Текст книги "Сосед по креслу. Мы не можем делать такое в самолёте! (СИ)"

Автор книги: Элли Чэндлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

– Правда или желание? – его голос снова стал ровным, он взял себя в руки, и она видела, как он возвращает контроль над своими эмоциями, как кирпичик за кирпичиком восстанавливает стену, которая защищает его от мира.

– Желание, – сказала она, и её голос прозвучал вызывающе, потому что она хотела посмотреть, на что он способен, хотела проверить границы его игры.

Он улыбнулся, улыбка стала опасной, в ней появился хищный блеск, она знала, что сейчас он попросит что-то, что выведет её из зоны комфорта, но она не могла отказаться, потому что сама выбрала желание, сама захотела увидеть, как далеко он готов зайти.

– Я хочу, чтобы ты сказала мне одну вещь, которую ты никогда не говорила никому, – его голос стал тише, почти интимным, он смотрел на неё так пристально, что она почувствовала, как её кожа начинает гореть под этим взглядом.

Она снова коротко засмеялась, но смех прозвучал натянутой струной, готовая лопнуть.

– Я только что сказала, что никогда не влюблялась, – в её голосе прозвучала защитная нотка. – Это считается.

– Нет, – голос стал твёрже, он не собирался отступать. – Это ты сказала мне отдельно, но это не была тайна, это была просто информация. Я хочу, чтобы ты сказала мне то, что не говорила никому до этого момента.

Её дыхание стало поверхностным, она чувствовала, как где-то глубоко в ней открывается шлюз, который она держала закрытым годами, и он хотел увидеть, что находится за ним.

– Иногда я думаю, что моя жизнь – это сценарий, который кто-то написал, и этот кто-то был бездарен, – сказала она шёпотом. – Я просто исполняю роль, которую он мне дал, и у меня нет права голоса, нет выбора, и каждый раз, когда я пытаюсь изменить сюжет, он возвращает меня на рельсы, которые для меня проложили другие люди.

Он ничего не сказал, просто смотрел на неё.

– Я понимаю, что это звучит глупо, – сказала она, и её голос стал громче, как будто она пыталась убедить саму себя. – Я взрослая женщина, у которой есть работа, деньги, возможности, я должна быть счастлива, я должна чувствовать себя контролирующей свою жизнь. Но иногда я просыпаюсь утром и понимаю, что каждый день похож на предыдущий, как заезженная пластинка, и я не знаю, как это изменить, как разорвать этот круг.

В его глазах была такая глубина, что она почувствовала, как тонет в ней, как теряет себя в этом взгляде.

– Ты просто устала, – его голос стал мягким, почти ласковым.

– От чего?

– От того, что ты ждёшь, пока кто-то другой напишет тебе новый сценарий, – он наклонился ближе, его голос стал тише. – Но ты можешь написать его сама. В любой момент. Ты можешь взять ручку и переписать каждый абзац, даже если это будет больно, даже если это будет страшно.

Она хотела сказать что-то острое, хотела сказать, что он не знает её, что он не понимает, что такое жить в мире, где каждый шаг оценивают, где каждое решение анализируют, но слова застряли в горле, потому что он был прав

– Спасибо.

– Не за что.

– Твоя очередь, – сказала она, и её голос прозвучал хрипло.

– Правда.

– Ты когда-нибудь хотел, чтобы твоя жизнь была другой? – этот вопрос был для неё самой важным, потому что она хотела понять, одинока ли она в своём желании убежать от реальности.

Он улыбнулся, на этот раз грустно.

– Каждый день.

– Почему?

– Потому что я не знаю, кто я. Я всегда был тем, кем меня хотели видеть: сыном, который должен продолжать семейное дело, братом, который должен поддерживать идеальный образ, бизнесменом, который должен приносить деньги. Я никогда не был собой, я всегда носил маски, и теперь я не знаю, есть ли под ними лицо.

Она смотрела на него, и её сердце сжалось от боли за него, от этой глубокой тоски, которая звучала в его словах.

– А кто ты?

Он замолчал, и тишина длилась так долго, что она уже подумала, что он не ответит.

– Я не знаю, – сказал он, и его голос стал твёрже. – Но, может быть, я узнаю, если найду правильную причину, если найду человека, который сможет стать для меня зеркалом.

– Мы не будем обмениваться номерами, – её голос прозвучал резко, она пыталась защитить себя от него.

– Я знаю.

– Ты не попросишь, – сказала она, и в её голосе появилось раздражение, она хотела, чтобы он боролся, хотела, чтобы он доказал, что она нужна ему.

– Я не попрошу.

– Потому что это может разрушить эту забавную историю

– Я знаю, – его пальцы сомкнулись вокруг её ладони, это прикосновение было тёплым.

– Но мы можем провести эти несколько часов, пытаясь узнать друг друга.

– А потом что?

– А потом мы скажем «прощай».

Она кивнула, и когда он сжал её руку, она почувствовала, что её сценарий начал меняться, начал писать себя сам, не спрашивая у неё разрешения.

– Когда там уже стриптиз?

Глава 3. Турбулентность

Даллас Таунсенд не боялась турбулентности. Она боялась только одного – того, что ее жизнь останется такой же пресной, как куриная грудка на пару, которую она заказывала в ресторанах, потому что так было правильно. Турбулентность была просто физикой. Воздушные ямы, потоки, перепады давления. Ничего личного. Но когда самолет дернулся в первый раз, она почувствовала, как его плечо – теплое, твердое и невероятно мужское – прижалось к ее груди, и поняла, что физика здесь ни при чем.

Она могла бы отодвинуться. Могла бы вжаться в спинку кресла и сделать вид, что ничего не произошло, как делала всегда, когда незнакомые мужчины оказывались слишком близко. Могла бы уставиться в иллюминатор и притвориться, что её пульс не участился до ста двадцати ударов в минуту, что это просто реакция на турбулентность, а не на тепло его тела, просачивающееся сквозь ткань её блузки. Но вместо этого она сделала прямо противоположное. Потому что иногда, когда самолёт трясёт, единственный способ не думать о падении – это сделать что-то, что заставит тебя забыть, что ты вообще в воздухе.

Самолёт дернулся снова. На этот раз сильнее, так, что у неё ёкнуло сердце и желудок совершил кульбит, который никак не был связан с физикой. Где-то на задних рядах кто-то вскрикнул – высокий, испуганный звук, который разнёсся по салону, как рябь по воде. Стюардесса, которая проходила по проходу с тележкой, схватилась за спинку кресла и выругалась – тихо, но отчётливо, так, что Даллас услышала каждое слово и почти улыбнулась, потому что в этом хаосе, когда всё вокруг теряло равновесие и никакие списки дел не могли вернуть контроль, она вдруг поняла, что может сделать то, чего никогда не делала.

Она перегнулась через него. Через Макса. Через его плечо, через его татуировку, которая сейчас, в этом странном полумраке салона, казалась живой и извивающейся под тканью рубашки, через его запах, который теперь заполнял её лёгкие так плотно, что она почти забыла, как дышать без этого запаха – древесного, терпкого, с нотками мяты и чего-то ещё, что она не могла определить, но что оседало где-то глубоко в груди, как обещание. Она уперлась ладонью в его грудь – просто чтобы удержаться, конечно, просто чтобы не упасть, хотя на самом деле ей хотелось проверить, какой он на ощупь, бьётся ли его сердце так же быстро, как её собственное, – и выглянула в проход.

– Ого, – сказала она. Голос прозвучал ровно. Спокойно. Как будто она действительно хотела посмотреть на что-то типа облаков, но для этого ей надо было повернуться обратно к себе. – Какая турбулентность. Всё вверх дном.

– Ты не боишься? – спросил он. Его голос был низким, хриплым. Она чувствовала его дыхание на своей шее.

– Нет, – сказала она. – Я просто хотела посмотреть, что происходит.

Она врала. Она хотела чувствовать его, хотела знать, что будет, если она переступит черту, которую сама же и нарисовала пару часов назад, когда сказала ему, что они не будут обмениваться номерами. Она хотела проверить, сможет ли она быть той женщиной, которая не планирует каждый шаг, которая позволяет себе падать, даже если не знает, кто поймает её внизу. И когда его рука легла на её талию, медленно, почти невесомо, скользнув по ткани блузки и затронув горячую полоску открытой кожи, она почувствовала, как всё внутри неё сжалось в тугой узел, который она не могла распутать.

– Алиса, – сказал он. Её имя прозвучало как предупреждение, как напоминание о том, что она солгала, что она не та, за кого себя выдаёт. Она успела забыть об этом, потому что в его голосе это имя звучало правильно, звучало так, будто оно всегда было её.

– Что? – Голос дрожал. Она ненавидела, что он дрожал.

– Ты знаешь, что делаешь?

Она повернула голову, и их лица оказались так близко, что она видела каждую ресницу, каждую мельчайшую морщинку вокруг его глаз, каждую трещинку на его губах, которые выглядели такими мягкими, несмотря на всю его жёсткость. У него были удивительно густые ресницы – длинные, тёмные, почти женственные.

– Нет, – сказала она. – Но я хочу узнать кое-что.

Он не заставил ее ждать.

Он не заставил её ждать. Его рука на её талии дернула её вниз одним резким, уверенным движением, и она поняла, что он сильнее, чем выглядит, потому что мышцы под его рубашкой напряглись, когда он притянул её к себе. Она упала на него – всем телом, грудью, животом и бёдрами, которые, возможно, коснулись его бёдер специально, потому что ей хотелось почувствовать его ближе, чем это было разрешено правилами, которые она сама же и придумала. Подлокотник между ними взлетел вверх, и он откинул его в сторону, как будто это была самая естественная вещь в мире, как будто он делал это тысячу раз.

Его губы накрыли её губы. Не спрашивая разрешения, потому что оно уже было дано – тем, как она не отодвинулась, замерла в его руках, как позволила себе быть уязвимой. Он целовал её голодно, жадно, но в этом голоде не было грубости – только уверенность, знание того, что она хочет этого так же сильно. Она отвечала на поцелуй с той же жадностью, вцепляясь в его плечи, рубашку, в кожу под рубашкой, оставляя следы ногтями, потому что ей хотелось, чтобы он знал, что она была здесь.

Его язык скользнул в её рот, и она почувствовала вкус жвачки, кофе и чего-то еще – чего-то темного, что она не могла назвать, вкус смешивался со слюной и колкостью щетины, ускользал куда-то вглубь головы, где этот вопрос уже не особо важен.

Он укусил её губу – нижнюю, несильно, но достаточно, чтобы она почувствовала боль, которая прокатилась по её телу, как электрический разряд, заставляя каждый нерв отозваться на этот укус. Она застонала – слишком громко для самолёта, но ей было всё равно, потому что в этот момент не существовало ни самолёта, ни пассажиров, ни собеседования, ни свадьбы, ни правил – только его руки, его губы, его дыхание, которое смешивалось с её дыханием, делая их единым целым.

Его рука скользнула под ткань блузки, ощупывая кожу. Его пальцы были холодными, и этот контраст – жар её тела и холод его пальцев – заставил её выгнуться дугой, прижимаясь к нему ещё сильнее, потому что ей хотелось согреться, или, наоборот, остыть, или просто чувствовать его прикосновения, которые были такими уверенными, такими правильными.

– Черт, – прошептала она.

– Что? – спросил он. Его голос был низким, хриплым. Он не остановился. Его пальцы скользили по её спине – пройдясь по каждому из позвонков, по мышцам, по той линии, где заканчивалась её кожа и начиналось что-то более глубокое. Бельё? Кружева. Неудобства во всех местах.

– Ничего, – сказала она. – Продолжай.

Он усмехнулся – она почувствовала это по вибрации его горла, когда её губы коснулись его уха.

– Я продолжу, – сказал он. – Но ты должна знать: я не останавливаюсь, когда начинаю.

Она хотела сказать что-то острое, хотела сказать, что она тоже не останавливается, что она обычно сама начинает и бросает первой, что у неё были мужчины только на одну ночь и никогда ни с кем она не обменивалась номерами, потому что это было правилом, которое она придумала, чтобы защитить себя. Но слова застряли в горле, потому что его пальцы добрались до застёжки её бюстгальтера, и она почувствовала, как всё внутри неё сжалось в ожидании.

– Макс, – сказала она. Ее голос звучал как предупреждение.

Он остановился. Его пальцы замерли на застежке.

– Что? – спросил он.

– Ты уверен?

Он посмотрел на неё, и его глаза были тёмными, почти чёрными, в них она видела отражение своего лица – растрепанного, раскрасневшегося, с припухшими от его поцелуев губами, это отражение было ей незнакомо, потому что она не узнавала себя в этой женщине, которая сидела на коленях у незнакомца в самолёте и позволяла ему расстёгивать её бюстгальтер.

– Нет, – сказал он. – Но я хочу узнать тебя со всех сторон.

Она засмеялась.

– Это моя фраза.

– Я знаю, – сказал он. – Я её украл.

Его пальцы расстегнули застёжку, она почувствовала, как ослабла ткань, как её грудь освободилась от давления, это чувство свободы было одновременно и страшным, и освободительным, как прыжок с парашютом, когда ты не знаешь, раскроется ли он. Его ладонь скользнула по её спине, по влажной от пота коже, она задрожала, потому что его пальцы были такими тёплыми и уверенными, она хотела, чтобы они никогда не останавливались и вели по спине всё ниже.

– Ты дрожишь, – сказал он.

– Я знаю.

– Тебе холодно?

– Нет, – сказала она. Её голос дрожал. – Мне горячо.

Он наклонился и поцеловал её снова, на этот раз медленнее, глубже, с особенной тщательностью. В этом поцелуе не было спешки, только исследование, только желание узнать каждый миллиметр её губ, каждый вкус, звук, который она издавала, когда он касался её языком.

Его рука скользнула выше – к лопаткам, к шее, его пальцы запутались в её волосах, и он потянул их – несильно, но достаточно, чтобы она запрокинула голову, открывая шею для его губ, которые тут же оказались на её коже, оставляя влажные следы, которые остывали на воздухе и заставляли её содрогаться.

– Ты красивая, – сказал он.

– Ты говоришь это всем? – спросила она, оттягиваясь назад за волосами. Она пыталась представить как сексуально это выглядит со стороны. Её голос был хриплым, потому что говорить было трудно, когда его губы были на её шее, а его дыхание обжигало кожу.

– Нет, – сказал он. – Только тем, кто этого заслуживает. Только хорошим девочкам.

Она хотела сказать что-то острое. Снова. Она всегда хотела говорить что-то острое, но в голове был только один вид щенячьего взгляда при фразе «заслуживает». Она хотела сказать, что это самая банальная фраза, которую он мог бы выбрать, но вместо этого она прикусила его губу и почувствовала, как он застонал – гортанно, низко, так, что этот звук отозвался где-то глубоко в ней, заставляя её сжиматься от желания.

– Господи, – прошептал он, его голос был прерывистым. – Ты сводишь меня с ума. Мы не так долго знакомы, чтобы ты могла иметь такую власть над моим телом.

– Хорошо, – сказала она и улыбнулась. – Это была моя цель.

Самолёт дернулся снова – сильнее, чем в прошлый раз, так, что тележка стюардессы покатилась по проходу и врезалась в чьё-то кресло. Кто-то закричал. Где-то зазвенела посуда. Но Даллас не слышала этого – она слышала только его дыхание, биение его сердца под своей ладонью, только его голос, когда он прошептал её имя – вымышленное имя, которое она ему дала, потому что не хотела, чтобы он знал её настоящую.

– Алиса.

Вымышленное имя. Она знала, что это ложь. Знала, что её настоящее имя – Даллас, и что она никогда не была Алисой, и что она не та женщина, которая сидит на коленях у незнакомцев в самолётах и позволяет им так с собой обращаться. Но в этот момент это не имело значения, потому что она хотела быть Алисой – хотела быть той, кто не боится, кто не планирует каждый шаг, кто позволяет себе падать, даже если не знает, будет ли внизу что-то, что её подхватит.

Он приподнял подлокотник с другой стороны, и теперь между ними не было ничего – никаких барьеров, никаких правил, только кожа, дыхание и желание, которое росло с каждой секундой, становясь почти физически невыносимым. Он притянул её к себе, и она села на его колени – неловко, неудобно, но ей было всё равно, потому что она чувствовала его эрекцию через джинсы, и это чувство было острым, таким реальным, что у неё перехватило дыхание.

– Мы не можем, – её голос был шёпотом, потому что она знала, что это правда, и в то же время знала, что это неправда.

– Знаю, – сказал он.

– Это безумие.

– Я знаю.

– Я должна подготовиться к собеседованию.

– Ты подготовишься, – сказал он, и его голос стал твёрже, увереннее. – Позже. Сейчас мы здесь.

Она знала, что он прав, и это знание было одновременно облегчением и проклятием, потому что она не хотела думать о собеседовании, не хотела думать о том, что будет через семь часов, не хотела думать о том, что она делает с этим мужчиной, который был ей незнаком, но который чувствовал себя таким знакомым, как будто она знала его всю жизнь. И когда его рука скользнула по её бедру, по внутренней стороне, она почувствовала, как всё внутри неё сжалось в ожидании.

– Ты такая мягкая, – сказал он.

– Ты тоже.

Он усмехнулся.

– Я? Мягкий?

– Твоя рука, – её пальцы коснулись его костяшек, где были старые шрамы, которые она заметила с первой минуты. – Она мягкая. Несмотря на шрамы.

– Это не рука, – сказал он. – Это прошлое.

– Ты хочешь рассказать о нем?

– Нет, – сказал он. – Сейчас я хочу только одно.

– Что?

Он наклонился, и его губы коснулись её шеи – медленно, почти невесомо, она почувствовала каждый миллиметр его губ, каждое дыхание, каждое движение его языка.

– Я хочу, чтобы ты забыла, кто ты, – сказал он. – Хотя бы на час.

Она знала, что это невозможно, что она не может забыть, кто она, потому что она слишком много работала над тем, чтобы стать собой, но когда он поцеловал её снова, она поняла, что она попытается, потому что впервые за долгое время ей хотелось быть той, кто не планирует, не контролирует, кто просто позволяет себе чувствовать.

– Дай мне свой телефон, – сказала она.

Он отстранился. Его глаза расширились.

– Зачем?

– Для музыки, – сказала она, и улыбнулась. – Не переживай, твой номер мне не интересен.

Он улыбнулся. Достал телефон из кармана, разблокировал и протянул ей.

Она пролистала его плейлист. Старые рок-баллады. Смесь из девяностых и начала нулевых. «I Don't Want to Miss a Thing» от Aerosmith.

– Серьезно? – спросила она.

– Что?

– Ты слушаешь Aerosmith?

– А что не так с Aerosmith?

– Ничего, – сказала она, и её улыбка стала шире. – Просто ты не похож на человека, который слушает баллады.

– Я не слушаю баллады, – сказал он. – Но для тебя могу сделать исключение.

Она засмеялась. И когда он нажал на «play», она почувствовала, как музыка заполнила пространство между ними.

Самолет дернулся снова, но они не обратили на это внимания.

Они были где-то в другом месте. Где-то, где не было собеседований, свадеб и обязательств.

Где-то, где были только они: горячие, возбужденные и желаемые друг другом.

Глава 4. Майл-хай

Даллас Таунсенд всегда считала, что у неё отличный самоконтроль. Она могла не есть сладкое две недели, если этого требовала диета, и даже не смотреть на витрины с пирожными, когда проходила мимо пекарни по утрам. Она могла улыбаться клиентам, когда внутри всё кипело от желания задушить их их же галстуками, и делала это с такой искренностью, что они уходили довольные и ничего не подозревали. Она могла сидеть в одном кресле с мужчиной, который целовал её так, будто она была последней женщиной на земле, и не терять голову – по крайней мере, она так думала до этой секунды, когда его рука всё ещё была у неё под блузкой, на голой спине, и каждый его палец оставлял на её коже огненный след, как будто он рисовал карту её тела, которую собирался изучить досконально. Её губы горели от поцелуев – не просто горели, а пульсировали, словно под кожей завелся маленький барабанщик, который отбивал ритм в такт её сердцу, и она чувствовала, как дыхание становится прерывистым, как когда она пробежала марафон, хотя в настоящий момент она просто сидела в кресле и позволяла незнакомцу нагло касаться себя.

Кресла были слишком узкими. Слишком неудобными и публичными. Она чувствовала взгляды пассажиров на себе – или ей только казалось? – и каждый шорох, каждый кашель в салоне звучал как обвинение конкретно в её сторону. И она могла понять людей вокруг, никому не хочется смотреть порно при перелете. Она должна была остановиться. Должна была отодвинуться, сказать что-то умное, что-то острое, что-то, что вернет её в реальность. Но реальность была там, где его пальцы касались ее позвоночника, и вот-вот должны были улизнуть ниже, туда, где её кожа была особенно чувствительной и где она хотела чувствовать его прикосновения больше всего.

Она слышала его дыхание у своего уха – тёплое, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась у курильщиков или у людей, которые слишком много говорили на повышенных тонах. Она чувствовала, как его грудь вздымается под её ладонью, как бьётся его сердце – быстро и неровно. В голове что-то щёлкнуло, будто загорелась кнопка «этого недостаточно», и эта мысль была такой острой и реальной, что она почти застонала от осознания того, что хочет большего. Большего, чем просто поцелуи. Большего, чем его рука на её спине. Большего, чем этот бесконечный танец, который они вели, приближаясь и отдаляясь,

Они только что отцепились друг от друга. Губы горели, под языком чувствовался привкус его кофе и какой-то терпкой мяты, которая смешивалась с её собственной слюной и оставляла послевкусие пожёванной жвачки. Она сидела на своём кресле, поправляя сбившуюся блузу, и чувствовала, как её пальцы всё ещё дрожат – она моментально вспомнила как его ладонь ровно пару минут назад сжала её задницу через джинсы, оставляя отпечаток, который она будет чувствовать ещё несколько часов. Он сидел рядом, расстегнув третью пуговицу рубашки, и смотрел на неё с таким выражением, будто решал уравнение с одной неизвестной – и эта неизвестная была она. Потом наклонился к её уху, и его горячее дыхание обожгло мочку, заставляя её вздрогнуть.

– Алиса, – сказал он низко, почти не разжимая губ, его голос был таким тихим, что она едва слышала его за шумом двигателя. – У меня к тебе предложение.

Она подняла бровь, стараясь не выдать, что её трусы уже мокрые. Влага между ног появилась ещё во время их первого поцелуя и с тех пор только усиливалась, становясь почти невыносимой. Вот-вот и джинсы уже не выдержат.

– Ты всё-таки хочешь попросить мой номер? Поздно, Макс.

– Нет, – усмехнулся он. – Я хочу попросить тебя встать и пойти со мной в туалет. Прямо сейчас.

Она замерла. Сердце ухнуло где-то внизу живота, оставляя после себя пустоту, которую нужно было заполнить чем-то горячим и твёрдым. Она ожидала комплиментов, неловких приглашений на ужин, может быть, даже попытки уговорить её дать свой номер – но не этого. Не этой наглой, пробивающей всё нутро прямоты, которая заставляла её сжимать бёдра, чтобы унять дрожь.

– Ты с ума сошёл? – выдохнула она, но голос предательски дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь, потому что она выдавала её с головой. – Там очередь, там... нас увидят. Стюардесса ходит по проходу, пассажиры смотрят, и вообще за такое можно и в тюрьму присесть. – Она не была в этом уверена.

– В бизнес-классе туалет сзади, и все спят, – он кивнул в сторону салона, и она проследила за его взглядом, заметив, что шторка действительно была задвинута, а стюардесса сидела в своём отсеке и читала журнал. – Я видел, как стюардесса закрыла шторку. У нас есть минимум семь минут, а если повезёт, то и все десять.

– Семь минут? – она прикусила губу, чтобы не рассмеяться. – Ты серьёзно думаешь, что я соглашусь на семь минут в каморке с мужиком, которого знаю три часа?

– Нет, – он взял её за запястье и приложил её ладонь к своей ширинке, и через плотную ткань джинсов она почувствовала, насколько он возбуждён – твёрдый, горячий, нетерпеливый, как будто он ждал этого момента всю свою жизнь, а не просто несколько часов. – Я думаю, что ты согласишься, потому что за три часа ты уже дважды поправила свои трусы, и потому что когда я поцеловал тебя, ты вцепилась мне в волосы так, что я чуть не кончил прямо в кресле, как подросток на первом свидании.

Она покраснела до корней волос, чувствуя, как кровь приливает к щекам, но не отдёрнула руку. Наоборот – сжала пальцы, слегка проведя по длине, чувствуя, как он дёргается под её прикосновением, и это знание – что она может заставить его потерять контроль так же, как он заставлял её – было пьянящим.

– Ты самоуверенный козёл, – прошептала она, но в голосе сквозило не возмущение, а предвкушение, которое она не могла скрыть, даже если бы хотела.

– Идиотка, – ответил он с такой же улыбкой, и в его глазах заплясали чёртики. – Ты же хочешь так же, как я. Просто скажи «да», и я сделаю так, что ты забудешь, зачем летишь на это собеседование, и даже не вспомнишь, как тебя зовут.

Она молчала три секунды – ровно столько, сколько нужно, чтобы принять решение, которое она уже приняла в тот момент, когда он впервые коснулся её руки. Потом отстегнула ремень, встала, взяла его за край рубашки и потянула за собой как за поводок, чувствуя, как её сердце бьётся где-то в горле.

– Если ты не оправдаешь ожиданий, я напишу жалобу в авиакомпанию, – бросила она через плечо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. – И скажу, что ты пытался меня изнасиловать.

– Ты не напишешь, – сказал он, следуя за ней, и его ладонь легла на её поясницу, притягивая её ближе. – Потому что ты будешь слишком занята, вспоминая, как я трахал тебя в туалете самолёта, чтобы думать о жалобах.

Они двинулись к хвосту самолёта, и в проходе она чувствовала его ладонь на своей пояснице – властно, притягивающе, как будто он уже владел ею, как будто она была его, и он просто давал ей иллюзию выбора. В голове пульсировало: «Это безумие. Я схожу с ума. Но я хочу этого, как воздуха, как воды, как чего-то такого, без чего я не могу дышать».

Они влетели в тесную кабинку, которая оказалась ещё меньше, чем она себе представляла, он щёлкнул замком и в ту же секунду прижал её спиной к зеркальной стенке, которая чувствовалась холодной даже через ткань блузки. Зеркало отразило её растрёпанные волосы, её горящие глаза и его – тёмные, почти чёрные, с той особенной глубиной, которая засасывала. Он накрыл её рот поцелуем – на этот раз не нежным, вовсе не исследующим, а жадным, с языком и сбивчивыми зубами, с первобытной грубостью, которая заставляла её забыть, кто она, где она и зачем она здесь. Его руки уже стащили её блузу наверх, оголяя грудь в кружевном бюстгальтере, который она выбрала сегодня утром, не зная, что он будет снят руками незнакомца в самолёте.

– Чёрт, – выдохнул он, отрываясь от губ и глядя на неё в зеркало, и его взгляд скользнул по её груди, по кружеву, по тому, как её соски затвердели от холода и возбуждения. – Я знал, что у тебя под одеждой будет что-то, что сведёт меня с ума. Ты выглядишь как женщина, которая носит красивое бельё даже тогда, когда никто не должен его видеть. Или ты готовилась?

Она усмехнулась, чувствуя, как его слова проникают под кожу, как они ласкают её самолюбие, и быстро расстегнула его ремень и ширинку, скользнув рукой внутрь, где он был именно таким, как она и представляла – горячим, гладким, пульсирующим, с той твёрдостью, которая обещала удовольствие. Она провела большим пальцем по головке, чувствуя, как он вздрагивает, и он зарычал, уткнувшись лицом в её шею, оставляя влажные поцелуи на её коже, которые были одновременно и нежными, и требовательными.

– Не торопись, – прошептала она, хотя сама дрожала от желания, чувствуя, как влага между ног становится почти невыносимой. – Я хочу насладиться этим.

– У нас семь минут, – напомнил он, но его руки уже спустили её джинсы и трусики до колен, оставляя её почти обнажённой перед зеркалом, и она видела своё отражение – раскрасневшееся, возбуждённое, с припухшими губами – и не узнавала себя. – Наслаждение потом. Сейчас только разрядка. Я не хочу, чтобы ты думала о времени, я хочу, чтобы ты думала только о том, как я вхожу в тебя.

Он развернул её к зеркалу, заставив опереться руками о раковину, и она видела в отражении его лицо – сосредоточенное, с прикушенной губой, с гримасой удовольствия, которая появляется у мужчин, когда они получают то, чего хотели. Она видела, как его пальцы скользят по её влажности, раздвигая её, пробуя, изучая, и это зрелище было таким интимным, что у неё перехватило дыхание.

– Ты уже мокрая, – констатировал он с довольной полуулыбкой, его голос был низким, хриплым, с ноткой торжества, которая её одновременно и бесила, и возбуждала.

– Заткнись и делай дело, – выдохнула она, подаваясь бёдрами назад, чувствуя, как его пальцы скользят по её клитору, дразня и заставляя её стонать. – Или я передумаю.

Он не заставил ждать. Вошёл в неё одним резким, глубоким толчком, и она почувствовала, как он заполняет её, как растягивает, как наполняет её полнотой, которой ей не хватало все эти годы, хотя она и не знала, что ей чего-то не хватает. Он прикрыл её рот ладонью, чтобы сдержать вскрик, и его ладонь пахла мылом и его кожей, этот запах смешивался с её собственным возбуждением, делая всё более реальным и острым.

Самолёт качнуло, но ни один из них не обратил на это внимания, потому что они были слишком заняты друг другом, слишком поглощены этим безумным, запретным танцем, который они вели в тесной кабинке. Зеркало запотевало от их дыхания, и она видела, как его мышцы напрягаются, как он смотрит на их отражение, как его рука скользит с её живота вниз, чтобы добавить ещё одну точку опоры, ещё одно ощущение, которое заставит её кончить.

Она не могла думать. Только чувствовала – наполненность, жар, ритм, который он задавал, сбивчивый и грубоватый, но такой правильный, такой идеальный, как будто они делали это сотни раз, а не в первый. Её стоны тонули в его ладони, а ноги подкашивались, но он держал её за бедро, не давая упасть, и его пальцы на её клиторе двигались в такт его толчкам, создавая тот самый ритм, который обещал ей освобождение.

– Я… так… близко, – прохрипел он ей в затылок через минуту, и она чувствовала, как он напрягается внутри неё, как его дыхание становится прерывистым, а его пальцы сжимают её бедро почти до боли.

– Не смей, – приказала она, сжав мышцы влагалища в ответ, чувствуя, как он стонет от этого движения. – Ты же обещал, что я забуду о собеседовании. Я ещё ничего не забыла.

Он засмеялся – низко, вибрирующе, прямо у её уха, и это звучание прокатилось по её позвоночнику, заставляя её содрогаться. Он замедлился, вышел почти полностью и снова вошёл, теперь медленно, чувствуя каждую складку, каждое движение, и она закусила губу до крови, чувствуя, как оргазм нарастает где-то глубоко внутри, как волна, которая вот-вот разобьётся о берег.