Текст книги "Тени не исчезают в полдень (СИ)"

Автор книги: Елизавета Бережная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Люди всё делают ради движения.

Алек ещё шёл. И ещё мелькали где-то далеко одинаковые серые дома. Но он не замечал, как ноги касались земли. Он шёл и чувствовал чужие, невесомые шаги за спиной. Вместе с пульсом они били по голове, звучали и внутри, и снаружи. Это тень читала спутанные мысли.

– А я понял, почему люди боятся теней, – неожиданно выпалил Сеня.

Алек остановился. На лице Сени триумф смешался со строгой грустью. Что-то детское ещё плескалось на дне его глаз.

– Тени неподвижны.

Подъезд. Лифт. Дверь. Алек постучал. Ему открыли быстро, не спрашивая, кто там. Алек показал удостоверение и вошёл в уютную квартирку. Над головой тихо звякнул колокольчик…

Алек говорил с молоденькой девушкой-студенткой и не слышал её ответов. Слишком громкими стали собственные мысли. И память повторяла тихий звон колокольчиков снова и снова. Колокольчиков над дверью ювелирного магазина, в котором всегда был слишком большой для маленького городка поток покупателей.

Алек разглядывал украшения на прилавках за стеклом. Он остановился тогда на золотом кулоне. Только молодой влюблённый взгляд всё забегал на обручальные кольцах. Продавщица пошутила тогда:

– Не медлите, молодой человек. Любовь и ускользнуть может.

Алек смущённо улыбнулся и попросил кулон. Больше над его головой не прозвенел этот колокольчик.

Следующим был паренёк лет семнадцати-восемнадцати, едва ли не ровесник Сени. Он оказался таким разговорчивым и любопытным, что Алек даже о тени забыл. Ребята не заметили как оказались на столом с кружками чая. Хозяин квартиры выставил на стол свои скромные запасы сладкого и, поджав ноги к груди, расположился на диванчике смежной с кухней комнатки. Он много говорил. Алек слушал и посматривал на список.

После разговорчивого молодого человека чёрточки напротив имён появлялись всё быстрее, одна за другой. И в арифметической прогрессии темнело. Как только выходили из очередного дома, Алек подмечал, что ещё ниже опускалось солнце и гуще становились облака.

В конце концов, когда стемнело совсем, он предложил заканчивать похождения и возвращаться в отдел. Сеня одобрил. Тем более, что с конца города, до которого они добрались, до отдела ехать надо было не меньше получаса.

Алек напряжённо следил за дорогой. Когда взгляд чего-то невидимого бил в спину, он не мог заставить себя расслабиться. Алек думал о том, что марафон воспоминаний закончился. Это к лучшему. А последние погибшие мотыльки садились на панель и разлетались, словно живые, от звуков радио.

Где-то далеко раздался гудок отправляющегося поезда. Алек пожалел, что выбрал более короткий путь…

Тень дала ему спокойно доехать до перекрёстка. Но стоило на секунду прикрыть уставшие глаза, и дорога исчезла. Алек не ехал. Это мимо мчался состав, гремя, крича, поскрипывая так, что уши закладывало. Алек слишком рано вышел на перрон. Это отъезжал предыдущий поезд.

– Десять минут, – пробормотала Ника, сняла рюкзак с плеч, поставила на чемодан и потянулась, разминая затекшую спину.

– Десять минут, – эхом отозвался Алек.

Билет жёг сквозь карман куртки. Алек, ещё недавно уверенный в своём решении, медленно начинал жалеть. Десять минут, и унесётся вперёд гремящий состав, заберёт его с собой, в центр, навстречу перспективам, жизни, о которой он мечтал, которой жаждал все эти годы. О которой мечтала и тараторила с восторгом Ника.

Это вторая попытка уехать. И на этот раз Алек уедет. Навсегда.

Она не пришла.

Алек одёрнул себя. Кто пришел бы, после того, что было? Алек в лицо ей крикнул, что забудет, начнётся новая жизнь, в которой прошлому места не останется. Первый пункт он уже не выполнил. Главное не облажаться со вторым.

Рядом были люди. Лица. Алек вздрогнул. Неужели он добровольно загонял себя в очередную ловушку?

Ника растерянно улыбалась. Алек старался смотреть на её сияющее личико. А время утекало сквозь пальцы. Из десяти минут осталось пять.

– Мы правильно делаем? – Ника подняла глаза на него. Ждала.

– Конечно, – дрогнувшим голосом подтвердил Алек. – Мы ждали этого.

Ника тоже вспоминала. И тоже сомневалась. Только она не бросала здесь человека, которому почти совсем начала доверять.

Минута. Поезд с шумом катил свои громоздкие вагоны по рельсам. Мимо спешили люди, гремели колёса чемоданов, шуршали сумки и пакеты. Люди превратились в реку, которая никак не могла решить, куда течь, и потому текла сразу в обе стороны. Голоса тоже стали рекой и текли над людьми, сопровождая их и путаясь ещё сильнее.

Алек заметил нужный номер вагона и влился в эту реку. Он перехватил у Ники чемодан и протискивался сквозь толпу к дверям. А люди суетились и толкались, путались сами, путали друг друга.

«Вот все они хотят уехать», – думал Алек. – «А будет ли для них этот поезд поездом в новую жизнь и билет – билетом в один конец?» Наверное, нет. Потому что эти люди вернутся, когда только захотят. А Алек не сможет вернуться к Майе и заявить, что передумал. И тем более не сможет сказать времени: «Остановись, дай второй шанс. Этот билет для Алека – билет в будущее. А из будущего, как известно, не возвращаются.

Он помог Нике подняться, потом поднял чемоданы и сумки и только тогда сам запрыгнул на подножку. В последний раз его пылающие щёки обдало слабым ветром родного города. Порыв этот словно ворвался из прошлого. И Алек, окинув взглядом платформу, нырнул в вагон.

Когда поезд, подрагивая, завёл свою песню, Алек, стоя у окна, заметил на секунду её силуэт, скрытый среди других провожающих. Она пришла. Или Алек просто слишком хотел в последний раз её увидеть.

Глава 23

Алек гипнотизировал телефон. Он наконец дышал свободно, открыл окно до упора, и свежий воздух щипал за выставленный локоть, остужал щёки. И вместе с тем мысли. Алек думал о воспоминаниях, о словах Сени. И о телефоне. Он ждал звонка. Он надеялся ещё, что не придётся возвращаться в пустую квартиру. Пустота – лучший сообщник страха.

Телефон услышал его мольбы. Он тихо завибрировал, и Алек судорожно, одной рукой придерживая руль, схватил его и не глядя принял вызов.

– Привет, ну что там?

Ника. Алек с первого же слова узнал её голос.

– Ничего нового. – резкий поворот, съезд с главной дороги. Медленно потянулась в полутьме ровная полоса фонарей. Алек не замечал, куда едет. Руки сами вели его.

Ника спрашивала, Алек отвечал. Ей он говорил всё, не скрывая. И чем больше говорил, тем ярче осознавал, сколько вокруг него на самом деле таин. Алек ото всех что-то скрывал. И как после этого он мог быть уверен, что никто больше ничего не скрывает?

– Приезжай к нам, – предложила Ника. Алек поймал себя на мысли, что ждал этого предложения. Он уже ехал к Нике.

– Лина с тобой? – можно было не спрашивать.

Пять минут тишины – ровно столько понадобилось Алеку, чтобы добраться до дома Ники. Он остановился у подъезда, выискивая ключи в рюкзаке. Тяжёлая железная дверь смотрела на него надменно и немного подозрительно. Ключи как назло выскальзывали из липких пальцев и терялись среди всякого барахла.

Алек чертыхнулся и встал на одну ногу, чтобы поставить рюкзак на колено второй. Стоять так было неудобно, зато куда удобнее стало ловить ключи.

Об освещении в этом дворе и не слышали. Старый сутулый фонарь, покрытый слоем ржавчины и налёта, стоял на углу. Он сморщился, покосился, поседел, совсем как человек. И светил он тускло, подмигивая и тихо жужжа. Света его не хватало и на пару метров, не то что на весь двор.

– Есть. – Алек вытащил ключи и вскинул руку над головой, словно кто-то мог видеть его, кроме чёрного кота в чёрной тьме двора. Он накинул рюкзак на плечо и вошёл в подъезд. Горячий воздух пропах чем-то грязным, сырым и неприятным. Алек поспешно взбежал по лестнице и остановился перед дверью с аккуратным номером двенадцать. Постучал три раза, быстро, как в детстве договорились стучать они с Никой. Традиция сохранилась до сих пор.

Дверь открылась и закрылась снова за спиной. В доме пахло теплом, свежесваренным кофе и совсем немного – корицей. Ника в свободном домашнем костюме встречала его со скромной улыбкой на пороге своего уютного уголка. В жёлтом свете лампы её глаза казались зелёными. Вот сколько раз Алек предлагал ей снять другую квартиру! И всегда Ника находила повод отказаться.

Лина выскользнула из кухни и остановилась, прислонившись к косяку. Алек озирался по сторонам, словно впервые видел это место. Оно изменилось до неузнаваемости. Хотя нет, оно осталось прежним. Это Алек изменился.

В прошлый свой приезд сюда Алек ничего не видел, кроме деревянного стола кухни и огромного окна напротив, ничего не чувствовал, кроме горячего чая, и ничего не слышал, кроме голоса Ники. Сейчас квартира приобрела в его глазах новый смысл. Алек вспоминал своё скромное жилище. Оно было простым, пустым, ограниченным стенами и дверями. Да аккуратное, немного стильное, но оно не жило. А квартира Ники жила.

Алек слышал дыхание стен. Наверху потрескивало что-то, что-то это прыгало по потолку, шкреблось и шептало. Пол поскрипывал. Он тоже говорил. А Ника, наверное, понимала, поэтому не хотела отдавать квартиру. Вместо обоев стены здесь были усеяны всем тем, что составляло жизнь Ники. Здесь были картинки, маленькие, любительские. Но живые. И полки с книгами, блокнотами, записными книжками, немного пыльными и иногда потрёпанными. У каждой из этих полок была история.

Алек шёл, как во сне. Из окна падал на него лунный свет и стелился по деревянному полу тоненькой дорожкой. Он отражался от лакированной поверхности, как от водной глади. Алек шёл по воде и по свету. И рядом совершенно спокойно шла Ника. Луна играла её волосами, которые казались теперь серебристыми. Здесь Ника была королевой.

– А теперь ты мне всё расскажешь, – заявила она с показной строгостью. Это был приказ королевы. Алек не мог ослушаться.

Он прошёл вслед за Никой на кухню. Лина смущённо опустила глаза и так и осталась стоять у косяка, когда Алек занял своё любимое место напротив окна. Перед ним уже стоял кофе. Ника опустилась на стул напротив. Она ждала, положив подбородок на сплетённые в замок пальцы. И Алек рассказал ещё подробнее про воспоминания, тени, Сеню, Багова, Андрея, про свои подозрения. И, сказав всё это вслух, он окончательно запутался.

Алек заметил, как Лина тоже присела за стол, на самый край стула. Натянутая, как струна, спина, спрятанные между коленями руки говорили о не меньшем волнении и интересе. Лина медленно оправлялась от потери, но ещё боялась выздоровления. Ника успела сказать это по телефону. Лина ещё чувствовала себя виноватой перед Владом.

– Андрей оправдается перед вами, – задумчиво пробормотал Ника. – Если будет новое убийство… это вполне может быть он.

Алека как по голове ударило. Слова оказались тяжелее приклада, которым он получал уже на операциях. Ника спокойно отпила кофе, развернулась, дотянулась до жалюзи и закрыла их. Алек смотрел на неё и пытался осознать, как, как могла Ника так легко обвинять Андрея. И как одной фразой она всё разрушила.

– Убийство, в котором кого-то подставят, – продолжала накидывать Ника.

– Зато Багова можно будет выпустить, – отшутился Алек и залпом осушил кружку. На самом деле ему было не до смеха.

– Я не обвиняю Андрея. – Ника вскочила на ноги. Снова она прочитала мысли Алека до того, как тот успел их озвучить. Если нет связи между сёстрами и братьями, то Алек просто не знал, как объяснить это.

– Тогда кого? – Алек не заметил, как заговорил с сестрой как с коллегой. А Ника прекрасно вжилась в роль полицейского.

– Человек, у которого есть возможности и неплохая связь с каждой из жертв и с каждым обвиняемым. Кто-то, кто мог подстроить то же убийство Нагилёва и нападение на вас Андрея, – набрасывала она. Алек запрокинул голову, перевернул чашку и горькие капельки кофе упали на язык.

– Это не человек, – повторил он безумную и самую возможную одновременно версию.

– Но это должен быть человек, – подала голос Лина.

Разговор их походил на спор мыслей в голове Алека. В деле этом было три подозреваемых: Андрей, мистическая тень и неизвестный вполне реальный убийца. Алек обязательно продолжил бы эту мысль, если бы под рукой не завибрировал телефон. На этот раз он бросил взгляд на экран и принял вызов. Ночь обещала быть нескучной.

– Алек, я приеду? – без предисловий заявила Маша.

Алек ожидал другого. Он даже растерялся на секунду. А Маша продолжала тараторить:

– Нам надо поговорить. Это срочно. Не по телефону.

Заинтригованный и напуганный одновременно таким напором Алек выдавил из себя согласие и отправил вдогонку адрес Ники. Телефон лёг на стол. Обсуждения продолжались. Но Алек больше не вникал в них.

Домофон зазвонил через полчаса. Маша вихрем влетела в квартиру, шлейфом за ней потянулся запах сырости из подъезда. Маша остановилась там, где перетекает в кухню коридор. Она бесстыдно разглядывала Нику и Лину, новые лица на минуту отвлекли её от Аоека. А Руденко сгорал от нетерпения.

Маша обессиленно опустилась в угловое кресло. Её лицо было в тени. Но бледным светом оно контрастировало с темнотой, словно светилось, как тот старый фонарь. Алек пожалел, что кофе у него больше нет, и тем более нет ничего покрепче.

Черты лица Маши размылись, но глаза блестели отчаянием. Алек смутно догадывался, что так стремилась она сказать. Он должен был услышать эти слова из её губ. В голове они звучали почти не страшно. Но здесь…

– Эти тени. – Маша взяла себя в руки. – Это вестники. Ты же их чувствуешь?

Алек вздрогнул, так пронзительно звучал голос Маши. На него устремились три пары глаз. Ника смотрела со страхом, Лина – с надеждой, и только в глазах Маши он увидел своё крошечное смутное отражение.

– Да, – признался Алек.

– Два варианта. Или на тебя готовится покушение, или тебя хотят подставить, – закончила Маша и запрокинула голову навстречу белому в мелких паутинках-трещинках потолку. Алек тоже смотрел наверх. Трещины не желали складываться в картинку.

– Я просматривал свою жизнь, кусками, то, что видел вокруг повторялось в воспоминаниях. – Алека не спрашивали. Он признался сам. – Я всё помню.

– Цель или средство, – прошептала Ника. Её глаза бегали, пальцы комкали салфетку.

– Жертва, – обобщила Маша. К собственному удивлению, от этого ужасного слова Алек ничего не почувствовал.

– Тень была и с тобой. – Он постукивал ногтями по ручке кружки. Тихий звон стекла давал ритм растянутым словам.

– На несколько минут, не больше. – Маша отрицательно мотнула головой.

Призрачно бледное лицо Ники блестело от лунного света. Глаза её были совсем голубыми. И кто успел раздвинуть шторы? Теперь уже Лина что-то шептала ей на ухо. Успокаивала. Это Алек должен был сидеть рядом. Но слова не могли вырваться, они вросли в горло и мешали дышать. Алек медленно осознавал, что с ним происходило последние дни. Он вспоминал Влада в тот вечер, остекленевшие глаза Андрея. Чью роль займёт он сам?

– Ничего нельзя сделать. – Алек не узнал свой голос.

Ответом послужили пронзительная тишина и осуждающий взгляд Ники. Маша ловко перевела тему. Алек нацепил маску равнодушия и легкомыслия. Как же он понимал Влада!

Но над головой горел желтоватый свет лампочки. Кружка со свежесваренным кофе парила, распространяя по всей кухне тёплый аромат дома и уюта. Пар взлетел лениво и растворялся, не достигая потолка. У лампочки вились крошечные мошки. Слова текли неторопливо, извиваясь, как пар. Невозможно было не заразиться этим вирусом спокойствия и уюта.

Маша была совсем близко. Её рука коснулась его руки. Горячо. Обжигающе. И так приятно, до мурашек. Маша не отдёрнула руку. Алек смотрел на переплетённые пальцы и не понимал, как простое прикосновение перешло в близость. Маша лежала на его плече. Её волосы щекотали шею. Он сидел бы так, неподвижно, вечно. Потому что тишина, проходя сквозь сплетённые пальцы, становилась тёплой и чистой.

Маша вдруг напряглась. Её взгляд остановился на запястье Алека. Он мог поспорить, что знает, о чём она подумала. Что увидела.

– Ты о шрамах? – тихо спросил Алек. Маша подняла голову. В её глазах было столько страха и немой просьбы… Никто и никогда ещё не спрашивал его именно об этих шрамах, пусть и не вслух.

– Уверен? – Ника мягко коснулась тыльной стороны его свободной ладони.

Алек не был уверен. Он не хотел вспоминать. Он ненавидел шрамы, особенно эти шрамы безумия.

– Это ошибка.

Алек высвободил руки, медленно провёл по шершавой поверхности шрамов. Пальцы подрагивали и пошаркивали, словно бежали по неровной земле.

– Я хотел умереть.

Он помнил. До мельчайших деталей и снова, как наяву…

Алек сжимал лезвие, холодное, ледяное, слишком тонкое для его опухших пальцев, слишком серое для воспаленного сознания. Алек сжимал его так крепко, что капли крови проступили на коже ладони.

Алек дрожащими руками поддёрнул рукава рубашки. Под пальцами бешено пульсировала кровь. Она мчалась, и сердце колотилось. Алек пребывал в странном трансе. Он знал, что должен сделать. Руки делали, а остатки юного такого нормального для человека желания жить отравляли мозг.

Жить. И сразу в голове всплывал вопрос: зачем? И Алек проводил лезвием по мягкой тонкой коже. Лезвие шло ровно. Как самолёт разрезает облака, оно разрезало кожу и обнажало кровь. Она текла тонкими струйками по рукам и капала на пол.

Алек побежал в туалет, наклонился над раковиной, чиркнул ножом по вскрытым порезам. Судорожно сжалась, вздулась вена. Кровь алыми цветами опускалась в раковину. Алеку она казалась похожей на брызги огня. Голова кружилась. Огонь разгорался. Некому было его потушить.

Алек сполз по стене на холодный плиточный пол. Огонь плясал на белых рукавах рубашки. Картинка поплыла перед глазами. Струйка стала рекой, морем, вечностью. Алек судорожно старался дышать. Лёгкие сводило.

Алек не так представлял конец. Алые змейки, издеваясь, извивались перед самым носом, бежали, и закручивались, и плелись, и горели. Алек чувствовал смутное жжение – притуплённую боль.

Глаза закрывались. Веки отяжелели. Слёзы стояли в горле и катились беззвучно по щекам. Холодные в противовес крови. Алек чувствовал, как губы свело в странной полуулыбке. Очень хотелось пить. В горле пересохло до боли, до металлического привкуса на языке. Алек облизнул сухие губы. Тот же привкус крови был и на губах. Он пропитал здесь всё.

Алек попытался пошевелиться, зажать проклятый порез. Безумный страх отрезвил его. Алек вспомнил Нику. Идиот! Как мог он быть таким эгоистом! Боль врезалась в засыпающее сознание. Разжались окоченевшие пальцы. С противным стуком лезвие ударилось о пол. Алек смотрел на него. Больше не светилась его заляпанная кровью поверхность.

Слёзы душили. Пальцы бессильно цеплялись за ускользающие ручейки. Он хотел кричать. Тихий хрип вырвался из груди и разорвал обожжённое горло.

Тогда сквозь мутную пелену перед глазами Алек видел, как вылетел замок из двери, и сквозь неё ворвались люди. Он смутно чувствовал чьи-то руки, когда проваливался в пустоту. Тогда Алек поклялся, что никогда, как бы тяжело не было, он не подумает о самоубийстве. Если выживет.

Теперь Алек спрятал руку под стол и закрыл ладонью белые полосы.

– Я был эгоистом.

– А сейчас разве нет? – Ника осеклась. Лина сжала её руку и наклонилась к уху, что-то шепнула, Алек не расслышал.

– Зачем, Алек?

О чём спрашивала Маша, нельзя было понять. Прошлое и настоящее смешалось. Зачем он делал это тогда? Зачем рисковал сейчас? Он совершал ту же ошибку, красиво замаскировав её геройством и работой.

Хотел ответить: «Я должен». Кому? Владу? Так он мёртв, всё закончено. Лина также скажет. Будущим жертвам этого неизвестного маньяка? Но как Алек поможет расследованию, если станет следующим в этой веренице смертей и подозрений?

Он запутался. Он не знал, кому верить, чего ждать, что делать в конце концов. Последние несколько лет жизнь его текла ровно, предсказуемо. И ему нравилось это. На работе всё делилось на чёрное и белое, всё подчинялось законам логики. Но разве можно было объяснить логически или привлечь к ответственности эту проклятую тень?

Рука Маши ещё лежала на его руке. Алек следил, как кувыркается в его кружке солнечный зайчик, лунный зайчик. Но ведь луне свет даёт солнце. Зайчик этот прыгал и кружился, тонул и снова всплывал на поверхность. Алек поднял кружку. Не зайчик вовсе, простое кофейное зернышко, блестящее в лунном свете. Он коснулся губами горячего стекла. Зайчик прыгнул на нос и побежал по лицу. Алек запутался. Он уже и себе не мог верить.

– Тогда я… – Голос сорвался, – я ненавидел себя. Я не имел права этого делать. Сейчас я прав. Прости, Ника, но и ты меня не остановишь.

Уверенность появляется, когда меньше всего её ждёшь. Алек сомневался, метался, а говорил твёрдо. Даже убедительно, учитывая, как смотрела на него Маша – с благоговением и восторгом.

– Мы близко, – соврал Алек. Но соврал так убедительно, что нельзя было не поверить. – Мы возьмём его, это закончится.

– Что ты видел? – вдруг выпалила Маша и, испугавшись собственных слов, отшатнулась. Стул скрипнул. Ладонь скользнула с руки Алека. Маша хотела извиниться, но Алек не позволил.

– Ты же обо мне ничего не знаешь, – перебил он. Маша заинтересовалась. И Алек заставил себя продолжать. – История не длинная, так «сюжет для небольшого рассказа». Я не знал отца. Я видел, как забирали на скорой маму. Она умерла в больнице. Мне было десять, Нике едва исполнилось восемь.

Алек нарочно говорил сухими фактами, чтобы меньше вспоминать. Он рассматривал стол, и микротрещинки на кружке, и лунного зайчика на поверхности кофе. Только бы не видеть сочувствующих взглядов.

– Про детский дом нечего рассказывать. Кто не пережил сам, не поймёт. У нас захолустье, вечно всего не хватало. Всё одинаковое, серое такое, противное. После деревни. Я пока не вник во все порядки, возвращался в комнату с синяками, терпел насмешки и бродил один по двору. Понимаешь, там система. Там не жить, а выживать надо, дотянуть до выпуска. Просто свободы мало, любви нет, а все хотят и того, и другого. В общем, там я разучился плакать, доверять и жаловаться, научился драться, врать и стоять на своём и поклялся защищать Нику. И я знал, что учиться буду на полицейского. Выпустился, поступил, нашёл людей, которые оформили документы на Нику. Мне было восемнадцать, ей шестнадцать. И мы жили вдвоём. Зато именно жили. Потом Ника поступила. Мы перебрались в общежития. Я выпустился, работал три года. Нике предложили сюда ехать. Теперь здесь. И… – Алек осёкся, – я не жалею.

Он ни слова не сказал о сотнях ошибок, о слоях грязи на своих руках, о ребятах, которых доводил в детском доме, о шумных вечеринках молодости, о Майе, которую бросил там, оставил с глупыми оправданиями. Алек не рассказал о том что сам стал тем, кого презирал и ненавидел поначалу. Потом исправился, но такие сны не забываются утром.

– Эти шрамы… Мне было четырнадцать. – Как сухо, холодно звучал его голос, как отчеканил он возраст, словно время имело значение! – Я устал быть один, посмешищем, мальчиком для битья и переступил черту. Завоевал авторитет, вписался в одну нехорошую компанию. И да, я дрался, я пытался сбежать, я протаскивал алкоголь, курил и никого не подпускал к себе, кроме Ники. А потом щёлкнуло. Я понял, что творю со своей жизнью. Наверно, я просто устал…

– Поэтому придумал полицию и мечтал о выпуске. – Голос Маши прозвучал как продолжение его голоса.

– Это была надежда. И я стал сходить с кривой дорожки.

– Всё, хватит, давай не будем, – едва ли не крикнула Ника. Тема была закрыта. Маша не стала задавать вопросов. Только Алек, как назло, не мог забыть алых полос на руках.

Были и другие шрамы. Они скрывались под одеждой. На животе – неровный шов, след от ножа. Это в том же году Алек попал под горячую руку старших. На бедре почти незаметный шрам от ожога, неудачная шутка, таких было немало. Но один шрам Алек любил, крошечная белёсая полоска на колене от падения с велосипеда.

– Зачем ты уехал? – спросила вдруг Маша, когда они с Алеком, окружённые духотой и темнотой подъезда, спускались по лестнице.

– Я искал свободу, хотел чего-то большего. – Алек пожал плечами. Впрочем, всё равно в темноте не видно. – И ради Ники. Она хотела ехать.

– Ты не всё говоришь.

– Не всё. – И как Маша угадывала? Словно она заранее знала его мысли. – Я бросил там друзей… и девушку. И почему-то мне кажется, что я всё это любил.

Маша ничего больше не сказала, мотнула головой, когда Алек предложил подвезти, и скрылась за углом, растворилась в темноте. Руденко проводил её взглядом и залез в машину. Часы на панели показывали два.

Ночь была тёмной и тяжёлой. Машина с трудом прорвались сквозь неё. Фары разгоняли густую, вязкую темноту не до конца. Её обрывки кружили и при свете. Они казались живыми призраками, клочками теней. Их танец завораживал. И на пустых знакомых дорогах Алек мог смотреть не на них.

В квартире темнота сгустилась настолько, что в ней можно было утонуть. Алек включил свет везде, лишь бы прогнать ночь. Темнота ушла, густой, сдавленный воздух остался. Он лениво плыл от движений Алека. Или это запас сил медленно иссякал. В любом случае Алек твёрдо решил попытаться уснуть. Этой ночью он даже переоделся, закрыл шторы и, оставив гореть лампу над столом, выключил основной свет.

Тогда включился мозг. Он усиленно заработал и в который раз напомнил своему хозяину, что прямо сейчас где-то недалеко отсюда под покровом ночи совершается очередное преступление. И утром Алек проснётся от звонка. Макс сообщит об убийстве. И Алек рванёт на место, чтобы делать своё дело, которое давно переросло в нечто большее, чем работа. И никому не скажет о том, что было в квартире Ники.

Алек и правда проснулся от звонка, как предполагал. Было до странности темно. Он еле разлепил глаза. Телефон выскользнул из рук раза три, пока Алеку не удалось захватить его и провести по экрану. Ветер ворвался из открытого на форточку окна и встребушил, освежил всю комнату. Шторы приподнялись. За ними тоже пряталась темнота.

Алек поднёс телефон к уху. Не до конца проснувшись, он ничего не ждал и не подозревал. С той стороны раздалось тихое шипение. И голос.

– Алек, я убила человека.

Глава 24

По коже пробежал электрический ток. Алек вздрогнул и проснулся, скинул одеяло, вскочил. Голос молчал. Алек мерил шагами комнату и пытался понять, что всё это значило, чья это нелепая шутка.

– Ты слышишь? – Снова что-то зашипело, свистнуло и затихло. Голос звучал высоко и надрывно.

«Камилла», – мелькнуло в голове. Алек перехватил телефон в другую руку и ускорил шаг. Сердце отбивало чечётку, уже не в груди, где-то выше, почти в самом горле.

– Приезжай, пожалуйста. – Голос лопнул, как струна, не выдержал натяжения. – Я… я пришлю адрес. Алек, пожалуйста, никому.

Камилла отключилась. Гудки ещё долго били по ушам. Алек застыл в шаге от двери. Рука опустилась и безжизненно повисла. И чем больше Алек думал, тем меньше понимал хоть что-нибудь в этом безумии.

Двадцать вдохов, ровно столько понадобилось ему, чтобы взять себя в руки. Время – почти четыре, адрес есть, ехать минут десять. Алек оделся в первое, что попалось под руку. И почему попалось все чёрное и широкое? Интуиция затеяла свои игры.

Он схватил ключи от машины, телефон оставил на диване. Профессиональное чутьё не позволило взять его с собой. То же чутье подсказало Алеку, что машину лучше оставить на парковке у дома Ники, который по счастливой случайности оказался поблизости. Надев капюшон и спрятав руки в карманы, Алек выскочил на улицу. Начинало светать. Где-то очень низко, у самой земли, окрасились в розовый тонкие полоски облаков.

Алек шёл быстро, заставляя себя не бежать и не думать о Камилле. Мысленно он повторял адрес, чтобы не вылетел из перегруженной головы. От усталости не осталось и следа. Адреналин вымыл её из крови.

Нужный дом. Алек узнал его тоже интуитивно. И только подойдя к подъезду, заметил номер. Тяжёлая железная дверь была приоткрыта и аккуратно придержана камнем, совсем незаметно, если не искать нарочно. Камилла даже в панике поступала правильно.

Алек обернулся. Тёмная улица уходила за самый горизонт. Она тянулась длинной голодной змеёй, разевала пасть с пылающими белыми зубами фонарей. И где-то, где заканчивалась эта змея, зловеще поблескивал низко стоящий ободок солнца. Хвоста не было. Алек заметил бы. Нервы были напряжены до предела. Каждый шорох, резкий запах копчёного из подъезда, лёгкое шевеление волос на голове от порыва свежего ветра – он замечал всё.

Алек юркнул в темноту, прикрыв лицо капюшоном, и аккуратно закрыл за собой дверь. При этом он ещё и успел сделать вид, что прикладывает ключи к домофону. Камеру обманул. Осталось самое сложное.

Алек взбежал по лестнице. Нужная дверь квартиры. Такая же дверь, как и все. Металлическая, резная, немного обшарпанная, с золочёным номерком над глазком. От мысли о том, что он сейчас увидит за этой дверью, мороз пробежал по коже. Алек стиснул ручку, холодную, даже сквозь перчатку. Мысленный отсчёт всегда помогал в таких ситуациях.

Три. Алек выдохнул. Лишние мысли выбило из головы. Он слышал приглушённые звуки изнутри квартиры. Это, наверное, Камилла ходила по комнате. Некому там больше ходить.

Два. Металлическая ручка впилась в кожу ладони. Алек разглядел скрещивающиеся царапины на двери, прям под глазком, немного сдвинутым вправо.

Один. И Алек аккуратно надавил на ручку. Дверь поддалась с протяжным полускрипом, полушелестом. Алеку он показался до безумия громким. А на самом деле тишина, та тишина, которая всегда сопровождает смерть, была громче в разы. Она шепталась сама с собой, шумела, шуршала, звенела. И чуткий слух Алека не мог разбить эту тишину на отдельные звуки. Она была единым целым.

Камилла подскочила к Алеку едва он прикрыл дверь и защёлкнул замок изнутри. Молча она указала на вход в первую комнату. Алек не стал задавать вопросов. А спрашивать было о чём. Камилла выглядела как призрак. Не отличить от тени. Когда она, едва переставляя ноги, шла к двери, освещённая со спины слабым светом, бледная аура окружала её и контуры силуэта размывались. Сравнение, навеянное страхом и предчувствием. Но Алек воспринял его всерьёз.

Той комнатой оказалась спальня, простая, минималистичная, похожая на любую другую спальню в любом другом доме. На самом деле все дома чем-то похожи.

В спальне было холодно и неприятно. И не только из-за смертельной тишины. Алек чувствовал, что здесь холодно и неприятно всегда. Камилла поёжилась. Алек шагнул за порог. Гигантский шкаф, возвышавшийся до самого потолка, мешал обзору. Поэтому сначала Алек увидел диван, смятый плед, разбросанные подушки. И только потом – тело.

Молодой человек, не старше самой Камиллы, лежал, нелепо раскинув руки, на исчерченном багровыми и чёрными полосами ковре. Тёмные пятна слились с этими полосами и до нелепого гармонировали с ними. Только на белой рубашке алым разводам не было места. Веки его были опущены, уголки губ приподняты, словно в попытке улыбнуться. Болезненная судорога сковала некогда красивое лицо. Руки его по локоть были в алых пятнах. Кровь застыла на бледных, почти прозрачных ладонях. И на контрасте она казалась ещё ярче, ещё опаснее.