Текст книги "Тени не исчезают в полдень (СИ)"

Автор книги: Елизавета Бережная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Алек не заметил, как к нему совсем близко подкрался тень. На плечо легло что-то тяжёлое и невесомое одновременно. Алек дёрнулся, больно ударился локтем о дверь и замер, потирая ушибленное место. Он смотрел на возвышающегося впереди человека совершенно равнодушно. Пока не показалось из тени покрытое мелкими морщинками и оттого кажущееся ещё ласковее лицо.

– И что ты тут прячешься? – прошептал дядя Рома и потрепал Алека по волосам. – Я зайду сейчас, и мы всё решим. Ты не бойся только.

И он вошёл. Когда новый человек переступил порог, те двое одновременно обернулись. Яркий контраст представлял дядя Рома, нескладный и живой, рядом с безликим первым. Они стояли совсем рядом, даже пожали друг другу руки. И всё равно между ними разверзлась пропасть. Сердце подсказывало, и Алек ловил на фальшиво приветливом лице-маске презрительные складочки и насмешливо прыгающие в глазах отблески света лампочки. С каждой секундой всё сильнее Алеку не нравилось это лицо.

– Вы родственник? – словно невзначай, заметил первый. А ведь только что он говорил, что родственников быть не может.

Как Алек хотел, чтобы дядя Рома соврал! Он прятался за дверью, как за щитом, подглядывал в тонкую щёлочку. Весь мир поместился для него в кухне. Кругом ничего, пустота. И щёлочка, которая отделяет его от мира. Она не расширится. Алек останется в пустоте. Потому что ничего нет, кроме этой пустоты. Только холодный и колючий детский дом.

– Нет, – опустив глаза, признался дядя Рома.

Алек хотел бежать в кухню, схватить за руку первого, кричать, пока не сорвёт голос. Только о чём кричать, Алек не знал. Мыслей не было. Такая же пустота, только внутри.

И ещё долго говорил что-то первый, и дядя Рома махал руками и тоже говорил много и долго. Алек слушал его голос. А голос первого, такой же обычный, как голос из новостей по телевизору, пролетел мимо, как ветер. Когда делегация двинулась к выходу, Алек юркнул в комнату. Ника бросилась к нему, прижалась головкой к его неудобной рубашке. Алек чувствовал, как она дрожала. И когда появились на пороге лица, он повернулся, собой закрывая Нику. Он смотрел на лица молча, неподвижно. И в одном полном наивной ненависти взгляде вырвался крик раненой детской души.

Лица неопределённо молчали. Алек знал, что они хотят сказать, и всё отдал бы, чтобы не услышать ещё раз этих слов. Ника спряталась за его спиной. Алек шагнул вперёд навстречу выходящим на свет теням.

И снова закружился в водовороте мир вокруг. Тени бежали по кругу и сливались с лицами. Со всех сторон они следили за Алеком, пока исчезали и возрождались, уродливые, нелепые. Пока не превратились в комнату, тоже уродливую и нелепую. И если тени пугали своей неясностью, то комната – прямотой и точностью.

Алеку она напомнила коробку, большую такую и закрытую со всех сторон. Тесно. Страшно. Алек не шевелился. И Ника, вцепившись в его руку, замерла. Пожилая женщина в аляпистом платье и огромных глупых очках, с глазами, как у мухи, и длинными скрюченными лапами, тоже как у мухи, неуклюже присела на корточки перед ними.

Алек ещё не смотрел на взрослых сверху вниз. Он испытывал странное чувство, будто эта женщина на самом деле была насекомым. И комната – коробкой. Алек знал, что не должен стоять здесь. И тем более не должна здесь стоять Ника. И во всём, во всём виноваты лица.

У женщины этой лицо было бесцветное и пустое. Алек молчал, когда она спрашивала, одёрнул руку, когда попыталась коснуться. Ника отпрыгнула от её ласки. И Алек не выдержал. Всё плохое, что копилось в нём, разорвало кокон и вырвалось на свободу. Оно отравляло слова и голос, растекалось по телу, бежало морозом по кончикам пальцев. Скопившиеся слёзы превратились в злость. Грубо сросшиеся шрамы болели хуже открытых.

Алек пылал. Воздух кругом наэлектризовался и потяжелел. Вспышка боли грубо вернула в реальность. Искажённое от гнева лицо женщины стояло перед Алеком. Ника плакала, уткнувшись в его футболку. И щека горела.

Алек испуганно коснулся кожи. Боль усилилась. А злость пеплом осыпалась под ноги. Скрип пола Алеку казался его тихим шелестом.

Он шёл. А фигура впереди напоминала столб. Или шахматного ферзя. Идти было страшно и сложно. Фигура оборачивалась, сверкала своими огромными глазами. Тогда Алек опускал взгляд, чтобы не получить новую пощёчину. Фигура забормотала что-то про правила и порядки. Алек, не сбавляя шага, наклонился к Нике и, чтобы фигура не услышала, прошептал:

– Тебя никто не тронет.

Эхо подхватило мальчишеский голос, перекинуло его в другой конец длинного коридора и вернуло. Вернуло другим, холодным, взрослым.

– Спрячься пока.

Алек оставил поцелуй на горячем лбу Ники. Послушно она скрылась в ветхой беседке. Алек вышел в центр двора. Навстречу ему выступили одновременно три силуэта.

– Ну здравствуй, малец, – усмехнулся один из них.

Алек остановился, заставляя силуэты сделать лишние три шага. Три секунды дали ему возможность принять непринуждённую и немного вызывающую позу – его коронную.

– Не приближайся к моей сестре. – Алек не злился. Он требовал, приказывал. Злость здесь не работала.

От первого удара Алек ловко ушёл. Он был готов несмотря на внешнюю расслабленность. Растерявшегося нападавшего Алек сбил с ног ударом со спину. На второго из-за угла выпрыгнул другой мальчишка. И Алек подмигнул ему в знак благодарности. С третьим было сложнее. Алек и сам получил по лицу. Капающая из носа кровь запачкала руки и только выстиранную серую футболку. Выбитое пару дней назад колено подводило. Алек танцевал, ловко, гибко. Соперник его бил сильно, но неуклюже. Его хватило ненадолго.

Все трое сдались, когда за спину Алека встали ещё четверо ребят. Они не вмешались. Одного вида угрозы побитым противникам хватило. Зажав нос краем футболки, Алек смотрел вслед отступающим. И только когда опасность скрылась, запрокинул голову, чтобы остановить кровь.

Ника выскочила из беседки, подбежала к Алеку, взволнованно тараторила, злилась, толкнула в грудь. Алек глупо улыбался. У него было оправдание для любых безумий. Оправдание это стояло перед ним. Чем меньше доверял Алек миру, тем сильнее сближался с Никой.

И понеслись в бешеном потоке кадры. Алек летел по собственной жизни. Времени здесь не существовало. Он видел себя, мальчишку, впервые засыпающим в новой пижаме на новом месте. Видел он себя семнадцатилетнего сбежавшим из корпуса в ночь, в покосившейся беседке под тетрисом из звёздного неба.

Алек вспоминал с невероятной чёткостью то, что у других называется детством. Как сначала он верил, убеждал Нику, что всё закончится, ждал у окна, бежал к дверям при звуке шагов. Как знакомился с улыбкой, как считал друзьями всех, кто подал ему руку. И как медленно, ошибка за ошибкой, разочаровывался.

То, что казалось цветным становилось серым. Серое оказывались чёрно-белым. Размытое – чётким, как стены комнат. Целое разлетелось вдребезги. И лица закрыли мамины глаза.

Пока не начали медленно возвращаться цвета.

Алек вышел из детского дома, ступил одной ногой в новый мир. Он вытянул за собой Нику. Абстрактные картинки мелькали перед глазами. Они снова стали цветными. Алек был зрителем в собственном сознании и ничего не мог с этим поделать. Всё осознавал, всё понимал и оставался бессильным. Тени…

Холодный ветер перевернул махом десяток страниц. Экран погас и загорелся снова. Разноцветный дождь полился на Алека. И редкие моменты получалось уловить и удержать в руках. Остальные падали под ноги и растворялись. Скоро Алек утонет в пепле. Пора сжигать и его.

Алек выловил знакомый голос среди сотен слившихся в одну песню голосов и прислушался.

– Хорошо вечером. Не жарко.

Майя потянулась и подошла к самому краю балкона. Алек остался в стороне. Он высоты не боялся, просто недолюбливал. Голова немного кружилась.

– И солнце не палит, – протяжно продолжала Майя.

Ветер трепал её волосы и лёгкое воздушное платье. Майя напоминала одуванчик с жёлтой от света заходящего солнца головкой и белым парашютиком волос. Закат стлался и по крышам домов, и по тротуарам, и по рекам машин вдалеке. Здесь не было никого. И для одной Майи уходило за горизонт солнца.

Алек не сдержался и шагнул ближе, со спины приобнял поглощённую закатом девушку. Майя тихо взвизгнула и резко обернулась. Так она казалась ещё красивее. Алек видел себя в отражении её глаз, россыпь родинок на щеке, падающие на лоб пряди непослушных волос, угасающие алые отблески солнца, бегущие по шее и золотые – цепочки. В их свете магически, завораживающе выглядела Майя. А сама она этого не замечала и с улыбкой, потупив глаза, смотрела на Алека. А по перилам балкона полз длиннолапый паук. И он тоже поблескивал весь от закатных искр.

Никогда, никогда не вспомнил бы Алек этих мельчайших деталей. Но ведь где-то глубоко они были запрятаны, как драгоценные камни в недрах земли. Тень освободила их, и они переливались и сверкали теперь. Но свет тот был ложным.

Вспышка. Алек зажмурился.

– Слишком ярко, не думаешь?

Майя критически разглядывала картину, стоя на коленях перед холостом. Река уходила вдаль, ивы свешивали над ней свои ветви. Рассвет занимался впереди, за мостиком, с которого следили за отблесками рождающегося солнца дети. И всё это было исполнено мазками, с размытыми контурами и пятнами, в стиле Майи. Этот стиль Алеку безумно нравился.

Оставив художницу дописывать последние штрихи, Алек не в первый раз обошёл её импровизированную комнату-мастерскую. Все картины Майи представляли собой странную коллекцию образов и символов. Разгадать их просто так было нельзя. В каждый предмет Майя закладывала смысл. Алек шёл мимо холстов и альбомных листков и помнил точно каждое её объяснение.

Набор карандашей. Розовые, и в центре один – чисто белый, Юная жизнь, одиночество в толпе, уникальность, индивидуальность среди серости. Так говорила Майя. И в каждом рисунке своя философия. Порой она даже пугала Алека.

Майя встала, отложила кисть. Её руки и стол были заляпаны яркими красками. И на лице светились брызги жёлтого и голубого. Майя вдруг рассмеялась. И под её смех листок воспоминания вырвался из рук. Алек ухватился за новый.

– Шарлотка, твоя любимая. – Майя снова вернулась к нарезке яблок. Алек следил, как подпрыгивали в такт движениям ножа её локти. Заколотые крабиком волосы поблёскивали на солнце. Майя жмурилась, но окно не закрывала. То же солнце ласково перебирало складки её домашнего платья, отражалось в лезвие ножа и путалось в его резной ручке.

Алек так привык к домашней Майе, что такой, настоящей, она нравилась ему ещё больше. Вообще люди красивее, когда не притворяются.

– Почти готово, – через плечо бросила Майя, быстро воткнула яблоки в пышное тесто бисквита и взяла уже поднос, чтобы поставить в духовку. Алек перехватил её руки.

– Я сам. – И он под насмешливо внимательным взглядом Майи отправил шарлотку выпекаться.

– Ты мой гость. Не обязательно помогать.

Алек улыбнулся. Странное ощущение – держать её руку, смотреть в её глаза и понимать: что бы она ни сказала, сделаешь. Потому что это будет правильно. Алек помнил это ощущение, детское и покрытое туманом. Оно возвращалось осторожно в лице Майи, ребят-одногруппников, редких подружек Ники. Алек учился доверять.

Рядом с Майей он чувствовал себя слепым, который открыл вдруг глаза и вместо темноты увидел слишком много света. Настолько много, что никак не мог привыкнуть и иногда возвращался обратно, в темноту.

– А если я хочу? – Ладонь коснулась волос. Алек провел кончиками пальцев по горячей щеке Майи. Она смущенно улыбалась. И Алек аккуратно приподнял её подбородок и коснулся мягких губ.

Привкус яблок и корицы, запах выпечки и лаванды. Медленно он стал тише, картинка потускнела. Снова сменился кадр.

Жар духовки уступил место свежему летнему бризу. Под локтями жёг холод перил. Алек смотрел вперёд, туда, где сливалось с небом море. И солнце, единственная преграда между ними, уже готовилось спрятаться в волнах. Бежали по водной глади маленькие облачка. Их люди называли барашками. Но барашки живут на земле, а море, море ближе к небу. Наверху, над головой, тоже плыли облака, то были огромные белые пласты, переливающиеся в свете заката.

– Не зря сюда приехали.

Майя стояла рядом. Алек чувствовал тепло её тела. Её волосы щекотали мочку уха.

– Я никогда не был на море, – признался Алек. И тянущее, тяжёлое чувство появилось в груди. – В следующий раз поеду сюда с Никой.

Майя пожала плечами. Её глаза блестели. Алек не знал – от грусти, от радости, от заката. О Майе он вообще мало знал.

– Мы сейчас здесь. И приедем ещё.

Она любила строить планы на будущее, говорила о настоящем, но никогда – о прошлом.

Сковывающий яд отравлял также медленно, как лениво тянулись большие облака по небу. И мелкими облаками пробегали пьянящее наслаждение и мгновенная радость. Алек не понимал, что с ним происходит. Ни тот, из прошлого, ни новый, подосланный тенью. Они были одним человеком. Алек видел себя изнутри. И становилось страшно. Какие мысли блуждали тогда в его заражённом детским домом сознании.

– Пойдём на пляж, – предложила Майя.

Они спустились по каменистому берегу к кромке мерцающей воды, разулись и одновременно шагнули навстречу морю. И волны, ласкаясь о ноги, остудили не только кожу, но и голову. Алек вздохнул свободно. Морю легко было доверять.

Волны пересекались под ногами, мельчали, мельчали и превратились в потоки молодой травки. Ощущение лёгкости осталось. Алек помнил: это год его выпуска и год окончательного возрождения. Майя в его объятьях закрыла глаза и, казалось, спала. Алек следил, как в такт порывам ветра льётся трава и накрывают её кроны деревьев парка. Мимо проходили люди. И все они казались Алеку счастливыми. Это весеннее солнце освещало их лица.

Счастливый человек не замечает грязи. Алек был счастлив, когда Майя открыла глаза и устало улыбнулась, когда подбежал к нему Мишка и долго болтал и сжимал его руку, парень с соседнего корпуса, он тоже выпускался.

– Везёт тебе, – прошептала Майя, прищёлкнула пальцами, одёрнула футболку и высвободилась из рук Алека. – Мне ещё два года.

Она говорила несерьёзно. Алек часто замечал, что учёба Майе по вкусу. Сам же он горел от нетерпения, от страстного желания жить по-взрослому, по-настоящему.

Он в шутку подхватил Майю на руки. Под ногами мелькало море травы. Голова закружилась. Алек, пошатываясь, вернул Майю на землю. Её звонкий смех подхватили деревья. И люди, идущие мимо, улыбались и перешептывались. Многим почему-то непонятно чудо счастья.

Алек чувствовал себя ребёнком, словно ему ещё десять, он бегает с Никой по двору и лазит по деревьям за орехами.

Ветер стих. На небе образовались огромные пушистые облака. Исчезли куда-то люди. Алек сидел посреди зелёного пустого ещё поля. И рядом, положив голову ему на плечо, сидела Ника. Она, прям как в детстве, смотрела на небо. И Алек в шутку заметил:

– На что похоже это облако?

– На плащ. – Ника подхватила игру. И Алек, выпускник, будущий полицейский, увидел в расплывчатом пятне на небе плащ с поднятым воротничком.

Плащ расширился, покрутился на месте и превратился в бабочку. Она взмахнула крыльями и поплыла медленно по небу. Алек больше не удивлялся.

Воспоминание скрылось, он схватился за новое. И снова квартирка Майи. Алек рассматривал полочки с фотографиями, книгами, фарфоровыми и стеклянными статуэтками, альбомами марок и монет, рисунками, брелками, игрушками. Майя обожала собирать всякую ерунду. В этом Алек не понимал её.

Одна стена переросла в другую. Алек смотрел уже на стены своей спальни, обычные и пустые. Какие ещё стены могут быть в новой съёмной квартире? Одинокий гвоздь торчал из стены. Алек поднялся на носочки и повесил на него одну из подаренных Майей картин. С неё глядело своими глазами-облачками море, над которым лениво заходило солнце.

Солнце вспыхнуло и превратилось вдруг в настоящее. Алек зажмурился. Перед глазами запрыгали белёсые пятна. Обе его ладони лежали в других, тёплых, ласковых. Ника мечтательно смотрела в небо. По-прежнему она казалась Алеку хрупкой и маленькой. Её словно и не коснулся весь ад, через который пришлось пройти. Майя с другой стороны тоже задумчиво молчала. Но черты её были загадочными и немного резкими.

– Это последнее лето моего детства, – тихо протянула Ника. Её звенящий голос подхватили птицы и завели свою песню, приветствуя новый день.

Мелькнула вспышка. Алек снова был собой. Он чувствовал свои спутанные мысли, тело тоже было его, настоящее. Но картинка не исчезла. И Алек смотрел со стороны за собой, совсем юным и счастливым, и всё яснее осознавал: сколько бы он ни совершил ошибок, именно тогда он жил по-настоящему.

Всё погасло. Дикая темнота заволокла глаза. И тихим колокольчиком в жуткой тишине прозвенел шёпот:

– Бойся своей тени…

Глава 22

Шёпот растворился в воздухе. Свет хлынул в глаза. Алек не заметил, как странный сон перешёл в реальность. Он сел на диване, скинул плед. Сознание прояснилось. Алек точно, до мельчайших деталей, помнил странный сон. Не должны сны быть такими чёткими!

В голове что-то шумело и потрескивало. Перед глазами стелился туман. Казалось, Алек совсем не спал. И то странное состояние, те воспоминания были видениями. Тень была в нём ночью, переметнулась от Андрея.

При мысли о Воронцове Алек вскочил. Плед грудой упал к его ногам. Он увидел комнату в раннем утреннем свете. И она показалась непривычно приветливой. Андрей мирно спал в кресле, забыв о дежурстве. Алек не стал его будить. Тихо на цыпочках он прошёл к двери в спальню и постучал.

За стеной раздались шаги, щёлкнул замок, и показалась взъерошенная голова Макса. Алек спокойно выдохнул. На этот раз пронесло.

– Что с Андреем? – Макс сразу проснулся. Взгляд его стал осознанным.

– Спит. – Алек махнул на кресло. Он и сам был бы не прочь закрыть глаза хоть на полчаса.

Андрей словно услышал, что речь шла о нём. Или тень вернулась к своему временном хозяину. В любом случае, когда Алек подошёл к дивану, чтобы поправить плед, Андрей был уже на ногах.

Медлить не стали, сразу поехали в отдел. Макс отказался заезжать на свою квартиру. Алек отдал ему рубашку и брюки. Всю дорогу проклятая память подкидывала картинки из видений. Ещё и день так некстати предстоял сложный. Сеня обещал приехать. У него видео…

Алек ошибся только в одном – Сеня не приехал, а прибежал. Он возник на пороге через десять минут после того, как все собрались. Руслана сегодня не было. Олег говорил что-то про собрание или параллельное расследование. Алеку было всё равно. Но отсутствие Руслана радовало. Никто хоть не будет обвинять его и Багова во всех смертных грехах.

Сеня догадался, что говорить о видео при всех не стоит. Он незаметно положил флешку на стол Алека. Неразрешимый вопрос срочно нужно было решать. Алек не знал, чему довериться. Логика подсказывало, что слишком много он скрывает от ребят. Но чутьё кричало, что Андрей невиновен. И чем дольше Алек об этом думал, тем сильнее верил.

– Видео у меня. – Он наклонился над столом Андрея.

– Покажи.

Алек запустил видео без звука на ноутбуке Андрея и отошел к окну. Во-первых, чтобы не вызвать подозрений. Во-вторых, чтобы не видеть этого снова.

Ночь. Нож. Безумие в глазах. И день. Табельный пистолет. Удивление и пустота.

Андрей пересматривал видео раза три. И с каждым разом лицо его всё больше походило на камень. Он остановил запись, откинулся на спинку кресла. Алек подошёл ближе. Андрей устало прикрыл глаза и сжал виски, словно у него вдруг разболелась голова. Так это и выглядело со стороны. Поэтому никто не обратил внимание.

– Это не я, – выдохнул Андрей. Руки его обессиленно опустились.

Алек не ответил, как бы ни хотелось уверить его в своей преданности.

– И что это значит?

Алек вжался в стол и медленно обернулся. Сердце колотилось так, что в кончиках пальцев Алек чувствовал его удары. Олег высился перед ним безмолвной громадой. Скрестив руки на груди, он смотрел на экран. Сдвинутые брови явно не предрекали ничего хорошего.

Олег повторил вопрос и перевёл взгляд на Алека. Что-то похожее на обвинение и сожаление одновременно мелькнуло на обычно безэмоциональном лице. И Алек рассказал, предварительно отключив звукозапись. Рассказал во всех подробностях, прибегая к помощи ребят. Видео пересмотрели ещё с десяток раз. Все искали в нем какую-нибудь зацепку: неверную тень, не ту ведущую руку. Ничего. Манера драки, жесты, внешность – всё было Андрея.

Едва придуманные теории с треском проваливались. Алек думал об отпечатках пальцев, которые мог лже-Андрей оставить. Но ни к чему, кроме ножа, он не прикасался. И это тоже наталкивало на мысли о подмене.

«Сложно верить в то, чего нет». Олег говорил так о мистике до всего этого. Алеку невероятно захотелось задать тот вопрос ещё раз. Но Андрей не позволил. Одной фразой.

– И не верить в то, что видишь,

– Что странно, так это, что сегодня была спокойная ночь. До сих пор никого не убили, – перевела тему Камилла.

– Значит, или это игра. Или убийца не решается на новое дело, – заключил Олег.

И в такт ему, тем же тяжёлым, надтреснутым голосом Андрей добавил:

– Это не конец.

Алек оставался при своём мнении: если убийства продолжатся, все обвинения с Андрея автоматически будут сняты. И тогда тень из разряда фантастических теорий перейдёт в аргументированный факт. Но нельзя спокойно допустить убийство, сидеть и ждать – значит, играть по его правилам.

– Остаётся найти следующую жертву, – обречённо произнёс Олег. Все как-то сразу приняли, что новые убийства будут. Как странно выходит: значит, Алек уже оправдал Андрея.

– Надо искать связь, – выпалил Сеня и в восторге от своих неозвученных мыслей бросился к ноутбуку.

Алек рванул за ним и остановился за его спиной, через плечо глядя на экран. Сеня искал что-то в базах, в соцсетях, отмечал, выписывал, иногда спрашивал. Скоро к этой странной работе присоединились остальные. Списки росли. Списки людей, связанных с кем-нибудь из отдела или с лицами, замешанными в прошлых убийствах. Выбирать среди них грешных людей было особенно сложно. Грязные тайны найдутся у каждого.

Все прекрасно понимали, как бесполезны эти таблички предположений. Но создавать видимость работы, хотя бы пытаться что-то сделать лучше, чем покорно ждать. Когда стучать по клавиатуре надоело окончательно, а списки начали казаться бредом, решено было разделиться и поехать по адресам предупреждать и узнавать о тенях и новых знакомствах.

Разделиться решили по парам. Оставлять одного Сеню было нельзя ни в коем случае. Андрея и Макса решили разделить, на всякий случай. Так что Алек, проводив взглядом машины Камиллы и Олега, выехал вслед за ними.

Алек нарочно не думал о деле. Он вспоминал, как посмотрели друг на друга и тут же отвели взгляд Камилла и Макс, когда Олег предложил им ехать вместе. Он бессовестно разглядывал сосредоточенное лицо Сени. На светофоре Алек рассматривал соседние автомобили. Один из них, ярко-красная маленькая Lada, всё мелькал впереди. Алек почувствовал, как по спине пробежал холодок. Новый светофор. Машина встала. Lada горела впереди, среди белого, серого и чёрного. Она сжалась вдруг. Вокруг потемнело. И откуда-то издалека раздался детский голос.

Алек сидел на водительском сидении огненно-красного старенького Москвича. Он уже почти сполз под кресло, пытаясь дотянуться до педалей. Ника со всей силы дёрнула соседнюю дверь и неуклюже залезла в машину.

Рванул ветер. Или это завёлся мотор.

– Алек, едем уже, – крикнул Сеня.

Красная Lada умчалась. Вместе с ней улетели воспоминания. Под гудки недовольных Алек переехал пешеходный переход и свернул в проулок. Где-то здесь был первый адрес из списка.

Алек оставил машину во дворе. Сеня выпрыгнул первым. Алек сейчас только заметил, что он сжимает в руке плоский рюкзак: прихватил с собой оборудование.

Первой, к кому они зашли, была женщина, уже немолодая, но ещё не старая, по фотографиям совсем уж ничем не примечательная. Она встретила незваных гостей на пороге квартиры в домашнем выцветшем платье в огромный горох. С заколотыми волосами и без макияжа она выглядела ещё старше.

Алек действовал точно по плану, говорил готовыми фразами, не выдавал ничего лишнего. Сеня переминался с ноги на ногу у порога. Женщина выслушала, поставила подпись, согласилась не выходить из дома и соблюдать осторожность. Алек уже закончил, когда совершенно случайно взгляд его упал на магнитик, прикреплённый к двери. Простой с первого взгляда, незаметный: сердце, витиеватые буквы в середине. Но что-то щёлкнуло, завертелось. Исчезли трещины, багровый посветлел до малинового. Как живые, расползлись тонкими змейками буквы и свернулись в новые.

Дверь почему-то была белой и гладкой. В ней отражалась кухня: разложенный стол, накрытый яркой скатертью, заставленный тарелками и стаканами, деревянные спинки стульев, узорчатая светлая плитка. И он сам – вихрастый мальчишка в заляпанной футболке, только-только примчавшийся с улицы.

Мама суетилась у столов. Сегодня праздник. Алек давно должен быть дома. Скоро придут гости. Но Алек разглядывал магнит. Он прекрасно помнил его целым. И когда трещина успела разделить пополам гипсовое сердце?

Алек отвернулся. Картинка подёрнулась рябью. Уже тот же магнит валяется под ногами, вдребезги разбитый, разбросанный осколками по кухне. И на плитке виднеются царапины. Она не выдержала удара. Алек смотрел на то, что осталось от сердца и букв с тайным страхом. Мама не поругает. Мама в больнице. Но почему, почему этот старый магнит упал именно сегодня? И как он упал, если Алек к холодильнику не прикасался?

– Да, всё поняла, спасибо.

Алек вынырнул из воспоминаний. Лёгкие обожгло, будто он и в самом деле нырял под воду. Сколько прошло? Минута, пять? Судя по тому, как удивлённо смотрела эта обычная женщина, точно не минута.

Алек сдавленно попрощался и вышел, захлопнув дверь. Спёртый воздух подъезда был пропитан запахом свежей краски. Алек и не заметил, когда поднимался.

– Что-то случилось? – Сеня сжал пальцы в замок, облизал губы. Он боялся. Значит, времени прошло достаточно.

– Случилось, – не задумываясь, признался Алек. – шестнадцать лет назад.

И он поспешно сбежал вниз по лестнице.

Следующим в списке был молодой человек с приятными манерами, какой-то дальний родственник Олега. Вроде Олег и не знал о его существовании. И всё прошло по той же схеме. Только магнита на двери не оказалось, и Алек спокойно вышел из квартиры.

Они шли по пыльной пустой дороге. Машину оставили, быстрее пешком. Ветер стих совсем. В застывшем воздухе висел запах и даже привкус лаванды. Для Алека это был запах детства и свободы. Он удивлялся, как не возвращались проклятье воспоминания. И какая-то его часть даже хотела их возвращения. Что-то было магическое в этой сладкой грусти. Вспоминать счастье всегда грустно.

Впереди ковром стелилась пожелтевшая от духоты трава на газонах. Она пожухла от серости, чтобы слиться с окружающими её домами. Пыль кружилась, вилась в наэлектризованном воздухе. И когда свет пробивался сквозь кроны, пылинки мерцали. Их полёт превращался в танец. И сами они казались снегом, который забыл, когда ему следует падать.

Снежинки падали. Медленно. Колючие. Холодные. Красивые, но почему такие острые? Они забивались под ворот куртки. Алек нашёл капюшон, и целый ворох снежинок осыпал лицо. Теперь щёки горели не только от слёз.

Алек смотрел, как покрывается пятнами серый асфальт. Снежинки садились на него, и таяли, и пропадали, становились такой же холодной и колючей водой, слезами серого, крепкого асфальта.

Снежинки кружились, кристально-чистые, белые, одинокие. Они не были похожи на снег. Они падали редко, по одной и застывали в воздухе. Снег звенит. Они уныло шелестели. Снег обнимает. Они впивались иглами.

Рой погибших мотыльков. Они потеряли крылья и падали, чтобы раствориться, исчезнуть в серости асфальта или на горячей коже Алека. Не снег. Пепел. Такой же мёртвый, пустой. Прошлый.

Алек шагал по асфальту. Он давил снежинки, и тёмные влажные следы оставались от его ботинок. Алек шёл, сопровождаемый струйками обуглившегося пепла. Пепел тоже надо сжигать. Он читал что-то такое. Мысли запутались. Алек не помнил, не понимал, не видел ничего, кроме снежинок.

А за спиной протяжно прогудел, зашумел и замолк поезд.

Алек вздрогнул, коснулся щеки и одёрнул руку. Влажная. Воспоминания не могут быть настоящими! Он моргнул, быстро, чтобы согнать слезы. Снежинки исчезли. Их снова заменила пыль. Только Алек никак не мог отделаться от мысли, что и пыль эта похожа на пепел.

Они снова шли. И дорога не заканчивалась. А часы упрямо показывали, что прошло пять минут.

– И зачем мы это делаем? – Сеня ускорился, чтобы поспевать за Алеком. Он уже почти бежал.

Руденко сбавил темп. Вопрос Сени застал его врасплох. Просто это был тот самый вопрос, который крутился в голове последние несколько минут. Все прекрасно понимали, что найти нужного человека в городе, не зная ни одной приметы, невозможно. И всё равно упорно искали

– Чтобы не ждать. – Алек пожал плечами. Он представил пустой отдел, по которому, переворачивая документы и папки, гуляет озорник-ветер. Нет, оставаться там было бы невыносимо.

– Алек… – Сеня осёкся, опустил глаза и несколько шагов прошёл молча. Алек не настаивал, ждал, пока он сам продолжит. – Так, просто вспомнил, что Милана говорила… Люди всё делают, чтобы не сидеть на месте.

Точно. Алек чуть не споткнулся. Нога угодила прямо в одну из многих ям на дорожке. Вот он, настоящий ответ. Люди идут на любое безумие, чтобы делать хоть что-нибудь. От отчаяния в безвыходных ситуациях принимаются самые нелепые и рискованные решения. Люди говорят, много и бессмысленно, чтобы заглушить тишину и неловкость. Люди смеются, шутят, гуляют до ночи, когда им плохо. Алек знал. Знал на собственном опыте, какой громкой может быть тишина, каким острым может быть ничего.

– Она не виновата, – прошептал Сеня. – Она хотела вырваться…

Люди рвут и крушат все рамки, когда их вдруг лишают свободы. Но когда свобода эта перед носом, никто её не замечает. Люди всё делают, чтобы чувствовать себя свободными. Не одна Милана виновата в том, что лицо её превратилось в маску. Она бросала вызов тем, кто её ограничивал. Сеня рвался в полицию, подключился добровольцем к расследованию, взламывал системы в сети, и всё потому что его ограничивали. Влад, вырвавшись из строгих рамок семьи, пытался доказать себе и всем кругом, что он живёт, что он может жить, как сам захочет. Алек, он ведь сам повторял те же ошибки, в детском доме ради свободы строил свою систему, ломал себя, переступал через детские принципы. Разве не был он тогда безумцем? А потом свобода хлынула на него. Он вдохнул незнакомый запах новой взрослой жизни, и этот запах опьянил его. И снова он куда-то бежал, жаждал чего-то, верил и совершал ошибку за ошибкой, потому что не мог остановиться.