Текст книги "Жены и дочери"

Автор книги: Элизабет Гаскелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Все эти фантазии были бы развеяны, если бы он мог поговорить о них со своей женой; или если бы он привык вращаться в обществе тех, кого считал равными себе; но так сложилось, что он был образован хуже своих товарищей; и возможно, ревность и дурной стыд, что эту неполноценность обнаружили давно, переросли в некоторой степени в чувство, которое он питал к своим сыновьям – менее к Роджеру, чем к Осборну, хотя первый оказался гораздо известнее. Но Роджер был практичным: он интересовался делами поместья, любил слушать подробности домашней жизни, в которых его отец сообщал ему о каждодневных происшествиях, замеченных им в лесу и на полях. Осборн, напротив, был из тех, которых обычно называют «утонченными», изящным до женственности в одежде и манерах; щепетильным в соблюдении ритуалов. Всеми этими качествами его отец гордился в те дни, когда с нетерпением ожидал, что его сын сделает в Кэмбридже блестящую карьеру. В то время он расценивал щепетильность и утонченность Осборна как следующую ступеньку на пути к благородному и выгодному браку, который должен был восстановить прежнее состояние семьи Хэмли. Но теперь Осборн едва ли приобретет себе ученую степень; и все хвастовство его отца отказалось тщетным; щепетильность привела к непредвиденным расходам, а привычки и манеры молодого человека стали предметом беспокойства его отца. Бывая дома, Осборн занимался книгами и сочинительством; а при подобном времяпрепровождении у него находилось всего лишь несколько тем для общения с отцом, когда они встречались за трапезами или по вечерам. Возможно, если бы Осборн проводил больше времени вне стен дома, было бы лучше, но он был недальновиден и мало интересовался наблюдениями своего брата; в графстве он был знаком всего лишь с несколькими молодыми людьми своего круга; даже охота, которую он страстно любил, в этом сезоне была сокращена, так как его отец избавился от пары охотников, которым прежде разрешал охотиться в своих владениях. Количество лошадей на конюшне уменьшилось, возможно, из-за экономии, которую сквайр с энтузиазмом проводил в жизнь, словно хотел наказать себя и своего непутевого сына. В старом экипаже – тяжелой семейной коляске, купленной в дни относительного процветания – после смерти хозяйки больше не нуждались, и он разваливался на части в затянутом паутиной отделении каретного сарая. Лучшую из двух лошадей взяли для кабриолета, на котором теперь разъезжал сквайр, много раз объясняя всем, кто имел желание его слушать, что впервые за многие поколения Хэмли из Хэмли не нужно держать свой собственный экипаж. Другую лошадь отправили пастись, поскольку она была слишком стара для работы. Завоеватель подходил поржать к парковой изгороди всякий раз, когда замечал сквайра, у которого всегда находился кусочек хлеба, немного сахара или яблоко для своего любимца, а также много жалоб. Он рассказывал немому животному, как изменились времена с тех пор, как они оба были в самом расцвете. В привычку сквайра никогда не входило поощрять своих мальчиков приглашать друзей в поместье. Возможно, причиной тому было смущение, с которым он размышлял о недостатках своих владений и сравнивал их с той роскошью, к какой, как он представлял, эти молодые люди привыкли дома. Пару раз он объяснял это Осборну и Роджеру, когда они учились в Рагби.

– Видите ли, вы, школьники, дружите между собой, а посторонние наблюдают за вами так же, как я наблюдаю за кроликами, и все это не игра. Да, вы можете смеяться, но это так. И ваши друзья косо посмотрят на меня, и никогда не подумают, что моя родословная вдребезги побьет их родословные, клянусь. Нет, в Хэмли Холле не будет никого, кто будет смотреть свысока на Хэмли из Хэмли, даже если он только и знает, как поставить крест вместо имени.

В то время, конечно, они не должны были посещать дома, чьим сыновьям сквайр не мог отплатить или не отплатил гостеприимством. Во всех этих вопросах миссис Хэмли напрасно использовала все свое влияние – предубеждения сквайра были незыблемы. Он непомерно гордился тем, что является главой самого старинного рода в трех графствах, но ему было не по себе в обществе ему равных, у него были несовершенные манеры и недостаточное образование – он слишком болезненно это переживал и слишком смущался, чтобы смириться.

Возьмем, например, одну из множества подобных сцен в отношениях между сквайром и его старшим сыном, которая, если ее нельзя было назвать настоящими разногласиями, показывала, по крайней мере, настоящую отчужденность.

Это случилось мартовским вечером вскоре после смерти миссис Хэмли. Роджер находился в Кэмбридже. Осборна тоже не было дома, и он не сообщил, куда уехал. Сквайр полагал, что он находится в Кэмбридже со своим братом или в Лондоне. Ему хотелось знать, где пропадает его сын, что он делает и с кем встречается, только ради новостей и чтобы немного отвлечься от домашних тревог и забот, которые тяжело на него давили. Но он был слишком горд, чтобы задавать вопросы, а Осборн не сообщил ему никаких подробностей своего путешествия. Это молчание усугубило внутреннее недовольство сквайра, и он пришел домой обедать усталый, с тяжелым сердцем пару дней спустя после возвращения Осборна. Часы как раз пробили шесть, и он поспешно прошел в свой маленький кабинет на первом этаже, помыв руки, сквайр направился в гостиную, чувствуя, что опаздывает, но комната оказалась пустой. Пытаясь согреть руки у камина, он взглянул на часы на каминной полке. За огнем не следили, и в течение дня он часто потухал. В камине были свалены полусырые поленья, они шипели и дымили вместо того, чтобы гореть ярким пламенем и согревать комнату, по которой во всех направлениях гуляли сквозняки. Часы остановились, никто не вспомнил завести их, но по часам сквайра уже было послеобеденное время. Старый дворецкий просунул голову в комнату, но, увидев, что сквайр один, собрался уйти и подождать прихода мистера Осборна прежде чем объявить, что обед подан. Он надеялся сделать это незаметно, но сквайр заметил его.

– Почему обед не готов? – резко выкрикнул он. – Уже десять минут седьмого. И почему вы используете эти дрова? У такого огня невозможно согреться.

– Думаю, сэр, что Томас…

– Не говори мне о Томасе. Немедленно подавай обед.

Прошло около пяти минут, которые голодный сквайр провел в нетерпении: набросился на Томаса, который пришел присмотреть за камином; постучал по поленьям, высекая из них искры, но тепла от этого не прибавилось; убрал нагар со свечей, ему показалось, что они дают недостаточно света для огромной холодной комнаты. Пока он этим занимался, вошел Осборн, одетый в вечерний сюртук. Он всегда двигался медленно, и это, в первую очередь рассердило сквайра. Затем сквайр заметил безупречный костюм Осборна, и это смутило его, так как сам он был одет в грубый, черный сюртук, серо-коричневые брюки, клетчатый хлопчатобумажный галстук и сапоги, забрызганные грязью. Он посчитал, что Осборн напоказ разоделся в пух и прах, и уже был готов высказать несколько замечаний, когда дворецкий, который еще внизу ожидал появления Осборна перед тем как сделать объявление, пришел сказать, что обед готов.

– Определенно, еще нет шести, – заметил Осборн, вынув свои изящные небольшие часы. Он едва ли осознавал, что гроза уже надвигается.

– Шесть часов?! Уже перевалило за четверть седьмого, – прорычал в ответ отец.

– Полагаю, ваши часы спешат, сэр. Я поставил свои по часам Хорсгардза[1] только два дня назад.

И вот, сомнение в точности этих старинных карманных часов сквайра оказалось одним из тех оскорблений, на которое было неразумно обижаться, но которое нельзя было простить. Эти часы подарил сквайру его отец. Часы были полновластными хозяевами в домах, конюшнях и на кухнях – даже на церкви Хэмли в былые дни. И разве эти ничтожные французские часики, которые умещались в кармане мужского жилета, должны смотреть свысока на часы почтенного возраста, которые вытаскивают с должным эффектом из кармана в поясе брюк? Нет! Нет, даже если бы это ничтожество отставало со всей Королевской конной гвардией, и в придачу с Лейб-гвардейским конным полком. Бедному Осборну следовало бы лучше это знать, прежде чем бросать тень на отцовскую плоть и кровь, ведь отец так дорожил своими часами!

– Мои часы словно я сам, – произнес сквайр, «брюзжа», как бы сказали шотландцы, – просты, но идут точно. Во всяком случае, они правят в моем доме. Король может жить по часам Хорсгардза, если ему нравится.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Осборн, пытаясь сохранить спокойствие. – Я живу по своим часам, которые поставлены точно по лондонскому времени. Я не представлял, что вы меня ждете, иначе бы оделся намного быстрее.

– Я так и думал, – ответил сквайр, насмешливо оглядывая одежду сына. – Когда я был молод, я стыдился проводить столько времени перед зеркалом, словно девушка. Я мог сделать из себя умника, как любой другой, когда ходил танцевать или на вечер, где я, похоже, мог встретить прелестных девушек. Но я бы презирал себя, если бы вертелся перед зеркалом, глупо улыбаясь собственной красоте и все ради собственного удовольствия.

Осборн покраснел и был уже готов отпустить какое-нибудь ироничное замечание по поводу одежды отца, но сдержался и сказал, понизив голос:

– Моя мать всегда ждала, что мы переоденемся к обеду. Я ввел это в привычку, чтобы доставить ей удовольствие, ее я и придерживаюсь сейчас, – он, в самом деле, хранил верность ее памяти, соблюдая все мельчайшие домашние традиции и обычаи. Но сравнение, на которое намекнул Осборн своим замечанием, вывело его из себя.

– И я тоже стараюсь, чтобы ее желания соблюдались. Я делаю и более важные вещи. Я делал их, когда она была жива, как делаю и сейчас.

– Я не говорил, что вы не делаете, – возразил Осборн, пораженный пылкими словами и тоном отца.

– Нет, вы сказали, сэр. Вы это имели в виду. Я понял это по вашему взгляду. Я видел, как вы смотрите на мой утренний сюртук. Во всяком случае, я никогда не противился ее желаниям, когда она была жива. Если бы ей захотелось, чтобы я снова пошел в школу и выучил азбуку, я бы это сделал. … я бы сделал, и я бы не вел себя легкомысленно и не проводил праздно время из страха обеспокоить и разочаровать ее. Все же родители старше школьников… – сквайр задохнулся здесь, но хотя слова не шли у него с языка, его гнев не уменьшился. – Я не позволю вам напоминать мне о желаниях вашей матери, сэр. Именно вы приехали разбить ей сердце.

Осборн испытал неодолимое желание встать и выйти из комнаты. Возможно, было бы лучше, если бы он так поступил, это могло бы привести к объяснению и примирению между отцом и сыном. Но он посчитал, что ему лучше сидеть спокойно и не обращать внимания. Подобное безразличие, казалось, больше всего раздражало сквайра, и он продолжал ворчать и говорить сам с собой, пока Осборн, не в состоянии больше это выносить, не сказал очень тихо, но с большой горечью:

– Я только вызываю ваше недовольство, дом перестал быть для меня домом, это лишь место, где меня контролируют по пустякам и распекают по пустякам, словно я маленький ребенок. Предоставьте мне самому зарабатывать на жизнь – только об этом ваш старший сын имеет право просить – тогда я покину этот дом, и вам больше не будет досаждать моя одежда или отсутствие пунктуальности.

– Вы просите меня почти так же, как давно просил другой сын: «Дай мне причитающуюся мне часть имения»[2]. Но я не думаю, что одобряю то, что он сделал с деньгами…, – и тут мысль, как мало он может дать сыну от «причитающегося» ему, или части от этого, остановила сквайра.

Осборн заговорил:

– Как любой другой я готов зарабатывать на жизнь. Только обучение профессии будет стоить денег, а денег у меня нет.

– Как и у меня, – коротко ответил сквайр.

– И что тогда делать? – спросил Осборн, только отчасти поверив словам отца.

– Тогда вам стоит научиться оставаться дома и не предпринимать дорогих путешествий; и вы должны выплатить счета портным. Я не прошу вас, чтобы вы помогали мне управлять имением – вы слишком утонченный джентльмен для этого. Но если вы не можете заработать денег, по крайней мере, вам не стоит их тратить.

– Я говорил вам, мне очень хочется зарабатывать деньги, – пылко вскричал Осборн. – Но как мне это сделать? Вы, право слово, очень неразумны, сэр.

– Я? – холодно переспросил сквайр, тогда как Осборн распалялся. – Но меня не готовили быть разумным: маловероятно, что люди, которые вынуждены платить деньги за своих расточительных сыновей, разумны. Есть две вещи, которые вы пошли и сделали, и которые выводят меня из себя, когда я думаю о них: вы недалеко ушли от тупиц в колледже, когда ваша бедная мать так много думала о вас, и когда бы вы могли доставить ей удовольствие и обрадовать ее, если бы захотели… и, что ж! Мне не хочется говорить, какая вторая вещь.

– Скажите мне, сэр, – произнес Осборн, почти не дыша от мысли, что отец узнал о его тайной женитьбе; но отец думал о ростовщиках, которые высчитывали, как скоро Осборн сможет вступить во владение имением.

– Нет! – ответил сквайр. – Я знаю то, что знаю. И я не собираюсь рассказывать вам, как я это узнал. Я только скажу вот что – ваши друзья смыслят в хорошей древесине не больше вашего, и я знаю, как вы могли бы заработать пять фунтов, если бы они спасли вас от голода. Вот Роджер – никто из нас не поднимал вокруг него много шума, а теперь у него есть стипендия, теперь я ручаюсь, он стал бы епископом, ректором или кем-нибудь еще, прежде чем мы бы узнали, какой он умный – мы столько времени думали о вас. Я не знаю, почему у меня выходит говорить «мы» – «мы» в этом случае, – произнес он внезапно дрогнувшим голосом – его голос стал совсем унылым. – Мне следовало бы сказать «я», с этих пор на этом свете буду только «я».

Он встал и поспешно вышел из комнаты, опрокинув стул, и даже не остановился, чтобы поднять его. Осборн, который сидел, прикрыв глаза рукой, как делал это уже некоторое время, взглянул на источник шума, затем быстро поднялся и поспешил за отцом, но, дойдя до кабинета только услышал, как дверь заперли изнутри.

Осборн вернулся в столовую разочарованный и печальный. Но он всегда был чувствителен к любому несоблюдению привычных ритуалов, что могло бы вызвать замечания. И даже с тяжелым сердцем он позаботился поднять упавший стул и поставить его на место у стола, а после этого привел в беспорядок блюда, чтобы сделать вид, что к ним прикасались, прежде чем позвонить Робинсону. Когда последний вошел, за ним последовал Томас, Осборн подумал, что необходимо сказать ему, что отец неважно себя чувствует, и ему пришлось уйти в кабинет, и что ему самому не хочется десерта, но он бы выпил кофе в гостиной. Старый дворецкий отослал Томаса из комнаты и по секрету обратился к Осборну.

– Я подумал, что хозяин совсем не в себе перед обедом, мистер Осборн. Поэтому я извинился перед ним. Он выговаривал Томасу по поводу камина, сэр, с чем я никоим образом не смирился бы, если бы не болезнь, которую я всегда готов принимать во внимание.

– Почему отцу не следовало говорить с Томасом? – спросил Осборн. – Но, возможно, он говорил гневно, поскольку неважно себя чувствует.

– Нет, мистер Осборн, не из-за этого. Меня самого довели до злости; и я одарен хорошим здоровьем, как любой в моем возрасте. Кроме того, Томасу не помешает гнев. Ему нужна встряска. Но она должна поступать с правильной стороны… и это с моей, мистер Осборн. Я знаю свое место, я знаю свои права и обязанности так же, как и любой другой дворецкий. И это в мои обязанности входит распекать Томаса, а не в хозяйские. Хозяин должен был сказать: «Робинсон! Ты должен поговорить с Томасом, чтобы камин не затухал», и я бы довел его до ума… как я сделаю сейчас. Но как я сказал ранее, я извинился перед хозяином, за то что страдаю душевно и болен телесно. Поэтому я убедил себя не делать предупреждений, как я бы сделал, например, при счастливых обстоятельствах.

– Я думаю, Робинсон, все это чепуха, – ответил Осборн, устав от длинной истории, которую рассказал ему дворецкий, и которую он невнимательно слушал. – Разве так уж важно, говорит мой отец с Томасом или нет? Принеси мне кофе в гостиную, и больше не забивай себе голову руганью с Томасом.

Робинсон ушел, обидевшись, что его жалобу назвали чепухой. Он продолжал бормотать про себя, временами ругая Томаса и говоря: – С тех пор, как бедная хозяйка умерла, все изменилось. Я не удивляюсь, что чувствует хозяин, потому что я это чувствую. Она была леди и всегда с уважением относилась к должности дворецкого, и могла понять, как он может быть ранен в душе. Она бы никогда не назвала деликатность его чувств чепухой, не она, и не мистер Роджер. Он простой молодой человек, хотя чрезмерно любит приносить в дом грязных и скользких тварей. Но он всегда найдет доброе слово для человека, у которого рана в душе. Он бы подбодрил сквайра, с ним бы он не был таким сердитым и несговорчивым. Как бы мне хотелось, чтобы мистер Роджер был здесь.

Бедный сквайр заперся со своим горем и раздражительностью в грязном, мрачном кабинете, в котором он изо дня в день проводил все больше времени, чем вне дома, перебирая свои заботы и неприятности, пока его не затягивал сам процесс, как белку, должно быть, очаровывает бег по кругу в клетке. Он достал журналы и гроссбухи, подсчитывал арендную плату и каждый раз итоговые суммы оказывались разными. Он мог бы закричать, как ребенок над примером, но он был измотан и устал, зол и разочарован. Наконец, он захлопнул книги.

– Я старею, – заметил он, – моя голова не такая ясная, как раньше. Думаю, скорбь по ней потрясла меня. Я никогда не кичился этим, но она много думала обо мне – благослови ее бог. Она никогда не позволяла мне называть себя глупым, но, несмотря на это, я глуп. Осборну следовало помочь мне. Он достаточно тратил денег на учебу, но вместо этого стал одеваться, как щеголь, и никогда не утруждал себя подумать, как мне придется оплачивать его долги. Мне надо было сказать ему, чтобы он зарабатывал себе на жизнь как учитель танцев, – сказал сквайр, печально улыбнувшись своей шутке. – Он одевается точь-в-точь, как тот. И никто не знает, как он тратит деньги! Возможно, и Роджер в один из дней вернется, ведя за собой по пятам кучу кредиторов. Нет, только не Роджер, он может быть медлительным, но он надежен, старина Роджер. Если бы он был здесь. Он не старший сын, но он проявляет интерес к поместью, и он сделает для меня эти утомительные подсчеты. Если бы Роджер был здесь!

[1] Хорсгардз – здание в Лондоне; по традиции, там несут караульную службу гвардейцы Королевского конногвардейского полка.

[2] Евангелие от Луки. Гл. 15:12

Глава XXIII

Осборн Хэмли обдумывает свое положение

Осборн в одиночестве пил кофе в гостиной и думал о состоянии своих дел. В своем роде он тоже был очень несчастлив. Осборн не совсем понимал, насколько сильно его отец стеснен в наличных средствах, сквайр никогда не говорил с ним на эту тему без того, чтобы не рассердиться. Многие из его обвинений сын объяснял преувеличением чувств. Но молодой человек возраста Осборна достаточно неловко себя чувствовал, поскольку ему постоянно мешала нехватка денег. Основные припасы для щедрого, почти роскошного стола в Хэмли Холле поступали из поместья; а так как хозяйство велось исправно, то следов бедности не было видно; и до тех пор, пока Осборн жил на домашнем довольствии, у него было все, что он пожелает. Но где-то у него была жена – ему постоянно хотелось ее видеть – поэтому он был вынужден часто уезжать. Ее, бедняжку, нужно было поддерживать. Но где взять денег для поездок и для скромных потребностей Эмé? Сейчас этот вопрос ставил Осборна в тупик. Пока он учился в колледже, его денежное пособие как наследника Хэмли составляло триста фунтов, в то время как Роджер довольствовался суммой на сотню меньше. Выплаты этих ежегодных сумм доставляли сквайру много забот, но он считал это временным неудобством – возможно, считать так было неразумно. Осборн должен был совершить великие дела: добиться большого почета, получить стипендию, жениться на наследнице с длинной родословной, жить в пустующих комнатах особняка и помогать сквайру управлять поместьем, которое со временем станет его собственностью. Роджер должен был стать священником; надежный, медлительный Роджер подходил для этой профессии, и когда он отказался от роли пастыря, предпочтя жизнь более активную и полную приключений, он стал для отца всем. Он был практичным, и легко справлялся со всеми занятиями, которые были предназначены Осборну, и от которых Осборн отгораживался во имя своей чувствительности и мнимого таланта. Хорошо, что Осборн родился старшим сыном, поскольку он никогда бы не смог бы зарабатывать на жизнь трудом: это была бы бессмысленная и бесполезная трата сил. Но теперь ему перестали выплачивать денежное содержание. Благодаря усилиям матери он аккуратно получал свои деньги последние два года, но ныне ни отец, ни сын не заговаривали о возобновлении выплат. Денежный вопрос был слишком болезненным для них обоих, чтобы его обсуждать. Время от времени сквайр подбрасывал сыну десятифунтовую банкноту, но подавляемое недовольство, с которым вручались эти деньги, и полная неопределенность, когда он их сможет получить в следующий раз, делали виды Осборна на будущее смутными и неопределенными.

«Что, в конце концов, мне сделать, чтобы обеспечить себе доход?» – думал Осборн, стоя на каминном коврике, спиной к пылающему огню; кофейная чашка, что ему принесли, была из редкого китайского фарфора, принадлежавшего семье многие поколения; в его одежде не было изъянов, поскольку одежда Осборна просто не могла быть неопрятной. Едва ли можно было подумать, что этот элегантный молодой человек, стоящий среди комфорта, граничащего с роскошью, раздумывает, где достать хоть какие-то средства на жизнь, но все так и было. «Что мне сделать, чтобы быть уверенным в своем доходе? Так больше не может продолжаться. Мне нужна поддержка в течение двух-трех лет, даже если я поступлю в Темпл [1]или Линкольнз Инн[2]. Невозможно будет прожить на мое жалованье в армии, кроме того, я бы возненавидел эту профессию. Во всех профессиях присутствует зло – я не могу обречь себя на какое бы то ни было из занятий, о которых я слышал. Возможно, я больше подхожу для того, чтобы стать священником, чем для чего-либо еще, но это значит писать еженедельные проповеди, несмотря на то, есть ли у тебя что сказать или нет, и, возможно, общаться с людьми, совершенно необразованными! И, тем не менее, у бедной Эмé должны быть деньги. Мне невыносимо думать, что здешние столы ломятся от мяса, дичи и сладостей, поскольку Морган будет продолжать присылать их, а у Эме на обед две бараньи отбивные. Что сказал бы мой отец, если бы узнал, что я женат на француженке? В своем нынешнем настроении он лишил бы меня наследства, если бы это было возможно; и стал бы говорить о ней таким тоном, который мне было бы нестерпимо слушать. К тому же она католичка! Но я не раскаиваюсь. Я бы снова это сделал. Только если бы моя мать была в добром здравии, если бы она услышала мою историю и узнала Эме! А раз так, я должен сохранить тайну, но где взять денег? Где взять денег?»

Затем он подумал о своих стихах – можно ли их продать, чтобы получить за них деньги? Несмотря на пример Милтона, он решил, что можно, и ушел, чтобы принести рукописи из своей комнаты. Он сел у камина, стараясь изучить их критическим взглядом, чтобы, насколько возможно, представить себе, каково будет мнение общества. Он изменил свой стиль со времен миссис Хеманс[3]. Его поэтический дар был чрезвычайно подражателен; а последнее время он следовал образцам популярного автора сонетов. Он перелистывал стихи, они были равносильны автобиографии. Расставленные в нужном порядке, они являли собой краткий очерк его душевной жизни за последнее время:

«Эме, гуляющей с ребенком».

«Эме, поющей за работой».

«Эме, отвернувшейся от меня, когда я говорил о своей любви».

«Признание Эме».

«Эме в отчаянии».

«Незнакомая страна, где живет моя Эме».

«Обручальное кольцо».

«Жена».

Дойдя до своего последнего сонета, он отложил пачку бумаги и задумался. «Жена». Да, французская жена и католичка – и жена, о которой можно сказать, что она была в услужении! И его отец ненавидел французов, всех вместе и по отдельности – всех вместе, как шумных, жестоких головорезов, которые убили своего короля, и совершали разные кровавые злодеяния; по отдельности – как представителей Бони и различных пародий на Джонни Лягушатника[4], что были распространены около двадцати пяти лет назад, когда сквайр был еще молод и впечатлителен. А что касается религии, в которой воспитывали миссис Осборн Хэмли, достаточно сказать, что некоторые политики начали говорить о католической свободе,[5] и что большинство англичан, услышав об этом, роптали. Осборн хорошо знал, что одно упоминание об этом перед сквайром было равносильно сотрясанию красной тряпкой перед быком.

И затем он подумал, что если бы Эме выпало невыразимое, несравнимое благо родиться у английских родителей в самом сердце Англии – где-нибудь в Уорвикшире, например, – и она бы никогда не слышала о священниках, мессах и исповедях, или о Папе Римском, или о Гае Фоксе, но родилась бы и была воспитана в английской церкви, даже не видя фасадов сектантских молитвенных домов или католических часовен – даже со всеми этими преимуществами она осталась бы только няней, которой платили жалованье раз в четыре месяца, которую были обязаны уволить, предупредив за месяц, которой выдавали чай и сахар, что стало бы таким потрясением для старинной, фамильной отцовской гордости, что он едва ли пришел бы в себя.

«Если бы я увидел ее!» – думал Осборн. – «Если бы я только мог увидеть ее!» Но если бы сквайру пришлось увидеть Эме, он бы так же услышал ее прелестный ломаный английский – бесценный для ее мужа, поскольку именно на нем, отрывисто произнося английские слова, она призналась, что глубоко любит его всем своим французским сердцем – а сквайр Хэмли гордился тем, что он ярый ненавистник французского. «Она бы стала такой любящей, милой дочерью моему отцу – она бы, как никто другой, смогла бы заполнить пустоту в этом доме, если бы он мог привезти ее, но он не может. Он никогда не сможет. И у него не будет возможности разыскать ее. И все же, если бы в этих сонетах я назвал ее «Люси»[6], и если бы они произвели больший эффект – были расхвалены у Блэквуда и в «Квортерли» [7]– и весь свет сгорал бы от нетерпения узнать, кто автор, и я бы рассказал ему свою тайну – я смог бы, если бы я добился успеха… я думаю, тогда бы он спросил, кто такая Люси, и я смог бы все ему рассказать. Если бы… как я ненавижу «если». Если бы не «если». Моя жизнь основана на «когда»; и сначала оно превращается в «если», а затем исчезает. Сначала было «когда Осборн добьется награды», затем «если Осборн», а потом все закончилось неудачей. Я сказал Эме, «когда моя мама увидит тебя», а теперь оно превратилось в «если мой отец увидит ее» с очень призрачной надеждой, что когда-нибудь это произойдет». Поэтому в вечерние часы Осборн предался подобной задумчивости; и, наконец, внезапно решился испытать судьбу своих стихов, отдав их издателю, явно ожидая получить за них деньги, и втайне желая, что если попытка окажется успешной, это поможет сотворить чудо с его отцом.

Когда Роджер приехал домой, не прошло и дня, как Осборн рассказал ему о своих планах. Он никогда ничего долго не скрывал от Роджера, его женственная натура всегда заставляла искать наперсника и утешения. Но мнение Роджера не влияло на поступки Осборна, и Роджер знал это довольно хорошо. Поэтому, когда Осборн начал говорить: – «Мне нужен совет по поводу плана, который зародился у меня в голове». Роджер ответил: – «Я слышал, что принципом герцога Веллингтона было не давать советов, если он не заставит привести его в исполнение. Но я не могу это сделать. И тебе известно, старина, что когда ты получаешь от меня совет, ты ему не следуешь».

– Я знаю, не всегда. Когда он идет вразрез с моим мнением. Ты думаешь о том, что я скрываю свою женитьбу, но ты не знаешь всех обстоятельств. Ты знаешь, что я, в самом деле, намеревался сообщить о ней, если бы не всплыла целая череда моих долгов, затем болезнь моей матери и смерть. А сейчас ты не имеешь понятия, как изменился отец – каким раздражительным он стал! Подожди, пока пробудешь дома неделю! Робинсон, Морган – с ними он все тот же, но хуже всего со мной!

– Бедняга! – произнес Роджер. – Я думал, он ужасно изменился внешне, съежился и уже не такой румяный.

– Что неудивительно, он едва ли занимается половиной тех дел, которые привык выполнять. Он прогнал всех людей с новых работ, которыми обычно так интересовался. Потом чалый жеребец однажды под ним споткнулся и почти сбросил его. Он не станет больше на нем ездить. И, тем не менее, он не продаст его и не купит другого, что было бы разумным решением. Зато есть две старые лошади, которые едят больше, чем работают, тогда как он постоянно говорит о деньгах и расходах. И это убеждает меня в том, что я собираюсь сказать. Я отчаянно нуждаюсь в деньгах, поэтому собрал свои стихи – тщательно их проверил, ты знаешь – просмотрел их критически, и хочу знать, как ты думаешь, опубликует ли их Дейтон? У тебя есть репутация в Кэмбридже, я полагаю, что он посмотрит их, если ты их ему предложишь.

– Я могу лишь попытаться, – ответил Роджер, – но боюсь, за них ты много не получишь.

– Я и не жду многого. Я – новичок и должен сделать себе имя. Я бы согласился на сотню. Если бы я получил сотню фунтов, я смог бы начать чем-то заниматься. Мне нужно содержать себя и Эме своими сочинениями, пока я учусь на адвоката. Или если случится худшее, сотня фунтов поможет нам уехать в Австралию.

– Австралию?! Осборн, что ты будешь там делать? Оставишь отца! Я надеюсь, ты никогда не получишь сто фунтов, если это то, на что ты собираешься их потратить! Ты разобьешь сердце сквайра.

– Однажды это может произойти, – мрачно ответил Осборн, – почему бы не сейчас. Он смотрит на меня косо и избегает разговаривать со мной. Предоставь мне самому замечать и чувствовать подобные вещи. Именно эта восприимчивость к окружающему миру наделяет меня моим даром. И мне кажется, будто бы наше с женой благополучие зависят от него. Ты скоро увидишь, какие у нас с отцом отношения.

И Роджер вскоре увидел. У его отца обнаружилась привычка молчать за столом во время трапез – привычка, которую обеспокоенный и встревоженный своими проблемами Осборн, не пытался нарушить. Отец и сын сидели вместе и вели неизбежные разговоры, но для них было большим облегчением, когда их общение заканчивалось и они расходились – отец предаваться своему горю и разочарованию, которое было неподдельным и достаточно глубоким, однако не совсем справедливым. Если ростовщики, заключая свои сделки, просчитывали, сколь долго еще проживет его отец, то сам Осборн думал только о том, как быстро и как легко обманом можно добыть деньги, необходимые для того, чтобы освободить его от всех долгов в Кэмбридже и для того, чтобы он смог проводить Эме домой в Эльзас и для последующей женитьбы. До сих пор Роджер не видел жену брата, ему были доверены все тайны только после того, как все было решено. А теперь в вынужденной разлуке все думы Осборна, и поэтические и практические, касались молодой жены, которая в одиночестве жила в сдаваемом в наем фермерском доме, гадая, когда ее новобрачный муж приедет в следующий раз. Неудивительно, поэтому, что он неосознанно игнорировал отца.