что он хочет – что этот сценарий идеален и прекрасен, и это все, о чем я мечтала в своих самых мрачных фантазиях. Это даже лучше, чем секс вчетвером в душе, о котором я думала, и одна только мысль о том, что влиятельный человек церкви снимет бремя внутри меня, грубо, настойчиво и эгоистично, это так, так провоцирует меня, что я не могу думать ни о чем другом.
У него есть я. Мысленно я лежу на кровати в какой-то семинарии, куда меня тайно затащили священники, и епископ трахает меня.
– Именно так, – выдыхаю я. – Именно так, да.
И в этот момент прекрасный рот моего учителя оказывается на моем клиторе, его язык, тугой, плоский и твердый, ласкает меня именно с таким нажимом, которого я жаждала, а его палец входит и выходит из меня, усиливая ощущения настолько, что я могла бы закричать, но вместо этого стону, вцепляюсь в простыни и утыкаюсь лбом в матрас, прижимаясь задницей к лицу Рейфа, к языку, к пальцу так сильно, как только могу.
И невыносимый жар, который пронизывает меня насквозь, разгорается и превращается в огонь такой силы, что он мгновенно высасывает кислород из этой комнаты.
Святое дерьмо.
Я выгибаюсь, дергаюсь и вздрагиваю под его губами. Жадно принимаю каждое прикосновение, впитываю его целиком. Позволяю себе погрузиться в то состояние, когда в ушах стоит рев, а перед глазами вспыхивают звезды. И когда я кончаю, смиренная и восхищенная способностью своего тела реагировать на этого мужчину, осознаю, что он отстраняется от меня и встает, а также горячую, влажную головку его члена, скользящую по моей плоти, и возбужденные стоны, которые он издает.
Я вытираю щеку о простыню, потому что у меня действительно потекли слюнки, прежде чем развернуться, встать на колени и подползти к краю кровати, где стоит он, сжимая свой красивый, текущий член так крепко, что это кажется болезненным.
Но меня завораживает его взгляд. Он смотрит на меня как человек, которому явилось видение. С благоговением. Очарованный.
– Позволь мне, – говорю я.
ГЛАВА 29
Белль
Обвиваю рукой его шею и целую, ощущая свой собственный мускусный вкус на этих великолепных, пухлых губах. Другой рукой я держу его член и крепко сжимаю пальцами. Он такой невероятно твердый, толстый и массивный, я в миллионный раз задаюсь вопросом, насколько мы подходим друг другу.
Двигаю рукой крепко, но медленно, как он показывал последние несколько дней, прежде чем поцеловать его в последний раз и сесть. Я спускаю ноги с кровати и обхватываю пятками его икры, опускаясь ртом к его эрекции.
Его яйца, когда обхватываю их, плотно прижимаются к телу. Я быстро поняла, что это явный признак того, что он близко. Провожу по ним ладонью. Пальцами. И когда слизываю влагу, вытекающую из его щелки, и провожу по головке, он издает низкий и такой мужественный стон, что с моими яичниками происходят странные вещи.
Втягиваю его в рот, так медленно и глубоко, как только могу, раскрываясь как можно шире, чтобы вместить его. Скольжу губами вверх и вниз, сжимая рукой часть, которую не получается взять в рот, наслаждаясь его теплом. Едва сдерживаемым контролем. Он запускает обе руки в мои волосы и сильно сжимает у основание черепа, и я улыбаюсь про себя.
Он едва ли может отпустить контроль даже на мгновение, чтобы позволить мне действовать по-своему.
– Ты чертовски хорошо это делаешь, – шепчет он, его пальцы впиваются в мои волосы, тянут так сильно, что это приносит невероятное наслаждение. – Моя сладкая юная девственница, сосет, как опытная шлюха. Обхватывает меня своими прекрасными губами.
Он начинает двигаться, его бедра прижимаются ко мне, проникая все глубже мне в рот. Он удерживает мою голову на месте, чтобы мог войти в горло. Я резко вдыхаю через нос и сосредотачиваюсь. На своем ритме. На первобытных, опьяняющих звуках, которые он издает, и на его вкусе. На том, что меня не тошнит, хотя в какой-то момент, когда он касается задней стенки моего горла, мои глаза наполняются слезами, и я вздрагиваю. Но прихожу в себя и снова начинаю доить его так же, как он только что выжал из меня меня этот потрясающий оргазм.
Власть опьяняет. Осознание того, что красивый, опытный и по-настоящему развратный мужчина выбрал меня. Его член у меня во рту, а не во влагалище одной из красивых, умелых женщин в его клубе. Все его внимание сейчас сосредоточено на мне и на моих губах, обхватывающих его. Это увеличивает желание доставить ему лучший оргазм в его жизни.
Он трахает мой рот, потому что я не предоставила ему доступа к другим частям своего тела.
Пока нет.
И когда сделаю это, он заполнит меня целиком, не проявит милосердия. Рейф будет брать и брать, давать и давать, я буду полностью в его власти.
От одной мысли об этом мои внутренние стенки снова сжимаются.
Я усиливаю давление на его яйца, крепко сжимая их в руке, как и его ствол. Быстрее двигаю губами, заглатывая глубже, почти полностью отрываясь от него, не забывая проводить языком по головке каждый раз. Его слова, проклятия становятся все более болезненными. Менее внятными.
И тут, конечно же, он напрягается и замирает, прежде чем издать стон побеждённого мужчины и выстрелить горячими, твердыми струями мне в рот, когда его кулаки сжимают мои волосы, а член двигается, двигается и двигается.
Я продолжаю ласкать его, замедляясь, когда чувствую, что он кончает, пока не отпускает прядь волос и не проводит рукой по моему плечу и спине.
– Господи, – хрипло произносит он. – Господи, черт возьми, Белль.
– Ты чертовски хороший учитель, – говорю я.
Мы лежим обнаженные на его кровати, прижавшись друг к другу. Нога Рейфа тяжело перекинута через меня, моя ладонь покоится на его груди, и я чувствую себя совершенно удовлетворенной. Абсолютно счастливой. Я проглотила его сперму и вылизала дочиста, а он в ответ уложил меня в постель и продолжал смотреть мне в глаза, рассказывая, какая я красивая.
Уникальная.
Особенная.
Сексуальная.
Талантливая.
Грязная.
Как свожу его с ума.
Как хорошо сосала его член.
Как он возьмёт меня в пятницу.
Как хорошо это было бы для нас обоих.
Как быстро и отчаянно захочу, чтобы он трахнул меня.
И я принимала его похвалу, купалась в ней, как кот в лучах солнца, и верила ему, потому что когда Рейф Чарлтон смотрит на тебя черными глазами и говорит такие вещи, поглаживая волосы и кожу…
Ты слушаешь.
Я наслаждалась этим коконом, ощущением обожания в колыбели его тела, последствия хвалебных слов излучают такое же теплое сияние, как соприкосновение наших тел.
– Для кого-то, у кого было такое дерьмовое воспитание, как у нас с тобой, – говорит он, проводя кончиками пальцев по моей спине, – ты кажешься довольно грязной. В хорошем смысле, понимаешь? Дело не столько в том, чтобы учить тебя, сколько в том, чтобы подсказывать. Остальное ты делаешь сама.
– Может быть, я грязная, потому что меня плохо воспитали, – произнесла я, на что он мягко засмеялся.
– Туше. Уверен, что я такой же. Но в твоих желаниях и наклонностях нет ничего плохого. – его пальцы продолжают свое успокаивающее путешествие вдоль моей спины. – Когда ты в моменте, знаешь, как расслабиться. Кажется, что только после этого твой мозг включается и начинает цепляться за свои жемчужины.
Аналогия попадает в цель.
– Да. Должно быть, так. Или, по крайней мере, когда твои руки на мне… или рот… сложно думать о чем-то еще. Я погружаюсь в атмосферу.
– Совершенно верно. – он целует меня в лоб и задерживает на нем свои губы.
– Но спуститься с этого состояния тяжело. По крайней мере, так было прошлой ночью. Я чувствовала себя опустошённой, уязвимой или что-то в этом роде. Похоже на то, что все, что меня заводило, вернулось и ударило меня по лицу. Я сидела на коленях, покрытая твоей, ну, знаешь… телесной жидкостью. И в голове у меня звучал хор голосов, твердивших, какая я ужасная, грязная девчонка. Это ужасно, но я знаю, что все это было у меня в голове. Никак не связано с тем, как ты себя вел.
– Но сейчас ты себя так не чувствуешь? – спрашивает он.
– Нет. – я прижимаюсь ближе, бесстыдно ища утешения в его объятиях. – Вовсе нет. Я чувствую себя прекрасно и безопасно.
– Не грязной? Даже несмотря на то, что я говорил тебе и ты чуть ли не сквиртила мне в лицо?
Я отстраняюсь.
– Я не делала этого! И нет, потому что ты был таким замечательным, что это перечеркнуло все навязчивые мысли, которые могли появиться. Как будто эти голоса не могут пробиться, потому что я здесь, в настоящем, с тобой, и в моей голове нет места ни для чего другого.
– Правильно, – мурлычет он, снова притягивая меня к себе. – И я бы никогда, ни за что не хотел, чтобы ты чувствовала себя униженной. Я не позволю этому случиться снова. Но я уже вижу, как ты растешь. Ты начинаешь осознавать свою сексуальность. Когда-нибудь, очень скоро, ты получишь то, что хочешь, от меня или от кого-нибудь еще в клубе, и уйдешь, как настоящая королева, какой ты и являешься, и не оглянешься на нас, бедных ублюдков.
Его слова испортили мне настроение. Они напоминают о том, что наше время ограничено, что у него нет всей вечности на то, чтобы наставлять свою маленькую ученицу, и что совсем скоро он вернется к охоте по коридорам «Алхимии», чтобы трахаться, играть и удовлетворить свои нужды, а не только мои.
Они напоминают о том, что моногамия – настолько чуждое понятие для такого парня, как Рейф, и он ни на секунду не предполагает, что даже такая неопытная девушка, как я, предпочтет его изысканному шведскому столу в клубе.
– Что случилось? – спрашивает он, словно читает мысли.
Я молчу.
– Белль.
– Я рада, что в пятницу будешь ты, – говорю я.
– По-другому и быть не могло, – хрипло говорит он. – Ты моя. Алекс ни за что не приблизит свой грязный маленький член.
Я слабо улыбаюсь ему.
– Белина. Поговори со мной.
Вздыхаю. Я позволила этому человеку разоблачить меня больше, чем кому-либо другому, так что я могу выложить карты на стол и унизить себя по полной программе.
– Все изменится в пятницу? Когда я закончу?
– У тебя еще будет сессия «Адьес», если захочешь, – говорит он с такой волчьей улыбкой, что Джек Николсон мог бы ею гордиться.
– Знаю, но после этого. – я сосредотачиваюсь на его губах, на идеальных изгибах, потому что смотреть ему в глаза слишком больно. – Когда программа закончится, мы… тоже закончим?
– Что? – его тон такой ошеломленный, что я вскоре возвращаюсь к его глазам. – Почему, черт возьми, ты так думаешь?
– Я знаю, что ты взял на себя роль моего учителя, – запинаясь, говорю я. – И это потрясающе… ты потрясающий. Но, возможно, я перестану казаться тебе привлекательной после того, как ты лишишь меня девственности. Я не глупа. Могу понять, что отчасти я привлекательна для тебя, потому что я – завоевание. После этого буду просто еще одной глупой девчонкой, заискивающей перед тобой. – я глотаю, и мне становится больно. Тесно.
Рейф переворачивает меня на спину, обхватывая руками. Он раздвигает мои ноги коленом и ложится между ними. Наши лица в нескольких сантиметрах друг от друга, и всё, что я вижу, – это он.
Все, что существует – это он.
– Белль, – говорит он. – Не разбивай мне сердце, детка. Ты спрашиваешь, буду ли я по-прежнему находить тебя привлекательной, когда ты полностью раскроешь свою истинную силу? Ты что, совсем спятила?
Я собираюсь ответить, но, похоже, это риторический вопрос, потому что он замолкает, выражение его лица явно недоумевающее.
– Нет. Я не закончил. Ты думаешь, что, как только я «завоюю» тебя, мне станет скучно, что преследую тебя только потому, что хочу разрушить эту так называемую нетронутую оболочку? Это гребаная ложь. Ты очень далека от истины. Я хочу быть рядом, когда ты поймешь, как сильно любишь секс, как сильно твоя киска нуждается в наполнении, как только ты добавишь этот вид секса в свой арсенал, тебя будет просто невозможно остановить. Тебе нужно забыть про девственность. То, чем мы занимались в клубе, в твоей постели, и в моей – все секс. Это то, на что у многих людей никогда бы не хватило смелости, независимо от того, сколько они мечтают об этом в темноте. Ты расцветаешь, детка, прямо на моих глазах. Распускаешься, как гребаный цветок, и я не хочу ничего больше, чем места в первом ряду, даже если буду стоять в конце гребаной очереди в «Алхимии» каждый вечер пятницы. Буквально. Потому что как только ты раскроешься, тебя уже ничто не удержит, и я никогда, ни за что не подумаю об этом.
Я съеживаюсь.
– Я не хочу думать о других людях сейчас, – говорю я ему, ведь это не действительно так. За последние несколько дней я так сблизилась с Рейфом. То, что он заставляет меня чувствовать, – почти духовный опыт, и это говорит девушка, которая слишком много воскресных утр провела на коленях и чувствовала себя очень слабой.
Я не хочу делиться им.
Но я знаю, что независимо от того, что он скажет мне в этой комнате, «дележка» будет единственной основой, на которой я вообще смогу с ним общаться. Он уже намекал на будущее. На свободные пятничные вечера в «Алхимии». На образ жизни, который включает в себя общение с привлекательными людьми, разделяющими ваши взгляды. На то, чтобы быть современной, раскрепощенной и ничем не стесненной.
Знаю, он верит, что я разделяю те же желания, что и он. Он только что довел меня до оргазма своими грязными речами о епископах, священниках и маленьких шлюшках-послушницах. И все это чертовски возбуждает. Здесь так жарко, что я начинаю ерзать при одной мысли об этом.
