Текст книги "Жены и дочери"

Автор книги: Элизабет Гаскелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– Я могу войти и выкурить с вами трубку, сэр? – спросил Роджер в первый вечер, мягко приоткрывая дверь кабинета, которую его отец открыл всего лишь наполовину.

– Тебе не понравится, – ответил сквайр, все еще придерживая дверь, но тон его слов смягчился. – Табак, который я курю, не нравится молодым. Лучше пойди и выкури сигару с Осборном.

– Нет. Я хочу посидеть с вами, я смогу выдержать крепкий табак.

Роджер толкнул дверь, сопротивление медленно отступало.

– Вся твоя одежда пропахнет табаком. Тебе придется одолжить у Осборна духи, чтобы освежить ее, – безжалостно произнес сквайр, в то же время протягивая сыну короткую, изящную, с янтарным мундштуком трубку.

– Нет. У меня будет длинная курительная трубка. Отец, неужели вы думаете, что я младенец, чтобы возиться с подобной игрушкой? – спросил Роджер, разглядывая на ней резьбу.

В душе сквайр был доволен, хотя предпочел этого не показывать. Он только сказал:

– Осборн привез ее мне, когда вернулся из Германии. Это было три года назад.

Затем некоторое время они курили в молчании. Но общество сына очень успокаивало сквайра, хотя он ни словом об этом не обмолвился. Немного погодя он произнес:

– Многое появляется и исчезает в жизни человека за три года – я это выяснил, – и он снова затянулся трубкой.

Пока Роджер раздумывал над тем, какой ответ дать на эту известную истину, сквайр отложил трубку и сказал:

– Я помню, где-то читал, какой переполох произвел принц Уэльский, собираясь стать регентом – по-моему, об этом писали в газете – что короли и их прямые наследники всегда были в плохих отношениях. Осборн тогда был совсем маленьким: он обычно выезжал со мной на Белой Суррей. Ты помнишь пони, которую мы звали Белая Суррей?

– Я помню ее. Но в те дни она мне казалась высокой лошадью.

– А! Это потому что ты был таким маленьким мальчиком. Тогда у меня в конюшне было семь лошадей, не считая лошадей на ферме. Я не помню, чтобы тогда у меня были заботы, кроме… у нее всегда было хрупкое здоровье, ты знаешь. Но каким прекрасным мальчиком был Осборн! Его всегда одевали в черный бархат, это было щегольство, но я тут ни при чем, и это было правильно, я уверен. Он красивый парень, но солнце сошло с его лица.

– Он очень тревожится из-за этих денег, и из-за беспокойства, что доставил тебе, – сказал Роджер.

– Только не он, – ответил сквайр, вынимая трубку изо рта и вытряхивая ее о решетку камина с такой силой, что она раскололась на куски. – Ну вот! Но не тревожься! Я сказал, только не он, Роджер! Он не из тех, кто беспокоится о деньгах. Легко достать деньги у евреев, если ты старший сын и наследник. Они просто спрашивают: «Как стар твой отец, у него был удар или приступ?» и дело улаживают немедленно, затем они отправляются бродить туда, куда их не звали, порочат строевой лес и землю… Давай не будем говорить о нем, это не хорошо, Роджер. Мы с ним не в ладах, и мне кажется, что только Господь Всемогущий мог бы направить нас на путь истинный. От того, что я думаю о том, как он печалится по ней, в конце концов, мне делается еще горше. И все же в нем столько хорошего! Он такой быстрый и умный, если бы только всерьез взялся за дело. Ты всегда был медлительным, Роджер… все твои учителя обычно так говорили.

Роджер рассмеялся:

– Да, в школе мне нередко доставалось за свою медлительность, у меня было много прозвищ.

– Не переживай! – сказал сквайр. – Уверяю тебя, я не переживаю. Если бы ты был таким же умным, как Осборн, ты бы интересовался только книгами и сочинительством, и, возможно, ты бы тоже, как он, посчитал скучной компанию такого неотесанного мужлана, как я. И все же я полагаю, о тебе много думают в Кэмбридже, – продолжил он, помолчав, – с тех пор, как ты получил эту прекрасную степень по математике. Я почти забыл, что… новости пришли в такое несчастливое время.

– Ну да. Они всегда гордятся старшим рэнглером года в Кэмбридже. В следующем году я должен отказаться от этого звания.

Сквайр сел и уставился на угли, все еще держа в руках бесполезный черенок. Наконец он произнес тихим голосом, словно боялся, что его подслушивают:

– Я обычно писал ей, когда она уезжала в Лондон, и рассказывал ей домашние новости. Но теперь письма не дойдут до нее. Ничто не дойдет до нее.

Роджер вскочил.

– Где коробка с табаком, отец? Позвольте мне наполнить другую трубку! – наполнив трубку, он наклонился над отцом и погладил его по щеке. Сквайр покачал головой.

– Ты только что приехал домой, парень. Ты не знаешь меня, каким я стал теперь! Спроси Робинсона… мне не хочется, чтобы ты расспрашивал Осборна, ему следует оставить это при себе… но кто-нибудь из слуг расскажет тебе, что я не похож на прежнего из-за того, что прихожу в ярость. Меня обычно считали хорошим хозяином, но теперь это прошло. Когда-то Осборн был маленьким мальчиком, и она была жива… когда-то я был хорошим хозяином… хорошим хозяином… да! Теперь все это прошло.

Он взял свою трубку и начал снова пускать дым, и Роджер, помолчав несколько минут, начал длинную историю о каком-то студенте из Кэмбриджа, с которым случилось несчастье на охоте, и рассказывал это с таким юмором, что заставил сквайра от души посмеяться. Когда они поднялись, чтобы отправиться спать, отец сказал Роджеру:

– Что ж, мы провели приятный вечер… по крайней мере, я. Но ты, возможно – нет, я знаю, что я плохая компания.

– Я не помню, когда я проводил более приятный вечер, отец, – ответил Роджер. И он говорил искренне, хотя не задумывался о причинах своего счастья.

[1] Темпл – школа подготовки барристеров.

[2] Линкольнз Инн – одна из четырёх английских школ подготовки барристеров.

[3] Фелиция Доротея Хеманс – английская поэтесса (1793–1835).

[4] Бони… Джонни Лягушатника – Бони – шутливое прозвище Наполеона Бонапарта; Джонни Лягушатник – прозвище, данное французам английскими матросами.

[5] Католическая свобода – движение по освобождению католиков от их общественной и религиозной беспомощности. Когда в 1829 г. издали «Билль о католической свободе», это вызвало много враждебности и жестокости.

[6] Люси – возможно намек на поэму Водсворта «Люси»

[7] Эдинбургский журнал Блэквуда (Blackwood’s Edinburgh Magazine) – основан в 1817 г. и «Квортерли Ревью» (Quarterly Rewiew) – основан в 1809 г. – влиятельные ежемесячные журналы.

Глава XXIV

Скромный обед миссис Гибсон

Все это произошло перед первой встречей Роджера с Молли и Синтией у мисс Браунинг и до того, как в пятницу состоялся долгожданный скромный обед у мистера Гибсона.

Миссис Гибсон рассчитывала, что этот обед окажется для младших Хэмли приятным событием, так и произошло. Мистеру Гибсону нравились эти молодые люди не только из-за их родителей, но и сами по себе, поскольку он знал их с пеленок. А к тем, кто ему нравился, мистер Гибсон относился со всей любезностью. Миссис Гибсон оказала им радушный прием, а сердечность хозяйки – очень подходящий покров для сокрытия других недостатков. Синтия и Молли выглядели превосходно, это все, что потребовала от них миссис Гибсон, поскольку желала принять деятельное участие в разговоре. Конечно, Осборну выпало разделить с ней ее участь, и некоторое время они щебетали, соблюдая все принятые манеры и произнося банальности, без которых не обходится «искусство светской беседы». Роджер, которому следовало бы угождать то одной, то другой молодой девушке, был всецело поглощен тем, что рассказывал ему мистер Гибсон о статье по сравнительной остеологии [1] из какого-то иностранного научного журнала, который лорд Холлингфорд по привычке посылал своему другу, деревенскому доктору. И, тем не менее, время от времени, он отвлекался, рассматривая лицо Синтии, сидевшей между его братом и мистером Гибсоном. Она не особенно следила за всем, что происходило за столом, ее веки были опущены, а прекрасные длинные ресницы отбрасывали тень на округлые щеки, когда она крошила на скатерти хлеб. Она думала о чем-то своем, Молли изо всех сил пыталась понять, о чем. Внезапно Синтия подняла глаза и поймала пристальный взгляд Роджера, полный восхищения, слишком явного, чтобы не понять, что оно предназначалось ей. Она слегка покраснела, но как только первое смущение от его явного восхищения прошло, она бросилась в наступление.

– Совершенно верно, – сказала она ему, – я была невнимательна. Я не знаю даже азов науки. Но, пожалуйста, не смотрите на меня так сурово, даже если я неуч.

– Я не знаю… я не хотел смотреть так сурово, уверяю вас, – ответил он, не зная точно, что сказать.

– Синтия вовсе не неуч, – заметила миссис Гибсон, опасаясь, как бы мнение дочери о самой себе не восприняли всерьез. – Но я всегда замечала, что у одних есть талант к одному, а у других – к другому. Таланты Синтии не в науке и в серьезных предметах. Ты помнишь, дорогая, сколько хлопот мне доставило научить тебя пользоваться глобусом?

– Да, я до сих пор не различаю долготу и широту. Меня всегда озадачивало, какая из них перпендикулярная, а какая горизонтальная.

– Тем не менее, уверяю вас, – продолжила ее мать, скорее обращаясь к Осборну, – что она изумительно запоминает стихи. Я слышала, как она читает «Шильонского узника» [2] с начала до конца.

– Думаю, нам будет довольно скучно слушать, как она читает, – заметил мистер Гибсон, улыбаясь Синтии, которая посмотрела на него взглядом обоюдного понимания.

– Ах, мистер Гибсон, я уже поняла, что у вас не лежит душа к поэзии, а Молли – ваше собственное дитя. Она читает такие серьезные книги – все о явлениях и вычислениях, со временем она превратится в синий чулок.

– Мама, – сказала Молли, краснея, – вам кажется, что это серьезная книга, потому что в ней описываются разнообразные ячейки в сотах пчел. Но она вовсе не такая серьезная. Она очень интересная.

– Не волнуйтесь, Молли, – сказал Осборн. – Я поддерживаю синих чулков.

– А я возражаю против разграничения, о котором вы говорите, – сказал Роджер. – Книга не серьезная, ergo[3], очень интересная. И все же, книга может быть серьезной и интересной.

– Если вы собираетесь спорить и использовать латынь, я думаю, что нам пора покинуть комнату, – ответила миссис Гибсон.

– Давайте не будем убегать, мама, словно нас покусали, – сказала Синтия. – Хотя это может быть логично, я, например, могу понять, что только что сейчас сказал мистер Роджер Хэмли. И я прочитала какую-то книгу Молли, и неважно, серьезная она или нет, мне она показалась интересной – намного интересней, чем для меня оказался «Шильонский узник». Я переставила «Узника», чтобы освободить место для «Джонни Джилпина»[4], моей любимой поэмы.

– Как ты можешь говорить такую чепуху, Синтия? – спросила миссис Гибсон, когда девушки следовали за ней наверх. – Тебе известно, что ты не неуч. Очень хорошо не быть синим чулком, потому что благородным людям не нравятся подобные женщины, но принижать себя и противоречить всему тому, что я рассказала о твоей любви к Байрону, поэтам и поэзии… и к тому же перед самим Осборном Хэмли.

Миссис Гибсон говорила довольно сердито.

– Но мама, – ответила Синтия, – я либо неуч, либо нет. Если да, то я поступила правильно, признав это. А если нет, то он болван, если не понял, что я шучу.

– Что ж, – произнесла миссис Гибсон, немного озадаченная этими словами, и, желая, чтобы их пояснили.

– Только если он болван, то его мнение обо мне ничего не стоит. Поэтому, в любом случае, это ничего не значит.

– Ты очень озадачила меня своей чепухой, дитя. Молли стоит двадцати таких, как ты.

– Я вполне согласна с тобой, мама, – призналась Синтия, поворачиваясь и беря Молли за руку.

– Да, но ей не следует такой быть, – сказала миссис Гибсон, все еще раздраженно. – Подумай, какие у тебя есть преимущества.

– Боюсь, я бы скорее предпочла быть неучем, чем синим чулком, – сказала Молли, это определение немного обеспокоило ее и все еще терзало.

– Тише! Они идут, я слышу, как хлопнула дверь столовой. Я никогда не считала тебя синим чулком, дорогая, поэтому не сердись. Синтия, милая, где ты достала эти прекрасные цветы… кажется, анемоны? Они тебе так к лицу.

– Давай, Молли, не будь такой серьезной и задумчивой, – воскликнула Синтия. – Разве ты не понимаешь, что маме хочется, чтобы мы улыбались и выглядели привлекательными.

Мистеру Гибсону пришлось уехать к пациентам, а молодые люди были только рады подняться в уютную гостиную. Там ярко горел камин, стояли небольшие удобные кресла, которые при небольшом количестве гостей можно было расставить вокруг очага. Добродушная хозяйка, милые, приятные девушки. Роджер неторопливо прошел в угол, где стояла Синтия, играя с экраном.

– В Холлингфорде скоро будет благотворительный бал? – спросил он.

– Да, в пасхальный вторник, – ответила она.

– Вы идете? Я имею в виду именно вас.

– Да, мама собирается взять меня и Молли.

– Вам очень понравится… что вы пойдете вместе?

Впервые за время этого короткого разговора она взглянула на него – настоящее, неподдельное удовольствие светилось из ее глаз.

– Да, то, что мы пойдем вместе, сделает вечер приятным. Без нее было бы скучно.

– Вы с ней большие друзья? – спросил он.

– Я никогда не думала, что могу кого-то полюбить так сильно… я имею в виду девушку.

Она вложила в последнюю оговорку все простодушие сердца, и со всем простодушием он понял это. Он подошел чуть ближе и немного понизил голос.

– Мне так хотелось знать. Я так рад. Я часто задавал себе вопрос, как вы поладите.

– Неужели? – спросила она, снова взглянув на него. – В Кэмбридже? Должно быть, вы очень любите Молли.

– Да. Она долго жила с нами, и в такое время. Я считаю ее почти сестрой.

– А она очень любит всех вас. Кажется, я узнала вас всех, слушая, как она много говорит о вас. О всех вас! – повторила она, делая ударение на слове «всех», чтобы показать, что это относится, как к мертвым, так и живым. Роджер молчал минуту или две.

– Я не был знаком с вами даже понаслышке. Поэтому вы не должны удивляться, что я немного боялся. Но как только я увидел вас, я узнал, как это должно быть, и это стало таким облегчением.

– Синтия, – позвала миссис Гибсон, которая посчитала, что младший сын уже вполне получил свою долю тихого, доверительного разговора, – подойди сюда и спой ту короткую французскую балладу мистеру Осборну Хэмли.

– Про какую балладу ты говоришь, мама? «Tu t'en repentiras, Colin»?[5]

– Да, такая милая, шутливая предосторожность для молодых людей, – пояснила миссис Гибсон, улыбаясь Осборну. – Припев звучит так…

Tu t'en repentiras, Colin,

Tu t'en repentiras,

Car si tu prends une femme, Colin,

Tu t'en repentiras…

Советом может пользоваться тот, у кого есть французская жена, но не англичанин, который подумывает об английской жене.

Выбор этой песни был весьма неуместен, знай об этом миссис Гибсон. Осборн и Роджер, зная, что жена первого – француженка, и зная, что им обоим это известно, чувствовали себя вдвойне неловко, тогда как Молли была настолько смущена, словно это она сама тайно вышла замуж. Тем не менее, Синтия пела шаловливую песенку, а ее мать улыбалась в полном неведении, какое значение эти слова могли иметь для ее гостей. Осборн неосознанно подошел и встал позади Синтии, как только она села за пианино, чтобы быть готовым переворачивать ей ноты, если потребуется. Он держал руки в карманах, сосредоточив взгляд на ее пальцах. Его лицо омрачалось при всех веселых остротах, которые она так игриво пела. Роджер выглядел более мрачным, чем его брат, поскольку был смущен неловкостью ситуации. Он поймал встревоженный взгляд Молли, заметил, как она изменилась в лице, и понял, что она переживает это затруднение сильнее, чем нужно. Он подошел, сел рядом с ней и прошептал: «Слишком поздно предупреждать, не так ли?»

Молли посмотрела на него, он наклонился к ней, и она ответила тем же тоном:

– О, мне так жаль!

– Не стоит. Он не станет долго об этом тревожиться. Мужчина должен отвечать за последствия, когда ставит себя в ложное положение.

Молли не смогла найти ответ на эти слова, поэтому она опустила голову и продолжала молчать. И тем не менее, она заметила, что Роджер не изменил своей позы и не убрал руку со спинки стула, и любопытство заставило ее выяснить причину его неподвижности, она, наконец, посмотрела на него, и увидела, что его взгляд сосредоточен на паре возле пианино. Осборн что-то увлеченно говорил Синтии, ее серьезные глаза смотрели на него снизу вверх с выражением мягкого внимания, а прекрасные губы были полуоткрыты, словно она желала, чтобы он прекратил говорить, а она могла ответить.

– Они говорят о Франции, – сказал Роджер в ответ на молчаливый вопрос Молли. – Осборн хорошо знает эту страну, а мисс Киркпатрик училась там в школе, вы знаете. Это очень интересно, может, мы подойдем поближе и послушаем, о чем они говорят?

Вопрос был задан вежливо, но Молли подумала, что было бы лучше подождать, пока она ответит. Вместо того чтобы ждать, Роджер подошел к пианино и прислонился к нему, намереваясь присоединиться к легкой, веселой беседе и услаждая свой взор, поскольку осмелился смотреть на Синтию. Молли вдруг почувствовала, что вот-вот расплачется – мгновение назад он был рядом с ней, говорил так мило, обращаясь лично к ней, а теперь казалось, что он почти забыл о ее существовании. Она думала, что все это неправильно, и преувеличивала для себя эту неправильность; «ничтожная», «завидующая Синтии», «злобная» и «эгоистичная» – этими словами она продолжала укорять себя, но это не принесло пользы, она осталась такой же испорченной, какою и была.

Миссис Гибсон вмешалась в ситуацию, которая, как полагала Молли, будет продолжаться вечно. Сначала миссис Гибсон запуталась в своем рукоделии, и ей требовалось много считать. Поэтому у нее не было времени исполнять свои обязанности, одной из которых она всегда пользовалась, чтобы показать себя свету как справедливую мачеху. Синтия играла и пела, а теперь она должна уступить очередь Молли, чтобы та могла проявить себя. Пение и игра Синтии были легкими и грациозными, но не всегда правильными, но она сама была так обаятельна, что только фанатики, которых заботили фальшивые аккорды и пропущенные ноты, не могли наслаждаться такой музыкой. Молли, напротив, обладала превосходным слухом, и из-за пристрастия к музыке и добросовестного упорства характера она проходила трудный пассаж по двадцать раз. Но она очень робела играть при людях, и когда ее заставляли это делать, ей тяжело давалось исполнение, и она ненавидела свои выступления больше, чем кто-либо.

– Теперь ты, Молли, должна немного поиграть, – сказала миссис Гибсон, – сыграй нам ту прекрасную пьесу Калкбреннера, моя дорогая.

Молли умоляюще посмотрела на мачеху, но это только привело к еще одной просьбе, больше похожей на требование.

– Иди же, моя дорогая. Можешь не играть ее совершенно правильно, я знаю, ты очень волнуешься, но ты среди друзей.

Среди маленькой группы у пианино возникло движение, и Молли приступила к своему мученичеству.

– Пожалуйста, уйдите, – обратилась она к Осборну, который стоял позади нее, готовый переворачивать ей ноты. – Я могу сама справиться. И, пожалуйста, не переставайте говорить!

Осборн остался на месте, несмотря на ее просьбу, и одобрил то, что она исполняла, поскольку миссис Гибсон, измученная подсчетом стежков, заснула в удобном кресле возле огня. И Роджер, который поначалу начал говорить, следуя просьбе Молли, нашел свой приватный разговор с Синтией таким приятным, что Молли несколько раз теряла то место, где играла, пытаясь мельком разглядеть Синтию, сидящую за рукоделием, и Роджера рядом с ней, прислушиваясь к ее тихим ответам на его слова.

– Вот, я закончила! – сказала Молли, быстро вставая, как только закончила играть восемнадцать ужасных страниц, – думаю, что никогда больше не сяду за пианино.

Осборн посмеялся над ее горячностью. Синтия начала принимать некоторое участие в беседе, и разговор, таким образом, стал общим. Миссис Гибсон проснулась изящно, каким было все то, что она делала, и так легко присоединилась к теме беседы, что почти заставила всех поверить, что вовсе не спала.

[1] Остеология – раздел анатомии, изучающий форму, строение и функции костей.

[2] «Шильонский узник» (англ. The Prisoner of Chillon, 1816) – романтическая поэма Джорджа Байрона.

[3] ergo – с лат. итак, следовательно.

[4] «Джонни Джилпин» – комическая сказка в стихах Уильяма Купера (1731–1800) в отличие от драматической поэмы Байрона о политических и религиозных пытках в Женеве 16 в.

[5] «Tu t'en repentiras, Colin» – с фр. «Ты пожалеешь об этом, Колин»

Глава XXV

Переполох в Холлингфорде

Все жители Холлингфорда полагали, что в этом году перед Пасхой им многое нужно сделать. Как известно, в эти дни заведено надевать какой-нибудь новый предмет одежды, иначе маленькие птички обидятся, а это повлечет за собой определенные последствия. И большинство дам считало, что разумнее будет, предоставить птичкам более веские доказательства своего уважения, нежели носовой платок, нижняя юбка или какой-нибудь предмет нижнего белья. Истинное благочестие требовало новой шляпки или нового платья и вряд ли обошлось бы пасхальной парой перчаток. Поэтому, как правило, перед Пасхой в Холлингфорде мисс Роуз была ужасно занята.

Был и еще один, особенный, повод для беспокойства. Эшком, Холлингфорд и Корхэм – три соседних городка – расположились в трех равноудаленных друг от друга углах треугольника. Подражая крупным городам, они согласились по очереди проводить ежегодный бал в пользу госпиталя графства. Холлингфорду выпал жребий проводить бал в этом году. Не было более удобного случая, чтобы оказать гостеприимство: дома любого достатка наполнились гостями, а пролетки нанимались заблаговременно за несколько месяцев.

Если бы миссис Гибсон могла попросить Осборна или за неимением оного, Роджера Хэмли, пойти с ними на бал и ночевать в их доме, или если бы она могла подобрать бесприютного наследника «местного дворянства», которого бы устроило подобное предложение, она бы с удовольствием предоставила свою собственную гардеробную в качестве комнаты для гостей. Но она считала, что затраченное время и усилия не стоят того, чтобы причинять себе неудобства ради каких-нибудь скучных и плохо одетых женщин – ее бывших знакомых по Эшкому. Ради мистера Престона, может быть, и стоило отказаться от своей комнаты, так как он был красивым и преуспевающим молодым человеком, да к тому же хорошим танцором. Однако была у этой медали и оборотная сторона. Мистер Гибсон, которому хотелось отплатить за гостеприимство, оказанное ему мистером Престоном в дни его женитьбы, тем не менее, испытывал бессознательное отвращение к этому человеку, отвращение, которое не могли преодолеть ни желание освободиться от чувства признательности, ни тем более хлебосольство. Миссис Гибсон затаила на мистера Престона старые обиды, но она была не злопамятна и не очень активна в своем возмездии; она боялась мистера Престона и в то же время восхищалась им. Она сказала, что в бальную залу неудобно входить совсем без джентльмена, а на мистера Гибсона нельзя положиться! В целом – отчасти по этой последней приведенной причине, отчасти потому что примирение было лучшей политикой, миссис Гибсон сама склонялась к тому, чтобы пригласить мистера Престона в качестве гостя. Но как только Синтия услышала, какой вопрос обсуждается, или скорее, как только она услышала, что этот вопрос обсуждается в отсутствие мистера Гибсона, она заявила, что если мистер Престон приедет к ним в гости, она вообще не пойдет на бал. Она произнесла это не с горячностью и не со злостью, но с такой тихой решимостью, что Молли с удивлением посмотрела на нее. Она увидела, что Синтия старается не отрывать глаз от шитья, и что она не намерена встречаться взглядом с кем бы то ни было и давать какие бы то ни было объяснения. Миссис Гибсон тоже выглядела озадаченной, и пару раз казалось, готова была задать вопрос, но она не рассердилась на слова дочери, как ожидала Молли. Она украдкой и молча смотрела на Синтию минуту или две, а затем сказала, что, в конце концов, ей будет неудобно отказываться от своей гардеробной. И в целом, им лучше больше не говорить об этом. Поэтому никого из приезжих не пригласили остановиться у мистера Гибсона на время бала, но миссис Гибсон открыто призналась, что сожалеет о невольном негостеприимстве, и надеется, что к следующему холлингфордскому балу через три года они смогут сделать пристройку к дому.

Другой причиной необычного переполоха в Холлингфорде на эту Пасху было ожидаемое возвращение семьи в Тауэрс после их непривычно долгого отсутствия. Можно было увидеть, как мистер Шипшэнкс скачет рысью туда-сюда на своей дородной, старой лошади и разговаривает с каменщиками, штукатурами и стекольщиками о том, чтобы привести все коттеджи, принадлежавшие милорду, в превосходное состояние, по крайней мере, снаружи. Лорду Камнору принадлежала большая часть городка, и те, кто жил на землях других землевладельцев или в собственных домах, были обеспокоены тем контрастом, который представляли их жилища по сравнению с отремонтированными. Поэтому к ужасу дам, спешащих сделать покупки, лестницы белильщиков и красильщиков оказывались на их пути, и им приходилось собирать свои платья в сборки на спине по моде, которая в те дни уже безвозвратно ушла. К тому же видели, как экономка и дворецкий из Тауэрса заходили и делали заказы в различных лавках, задерживаясь в тех, которыми управляли их любимцы, чтобы воспользоваться настойчиво предлагаемыми закусками.

Леди Харриет приехала навестить свою бывшую гувернантку на следующий день после того, как семья прибыла в Тауэрс. Молли и Синтия были в это время на прогулке, выполняли поручения миссис Гибсон, которая втайне полагала, что леди Харриет как обычно приедет в определенное время, и имела не вполне заурядное желание поговорить с ее светлостью без присутствия кого-либо из членов семьи.

Миссис Гибсон не передала Молли поклон от леди Харриет, но пересказала различные новости, имеющие отношение к Тауэрсу, с большим оживлением и воодушевлением. Герцогиня Ментитская и ее дочь, леди Эллис, приедут в Тауэрс, то ли в день бала, то ли на сам бал, а герцоги Ментитские славились своими бриллиантами. Это была первая новость. Второй новостью стал приезд в поместье большого количества джентльменов – нескольких англичан и нескольких французов. Эта новость стала бы первой в порядке важности, если бы существовала большая вероятность, что эти джентльмены станут возможными партнерами в танцах на предстоящем балу. Но леди Харриет упомянула о них, как о друзьях лорда Холлингфорда, и по всей вероятности, бесполезных ученых мужах. И, наконец, миссис Гибсон должна была поехать на следующий день в Тауэрс на ланч – леди Камнор передала небольшую записку с леди Харриет, упрашивая бывшую гувернантку приехать. Если миссис Гибсон сможет добраться до Тауэрса, один из экипажей доставит ее домой в течение дня.

– Дорогая графиня! – с нежностью произнесла миссис Гибсон. Эти слова не были обращены ни к кому из присутствующих, но звучали приятным аккордом, завершившим изложение новостей.

И весь остаток дня разговоры миссис Гибсон были приправлены ароматом аристократизма. Одна из немногих книг, которые она привезла с собой в дом мистера Гибсона, была в розовом переплете, и по ней она изучала генеалогию герцога Ментитского, Адольфуса Джорджа и т. д. и т. д., пока всецело не разобралась в родственниках графини и их капиталах. Мистер Гибсон забавно присвистнул, когда вернувшись домой поздно вечером, оказался в атмосфере Тауэрса. Молли заметила тень беспокойства, скрывавшуюся за этой шалостью, она начала видеть ее чаще, чем ей этого хотелось, не то чтобы она размышляла над этим или сознательно искала источник этого беспокойства, но она не могла не чувствовать себя неловко, зная, что ее отец немного расстроен.

Конечно, для миссис Гибсон была заказана пролетка. И ранним днем она приехала домой. Если она и была разочарована беседой с графиней, то ничем не выдала своей печали, как и не призналась в том, что ей пришлось прождать целый час в утренней комнате леди Камнор, и никто, кроме старой знакомой миссис Брэдли, не ободрял ее дружеским общением, пока вдруг не вошла леди Харриет и не воскликнула: «Боже, Клер! Голубушка! Вы все еще здесь одна? А мама знает?» И после чуть более нежного разговора, она бросилась искать ее светлость, превосходно знавшую о том, что миссис Гибсон уже давно ждет в терпеливом одиночестве, но слишком занятую демонстрацией перед герцогиней своей мудрости и житейского опыта в вопросе выбора приданого. За ланчем миссис Гибсон втайне была уязвлена предположением милорда, что она привыкла есть в такое время, и проявлением его настойчивого гостеприимства. Тщетно она пропищала своим нежным, высоким голосом: «О, милорд! Я никогда не ем мясо в середине дня. Я едва ли что-то съедаю за ланчем». Ее голос затерялся, и герцогиня могла уехать с мыслью о том, что жена холлингфордского доктора рано обедает, то есть, если бы ее светлость снизошла до того, что подумала об этом. А это предполагало, что она знает о том, что в Холлингфорде есть доктор, а у него есть жена, и что его жена, милая, стареющая, элегантная женщина отослала блюдо с нетронутой едой – едой, которую ей так хотелось съесть, поскольку она отчаянно проголодалась после поездки и ожидания в одиночестве.

А затем, после ланча, состоялась ее беседа наедине с леди Камнор, во время которой та высказала следующие замечания:

– Что ж, Клер! Я очень рада вас видеть. Я уже было подумала, что никогда не вернусь в Тауэрс, но вот я здесь! В Бате был такой умный мужчина – доктор Снейп, он, в конце концов, поставил меня на ноги. Я, право слово, подумываю, что если снова заболею, то пошлю за ним: это такая редкость найти поистине умного медика. О, между прочим, я всегда забываю, что вы замужем за мистером Гибсоном… конечно, он очень умный, и все такое. (Экипаж к дверям через десять минут, Браун, и попросите Брэдли снести мои вещи вниз.) О чем я вас спросила? А! Как вы ладите со своей падчерицей? Она показалась мне молодой девушкой с довольно упрямым характером. Я куда-то положила письмо для отправки с почтой и не могу вспомнить, куда. Помогите мне поискать его, голубушка. Сбегайте в мою комнату и посмотрите, не нашла ли его Браун, оно очень важное.

Миссис Гибсон уходила неохотно, поскольку ей хотелось поговорить о некоторых вещах, и она не услышала и половины того, что ожидала услышать о семейных тайнах. Но возможность улетучилась. Когда она вернулась после напрасных поисков, леди Камнор и герцогиня оживленно беседовали, в руке у леди Камнор было пропавшее письмо, которым она размахивала как жезлом, дабы усилить свои слова: