Текст книги "Сосед по креслу. Мы не можем делать такое в самолёте! (СИ)"
Автор книги: Элли Чэндлер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)
Элли Чэндлер
Сосед по креслу. Мы не можем делать такое в самолёте!
Глава 1. Оценка
Тридцать лет – возраст, когда ты перестаешь удивляться, что твоя жизнь похожа на плохо написанный сценарий, но все еще надеешься, что в следующей сцене появится герой, который его перепишет. Даллас Таунсенд вцепилась в посадочный талон так сильно, что типографская краска отпечаталась на ее ладони. Восемь часов сорок пять минут. Рейс через океан. Собеседование, от которого зависела ее дальнейшая карьера, жизнь, возможно, наличие или отсутствие детей, а также общий вектор существования на ближайшие лет десять. Давление, которое она испытывала от этого, уже третий день дергало глаз и заставляло сжимать челюсти во сне – настолько сильно, что по утрам болели скулы.
И чертовы узкие брюки от Theory, которые, как она теперь понимала, были ошибкой. Она купила их в прошлом месяце в состоянии легкой паники после того, как прочитала статью о том, как правильно одеваться на собеседования в корпорации уровня «Палмер-Грей». В статье говорилось о «сдержанной элегантности». Даллас тогда подумала: «Я могу быть сдержанной. Могу быть элегантной». Она была идиоткой. Полной идиоткой, потому что в реальном мире, где нет глянцевых журналов с их идеальными советами, брюки впивались в талию с каждым вдохом, а белая шелковая блузка, которая, как ей казалось, выглядела достаточно дорого, чтобы ее не приняли за стажера, липла к спине от пота так, что казалось, будто она провела час в сауне, а не стояла в очереди на посадку.
Кондиционер в самолете работал на полную мощность, и воздух с шипением вырывался из вентиляционных отверстий над головой, но ее тело – предательское тело, которое, по-видимому, не получало служебных записок о том, что они участвуют в важном мероприятии, – выбрало этот момент, чтобы вспомнить, что оно вообще-то живое и, по правде говоря, очень, очень нервное. Она чувствовала, как под мышками собирается влага, и мысленно проклинала себя за то, что не купила тот дезодорант с пометкой «клиническая защита», который всегда видела в аптеке и всегда игнорировала, потому что он казался слишком серьезным для человека, который в обычной жизни проводит девяносто процентов времени в своей квартире в обнимку с ноутбуком.
Она остановилась у кресла 7B, проверила номер трижды – раз, два, три, потому что она была тем человеком, который перепроверяет все трижды, – и выдохнула. Место у прохода было свободно. Ее – у иллюминатора – уже занято. Конечно. Потому что вселенная решила, что сегодня она будет достаточно наказана тем, что ей придется провести почти девять часов в воздухе с незнакомцем, прижатым к ее левому бедру, и, видимо, решила добавить к этому испытанию неудобное кресло, где нужно будет перелезать через человека каждый раз, когда она захочет в туалет. А она захочет. Она всегда хотела в туалет, когда нервничала. Это был закон природы, такой же незыблемый, как закон всемирного тяготения.
Даллас подняла глаза и увидела незнакомца.
Он сидел у иллюминатора. Не смотрел на нее, смотрел в телефон. Но Даллас все равно успела рассмотреть все, что нужно. Расстегнутая рубашка. Белая, выглядит как хлопок. Две пуговицы, которых не хватало сверху, будто их оторвали специально – или он просто не потрудился их застегнуть, потому что ему было плевать, что кто-то подумает. Татуировка. Черные линии, извивающиеся от ключицы к плечу, исчезающие под тканью. Она не могла разобрать рисунок, но ей и не нужно было. Она уже знала, что это достаточно опасно. Знала, что такие мужчины не садятся рядом с такими женщинами, как она, в обычный вторник в обычном самолете в эконом-классе. Такие мужчины существуют только в книгах, которые она читала в три часа ночи, когда не могла уснуть из-за тревоги о том, что ее жизнь превращается в бесконечную череду дней, ничем не отличающихся друг от друга. Такие люди сидят в бизнесе, никак не в экономе. Ее овуляция, о которой она предпочла бы не думать в данный момент, прекрасно ей подкрикивала об этом.
Он поднял голову.
Серые холодные глаза. Оценивающие. Он смотрел на нее так, будто знал, что она только что думала о нем. В целом то был взгляд человека, который знает, что все думают о нем, и привык использовать это знание как оружие
– 7B? – спросил он.
Голос низкий и хрипловатый, будто он только что покурил – или только что проснулся, или только что занимался чем-то, что требовало хриплого, глубокого голоса.
Даллас кивнула. Слова застряли где-то между горлом и грудью, потому что она вдруг поняла: если он заговорит снова, она сорвет собеседование. Она будет думать о его руках. Крупных. С длинными пальцами. С венами, которые тянулись от запястья к локтю под закатанным рукавом. Она видела его руки, и ее мозг, который должен был прокручивать стратегию переговоров с советом директоров, переключился на нечто совершенно иное. На то, как эти руки выглядели бы на ее талии. На ее бедрах. В ее волосах. Она мысленно застонала. Это был новый низкий уровень контроля.
Он поднялся и уступил ей проход. По нему было видно, что его тело привыкло занимать пространство, заполнять его собой, будто он имел на это право. Широкие плечи, узкие бедра. Он был построен как атлет или как человек, который привык двигаться быстро и решительно.
Даллас протиснулась мимо него, стараясь не коснуться. Провалилась в кресло, прижала сумку к груди, как щит, и уставилась в иллюминатор. За окном солнце слепило, отражаясь от крыла самолета, и она прищурилась, чтобы не смотреть на отражение мужчины в стекле. Но она все равно видела его. Четкий профиль, темные волосы, падающие на лоб. Щетину – черт, он даже не побрился сегодня, а выглядел так, будто сошел с обложки журнала, который она никогда не купила бы в обычной жизни, потому что там всегда были слишком дорогие часы и слишком идеальные люди.
Он сел рядом.
Их локти почти соприкасались.
Она почувствовала его запах. Мята, древесина. Что-то терпкое, вроде дорогого одеколона, который она не могла бы назвать, но точно знала, что он стоит больше, чем все её сбережения. Запах заполнил её легкие, и она перестала дышать на пару секунд. Потом вспомнила, что у нее есть самоконтроль, и вдохнула снова. Вдохнула и почувствовала, как этот запах оседает где-то в груди, смешиваясь с адреналином.
Пять минут тишины.
Пять минут, за которые она успела возненавидеть себя за то, что не взяла книгу. Пять минут, за которые она успела выучить наизусть микро-трещину на потолке салона и понять, что у женщины через два ряда красные туфли, которые она купила бы, если бы не собиралась на собеседование, где ее будут оценивать по принципу «подходит ли эта кандидатка для нашей компании?» А еще она успела понять, что в левом ухе у нее заложило от перепада давления, и теперь она слышала собственное дыхание как через вату.
Пять минут, за которые он, кажется, ни разу не взглянул на нее.
Но она чувствовала его внимание. Физически. Как тепло от работающего двигателя, он не смотрел, но она знала, что он знает о ней. Знает, что она нервничает. Что ее блузка прилипла к спине. Что она кусает внутреннюю сторону щеки, когда волнуется, и сейчас делает это.
– Ты всегда так напряжена перед важными делами?
Даллас подскочила. Почти буквально, это было неожиданно. Ее колено ударилось о переднее сиденье, и кто-то в первом ряду обернулся с раздраженным лицом. Она почувствовала, как кровь прилила к щекам – не от смущения, а от злости. Злости на себя за то, что позволила ему застать ее врасплох.
Он улыбнулся. Едва заметно, так, чтобы она видела, но никто другой не заметил.
Она повернулась к нему. Было бы лучше сейчас блефовать?
– Ты всегда так нагло пялишься в декольте?
Он посмотрел на ее грудь – на то, что она видела над воротом блузки – и снова поднял глаза к ее лицу. Медленно. Так медленно, что это было почти оскорбительно. Почти.
– Нет, – сказал он. – Обычно я не пялюсь. Я смотрю. Это разные вещи.
Даллас закатила глаза. Это было автоматически. Ее тело знало, что делать с самодовольными мужчинами, еще до того, как мозг успевал принять решение. Она практиковала этот жест годами, с тех пор как поняла, что смотреть на мужчин с вызовом – единственный способ заставить их замолчать. Или, по крайней мере, сбить с их лиц это выражение уверенности.
– И в чем разница?
– В намерении. Пялятся, когда хотят обладать. Смотрят, когда хотят понять.
Ее пульс ускорился. Она ненавидела, что он так сказал. Ненавидела, что это звучало как вызов. Ненавидела, что ей захотелось ответить. Снова за рулем главенствует овуляция? Даллас была одна уже более двух лет. За это время ей неслабо пришлось попотеть над своими амбициями, карьерой и телом в спортзале, однако в связи с последними пунктами времени у нее осталось крайне мало. Настолько, что разговор с мужчиной мог вызвать неоднозначные чувства. Особенно с ТАКИМ мужчиной.
– И что ты понял?
Он не ответил сразу. Откинулся на спинку кресла, повернул голову к проходу, потом снова к ней. Его глаза скользнули по ее лицу медленно, как будто он читал книгу, которую хотел запомнить до последней буквы.
– Что ты не такая, как думаешь о себе.
Даллас моргнула.
– Что это значит?
– Это значит, что ты думаешь, будто ты неудачница, которая еле держится на плаву. Которая пришла на собеседование, потому что у нее нет других вариантов. Которая боится, что ей скажут «нет», и тогда она не знает, что делать дальше. Но я вижу другое. Я хорошо вижу людей. Почти как очки, которые позволяют видеть всех голыми.
Она открыла рот, чтобы возразить. Закрыла. Он был прав.
– И что ты видишь? – спросила она. Голос прозвучал тише, чем она хотела.
Он наклонился ближе. Еще на пару сантиметров. Теперь она чувствовала его дыхание – теплое, с прежним запахом мяты. Теперь она увидела его татуировку. Черный дракон или змея извивалась вдоль ключицы, пряталась под воротником рубашки. Она хотела проследить линию пальцем. Понять, где она заканчивается.
– Я вижу женщину, которая устала быть той, кем ее хотят видеть, – сказал он. – И которая боится стать той, кем она хочет быть.
Даллас сглотнула. Ком в горле был размером с теннисный мяч.
– Это твой метод? Психологический анализ незнакомок в самолете?
Он усмехнулся. Настоящая улыбка, которая меняет лицо.
– Нет, – сказал он. – Это мой метод знакомства.
Она не выдержала и улыбнулась. Едва заметно, но он заметил. Конечно, он заметил.
– Макс, – сказал он, протягивая руку.
Она посмотрела на его ладонь. Крупную, широкую, с тонкими шрамами на костяшках. Она хотела спросить, откуда он. Потом поняла, что это плохая идея. Хорошая ли идея говорить ему свое имя?
– Алиса, – ответила она, вкладывая свою ладонь в его. Если блеф, то по-крупному. Потому что в конце концов, кто она такая, чтобы не попробовать быть кем-то другим на девять часов?
Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки. Теплые и сухие. Он не отпускал её дольше, чем требовали приличия, на пару секунд дольше. Она чувствовала его пульс – или свой, она не могла отличить.
– Приятно познакомиться, Алиса, – сказал он.
Она знала, что это неправда. Она отдернула руку. Отвернулась к иллюминатору.
Но он всё равно был рядом. Теплый. Девять часов в образе некоей Алисы из самолета начали отсчет. Стоит ли ей придумать этой женщине какие-нибудь дополнительные качества? Может быть, Алиса путешествует по Европе в поисках вдохновения. Или она бежит от прошлого. Или она просто хочет стать кем-то другим. Как и Даллас.
Макс смотрел на ее профиль – идеальный, как у статуи, которую он видел в музее в Риме, – и думал: «Я готов не лететь на эту свадьбу, лишь бы она села ко мне на колени».
Это было больше похоже на обещание, которое его тело давало разуму без его ведома. Потому что тело знало то, что разум отказывался признавать: она была той, кого он искал. Не знал, что искал, пока не увидел. Она была как книга, которую он не планировал читать, но открыл и не мог остановиться.
Её волосы. Темные, с медными прядями, которые вспыхивали на солнце, когда она поворачивала голову. Её шея. Длинная. Хрупкая. Он хотел провести по ней губами, почувствовать пульс под кожей. Её руки. Тонкие запястья. Пальцы, которые сжимали ремень безопасности так сильно, что побелели костяшки. Он хотел разжать их своими пальцами. Хотел, чтобы она расслабилась.
Она была красивой и это было очевидно. Но дело было не в красоте, вокруг было полно красивых женщин. В его мире красивые женщины были как мебель. Дорогая и удобная, а также всегда заменяемая. Однако она была другой. Она была живой и настоящей. Совсем неидеальной. И эта неидеальность делала ее идеальной.
Она закусила губу. Белые зубы впились в розовую кожу, и он почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Он хотел быть на месте её зубов. Хотел чувствовать вкус её крови на своем языке. Хотел услышать, как она скажет его имя.
Он сжал челюсть. Включил самоконтроль. Но она все равно была рядом.
– Откуда ты летишь? – спросила она, потому что тишина стала невыносимой.
Она повернулась к нему. Её глаза – карие, с золотыми крапинками – встретили его взгляд. Он заметил, как она пытается выглядеть спокойной. У неё не получается. Он видел дрожь в её руках, которую он пыталась скрыть, сложив их на коленях.
– Из Чикаго, – ответил он. – Был на встрече.
– Встреча? – Она подняла бровь. – Ты выглядишь так, будто только что с вечеринки, а не с переговоров.
Он усмехнулся. Её дерзость была ей под стать. Неожиданная, как укус и такая же сладкая.
– Это был ужин с партнерами. Я не ношу галстуки на ужины.
– А что ты носишь на ужины?
– Рубашку. И ничего, что можем мешать мне дышать или достаточно активно двигаться.
Ее щеки покраснели. Едва заметно, но он заметил.
– Я лечу на собеседование, – сказала она, словно хотела напомнить себе, зачем она здесь. – В «Палмер-Грей».
– Хорошая компания, – сказал он.
– Ты знаешь её?
Он хотел сказать: «Я знаю их генерального директора. Он должен мне двести тысяч». Вместо этого сказал:
– Слышал о ней. Что за должность?
– Креативный директор. – Она сказала это с вызовом, ожидая, что он усмехнется. Он не усмехнулся. – Я знаю, это звучит...
– Звучит очень подходяще тебе.
Она замолчала. Посмотрела на него с удивлением.
– Как ты узнал?
– Твой стиль. Аутентичность явно с тобой давно. Твой топ стоит дорого, но ты купила его на распродаже. Ты выбираешь удобство. Я таких людей почти не встречаю, оттого и удивлен.
Она улыбнулась. Искренне.
– Я купила этот топ в секонд-хенде.
– Я знаю.
– Как ты можешь знать?
– На этикетке нет логотипа. Кто-то, кто мог бы позволить себе эту марку, никогда бы не стер логотип. Ты стерла.
– Я не стерла, – сказала она. – Я купила его уже без логотипа. Предыдущая владелица была слишком скромной.
– Или слишком умной.
Она не ответила. Просто покачала головой, но он видел, что она была довольна. Ей нравилось, что он заметил. Ей нравилось, что он смотрел.
И он смотрел. Что еще ей понравится?
Смотрел на её руки. На её губы. На линию челюсти. На то, как она дышит – коротко, прерывисто, когда он приближался. На её запах – цветы и ваниль. Перец? Он хотел понять, откуда этот перец. Она пахла как завтрак в воскресенье и дом, которого у него никогда не было.
Он хотел обладать ею.
Другими женщинами он уже обладал, это всегда было быстро и безлично, всегда ради разрядки, но он хотел обладать ею так, как обладают искусством. Медленно, долго и оставляя после себя след. Много мелких следов. Много крупных следов.
И он знал, что сделает для этого достаточно много. Для него это не должно составить труда.
– Мы будем так сидеть девять часов, – сказала она, глядя в иллюминатор.
– Я не против.
– Ты не против тишины?
– Я не против тебя в тишине. Другая тональность тоже подойдет, но это, возможно, позже.
Она повернулась к нему. Ее глаза расширились. Она хотела сказать что-то острое. Он видел это по тому, как она сжала губы. Но она не сказала, просто смотрела на него. Так, будто видела его впервые. Или будто хотела запомнить. Может быть, он ей тоже казался книгой, которую хочется прочитать.
– Ты всегда такой? – спросила она.
– Какой?
– Самоуверенный.
– Нет, – сказал он. – Только с женщинами, которые мне нравятся.
Она не ответила. Отвернулась.
Он знал, что выиграл.
Глава 2. «Правда или желание?»
Даллас Таунсенд ненавидела игры. В детстве отец заставлял её просиживать часы за шахматной доской, и каждое его объяснение правил звучало как будто она была умственно неразвитой, он растягивал слова, будто обращался к пациенту с диагнозом, и она сжимала пешки до белых костяшек, чувствуя, как внутри закипает стыд, смешанный с яростью. В колледже подруги затевали «Я никогда не», и каждый раунд оборачивался для неё молчаливым поражением, потому что она не спала с футболистами, не курила травку, пряча дым в рукав, и не крала текилу из бара родителей, а они смотрели на неё с тем же снисходительным сочувствием, с каким смотрят на ребёнка, который пропустил самую весёлую вечеринку в году. Игры существовали для тех, кто мог позволить себе тратить время на пустоту, но у Даллас не было ни минуты на подобные глупости – её день расписан по секундам, и каждая секунда должна приносить результат, иначе она просто сгорит в этом бесконечном марафоне достижений, оставляя за собой только выжженную землю несбывшихся надежд и недостигнутых целей.
У Даллас в запасе было собеседование, которое решит её ближайшие пять-десять лет, паника, свернувшаяся клубком в солнечном сплетении, и эти чёртовы брюки, слишком узкие в бёдрах. Она сидела в кресле самолёта, чувствуя, как ткань впивается в талию при каждом вдохе, и пыталась убедить себя, что всё это – часть плана, часть её тщательно выстроенной стратегии, которая приведёт её туда, куда она стремится, но этот мужчина смотрел на неё так, будто читал каждую её мысль, будто знал, что она ненавидит игры, и именно поэтому – она видела это в изгибе его губ, в том едва заметном подёргивании уголка рта – он собирался в неё играть, растягивая удовольствие, как кот, который уже поймал мышь, но не торопится её добить, потому что ему нравится наблюдать за её отчаянными попытками вырваться.
– Давай сыграем, – сказал он, и в его голосе прозвучала уверенность. Она ненавидела, когда мужчины говорили с ней таким тоном, будто уже знали исход игры.
Она подняла одну бровь – этот жест дался ей легко, потому что она тренировала его перед зеркалом с четырнадцати лет, когда поняла, что мужчины не воспринимают вежливое «нет», что они слышат только то, что хотят услышать, и её брови умели выражать этот скептицизм лучше, чем любые слова, которые она могла бы произнести. Это была её суперсила, её маленькое оружие в бесконечной войне с самоуверенными мужчинами, и она использовала его сейчас, чтобы дать ему понять: она не из тех, кого можно легко сломать.
– Во что? – её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось от предвкушения.
– В «Правду или желание», – его пальцы легли на подлокотник между ними, не касаясь её, но занимая территорию. – Только без желаний. Я не собираюсь просить тебя раздеться в самолёте и танцевать стриптиз у моих коленей, потому что это слишком предсказуемо и банально даже для меня, а я, как ты уже могла заметить, не люблю банальностей.
– А если я захочу раздеться? – вырвалось у неё быстрее, чем она успела подумать, и она тут же пожалела об этой фразе, потому что он усмехнулся. У Даллас пересохло в горле.
– Тогда я изменю правила, – сказал он, и его голос понизился до хрипоты, которая прошлась по её позвоночнику электрическим разрядом, заставляя каждую клетку тела напрячься в ожидании. – И к раздеванию добавится стриптиз, но только в том случае, если ты согласишься на эту авантюру, а я не уверен, что ты готова к такому повороту, потому что ты выглядишь как человек, который привык контролировать каждый свой шаг и не любит стриптиз.
Она покачала головой, чувствуя, как волосы щекочут шею, и попыталась вернуть контроль над разговором, который уже ускользал из её рук, как вода сквозь пальцы.
– Я не играю в игры с незнакомцами, – сказала она, и в её голосе прозвучала сталь, но сталь эта была тонкой, как лезвие, которое могло сломаться от любого неверного движения.
– Мы уже не незнакомцы, – произнёс он, и его голос стал мягче, почти интимным, он наклонился ближе, и она снова почувствовала его запах – древесный, терпкий, с нотками дорогого алкоголя, от которого у неё закружилась голова. – Ты знаешь моё имя. Я знаю твоё. Ты знаешь, что я лечу на свадьбу брата. Или я не говорил? Я лечу на свадьбу своего брата, и это событие вызывает у меня смешанные чувства, потому что я рад за него, но одновременно ненавижу всю эту показуху. Теперь ты ещё знаешь, что у меня есть брат, и что я его люблю. Я знаю, что ты летишь на собеседование, и что ты боишься, хотя старательно это скрываешь за маской профессиональной холодности. Мы уже прошли стадию «незнакомцы».
– Мы прошли стадию «незнакомцы»? – переспросила она, чувствуя, как её пальцы впиваются в подлокотник, ища опору, потому что он говорил правду. – И когда это произошло, в какой именно момент я перестала быть для тебя просто соседкой по самолётному креслу?
– Когда ты села рядом со мной, – сказал он, и его взгляд стал тяжёлым, почти осязаемым, он буквально раздевал её этим взглядом, с каким-то болезненным любопытством, будто она была книгой, которую он хотел прочитать и облизать от корки до корки. – И не попросила пересадить тебя на другое место, хотя ты могла это сделать, и никто бы тебя не осудил.
– Мест больше нет, – возразила она, но её голос дрогнул.
– Это не важно, – отмахнулся он, и его пальцы чуть коснулись её руки, мимолётно, едва заметно, но этот контакт обжёг её кожу, и она отдернула руку, слишком резко и поспешно. – Ты могла бы попросить стюардессу пересадить тебя. Сказать, что у тебя аллергия на одеколон или ещё какую-нибудь чушь типа «этот мужчина хамло и лапает меня», и тебя бы пересадили в бизнес-класс, потому что ты выглядишь как человек, который умеет добиваться своего. Но ты не попросила, и это говорит мне о том, что ты не хотела уходить.
Она хотела возразить, её губы уже открылись для резкой отповеди, она хотела сказать, что он слишком самоуверен, что он не имеет права делать такие выводы, но слова застряли в горле, потому что он был прав – она не попросила, и эта мысль обожгла её стыдом и возбуждением одновременно. Какая-то часть её, та, которую она тщательно прятала за списками дел и планами на будущее, хотела сидеть здесь, чувствовать его запах, слушать его голос, хочела почувуствовать эти чужие руки на своих бёдрах и это желание пугало её, потому что оно было иррациональным, опасным и совсем не вписывалось в её выверенную жизнь.
– Хорошо, – сказала она, и её голос прозвучал хрипло, почти сдаваясь на милость победителя. – Играем. Но я начинаю.
Он кивнул, и его улыбка стала шире, почти торжествующей, и она поняла, что он знал, что выиграл этот раунд, хотя они ещё даже не начали, он играл с ней, как шахматист с новичком, просчитывая её ходы на десять шагов вперёд.
– Правда или желание? – она решила взять инициативу в свои руки, потому что отдавать контроль этому мужчине было бы самоубийством.
– Правда, – сказал он, и его глаза вспыхнули интересом, он ждал её вопроса, предвкушая его, как лакомство.
– Почему ты летишь на свадьбу брата? – её голос стал твёрже, она решила сразу взять быка за рога, не давая ему времени на размышления. – Ты выглядишь так, будто терпеть не можешь свою семью. Ну знаешь, все эти дети богатеньких родителей, которые недополучили внимание и теперь пытаются заполнить внутреннюю пустоту деньгами и бесконечными вечеринками.
Он засмеялся – несколько пассажиров обернулись, но ему было всё равно, он смеялся так, будто она сказала что-то невероятно остроумное.
– Ты права, – сказал он, и его улыбка стала мягче, почти человеческой. – Я терпеть не могу свою семью, каждое семейное собрание превращается для меня в пытку. Но брат – единственное исключение, он единственный человек в моей жизни, который не пытался меня использовать или манипулировать мной ради денег или связей.
– Использовать? – переспросила она, и её голос стал тише, она чувствовала, как что-то в её груди сжимается от его откровенности. – Звучит так, будто у тебя богатый жизненный опыт, полный предательств и разочарований.
– У меня есть деньги, – в его голосе не было хвастовства, только усталая констатация факта, будто он говорил о погоде или о цвете неба за иллюминатором. – Когда у тебя есть деньги, люди начинают видеть в тебе не человека, а способ получить эти деньги, и это превращает каждые отношения в сделку, которую нужно тщательно просчитывать.
Она знала это, она не выросла в богатстве, но она работала в мире, где деньги решали всё, где люди продавали свои принципы за повышение зарплаты, предавали друзей за долю в проекте, и каждый день она видела, как деньги делали людей уродливыми – внешне, в их жадных глазах и судорожных улыбках, внутренне, в той пустоте, которая разъедала их души, оставляя только холодный расчёт.
– А ты пытался их использовать? – её вопрос прозвучал быстрее, чем она хотела, в нём было что-то почти обвинительное, но ей нужно было знать, кто сидит перед ней – ещё один хищник или тот, кто не потерял себя в этой игре.
Он посмотрел на неё, и его глаза потемнели, став глубокими, похожими на омут, в котором можно утонуть, и в них промелькнула боль. У неё сжалось сердце, она почти пожалела о своём вопросе.
– Вопрос вне игры, – сказал он тихо, и его голос на долю дрогнул, впервые с начала разговора он потерял свою самоуверенность, и это сделало его почти уязвимым.
– Тогда я меняю его на «желание», – она не собиралась отступать, потому что чувствовала, что они подошли к чему-то важному.
– Ты не можешь менять правила после того, как вопрос задан, – сказал он, но в его голосе не было уверенности, он знал, что она будет настаивать.
– Я только что это сделала.
Он покачал головой, и эта улыбка снова тронула его губы – какая-то грустная, почти восхищённая её упрямством.
– Хорошо, – сказал он, и его голос стал мягче, он сдался – Желание. Загадывай, но предупреждаю: я могу отказаться.
Она задумалась, на её лице отразилась работа мысли, и она смотрела на него, изучая черты его лица, пытаясь прочитать по ним ответ, который он не мог дать словами.
– Я хочу, чтобы ты сказал мне одну вещь, которую ты никогда не говорил никому.
Она видела, как он обдумывает её слова, взвешивая каждое.
– Иногда я боюсь, что стал тем, кого ненавижу, – его голос стал тихим, почти шёпотом. – Тем, кто использует людей, потому что боится, что его используют первым.
Её дыхание остановилось на секунду, и она почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди, она думала, он скажет что-то банальное, что-то, что она могла бы использовать против него, но он сказал правду – клишированную, невылизанную. Настоящую?
– Ты не стал.
– Откуда ты знаешь? – в его голосе прозвучала искренняя потребность услышать её ответ, он не иронизировал, он действительно хотел знать, верил ли кто-то в него.
– Ты только что сказал это вслух, – ответила она, и её пальцы сами собой потянулись к его руке, она коснулась его запястья, чувствуя биение пульса под кожей. – Человек, который боится, что стал монстром, не говорит об этом незнакомцам в самолёте, потому что монстры не боятся своих отражений, они ими наслаждаются.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, и его глаза снова стали тёплыми, почти мягкими.
– Мы не незнакомцы, – сказал он, его голос стал тише, почти заговорщицким. – Твоя очередь.
– Правда, – её голос дрогнул, она боялась того вопроса, который он мог задать.
– Ты когда-нибудь влюблялась?
Она коротко засмеялась, но смех прозвучал нервно, в нём не было радости, только защитная реакция.
– Это слишком личный вопрос, – сказала она, и её пальцы нервно сжались на подлокотнике.
– Ты только что заставила меня признаться в своих страхах, – в его голосе появилась мягкая настойчивость. – Мне кажется, я заслужил право на личный вопрос, тем более что этот вопрос касается тебя, а не меня.
– Хорошо, – сказала она, и её голос стал тише, она отвела взгляд, глядя на иллюминатор, на облака, проплывающие за стеклом. – Нет. Никогда. Я всегда была слишком занята, чтобы влюбляться. Сначала учёба, потом карьера, потом попытки сделать карьеру, которую я уже построила, лучше, и это бесконечное движение вперёд, которое не оставляло времени на остановку. Спорт, дополнительная учёба, подруги, встречи, работа – всё это заполняло мою жизнь до краёв, и я думала, что этого достаточно.
– Ты не любила никого?
– Я любила свою работу, – её голос стал сухим, почти безжизненным. – Это считается? Я могла проводить за ней ночи, забывая о еде и сне, я вкладывала в неё всю себя, потому что она давала мне контроль над моей жизнью.
Он покачал головой.
– Это не считается, – сказал он, и его голос был мягким, но твёрдым.
– А что считается? – спросила она, и в её голосе появилась та нотка отчаяния, которую она не могла контролировать.
– Когда ты готов поставить счастье другого человека выше своего, – его слова падали как камни в воду, расходясь кругами в её душе. – Когда ты готов потерять себя ради него, отказаться от своих привычек, от своего комфорта, от своей защитной брони. Когда ты знаешь, что без него ты не сможешь быть той, кем стала, и эта мысль наполняет тебя спокойствием.
Она смотрела на него, чувствуя, как её лицо становится теплее, как кровь приливает к щекам, и не могла отвести взгляда, потому что он описывал что-то такое, чего она никогда не испытывала, но всегда хотела.
– Ты говоришь так, будто знаешь, что это такое, – сказала она, и её голос прозвучал хрипло.
– Я знаю, что это такое, – в его голосе появилась боль, которую он не мог скрыть. – Но не по своему примеру. Мои родители. Они любили друг друга до безумия, до потери себя, до того момента, когда их любовь превратилась в одержимость, и это безумие разрушило их.
– Это звучит ужасно, – её пальцы сами собой сжали его руку.
– Это было ужасно, – его голос дрогнул, он замолчал, глядя в одну точку перед собой, его глаза потухли. – Но иногда я думаю, что это лучше, чем никогда не знать, что такое быть любимым, лучше, чем прожить жизнь в холодном одиночестве.
Она не нашла слов, её язык присох к нёбу, она привыкла прятать эмоции за работой и планами, за списками дел, которые нужно было выполнить, но сейчас, сидя рядом с ним, она поняла, что её списки дел не спасут её от чувств, которые начали прорастать в ней, как ростки в пересохшей земле.
– Твоя очередь, – сказала она, чтобы сменить тему, и её голос прозвучал неестественно, она почти физически ощущала, как тяжесть слов повисает в воздухе.
