355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Элизабет Джордж » Ради Елены » Текст книги (страница 11)
Ради Елены
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 19:15

Текст книги "Ради Елены"


Автор книги: Элизабет Джордж



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

– И все это было довольно трудно объяснить доктору Уиверу.

Адам вздохнул. Он положил ногу на ногу и потянул за шнурок своего спортивного ботинка.

– Во второй выходной триместра он пригласил меня к себе домой. Он хотел, чтобы я познакомился с ней. Что я мог сказать? Он стал заниматься со мной, когда я был студентом. Он так стремился мне помочь. Как я мог взамен отказать ему в помощи?

– Каким образом вы помогали ему?

– Он не хотел, чтобы она виделась с этим парнем. Я должен был мешать их встречам. С парнем из Куинз-Колледжа.

– Гаретом Рэндольфом.

–Точно. Она познакомилась с ним в «Обществе глухих студентов» в прошлом году. Доктору Уиверу было неспокойно, когда они встречались. Думаю, он надеялся, что она могла… понимаете…

– Предпочесть вас? Адам опустил ногу на пол.

– Ей в любом случае не очень нравился этот парень, Гарет. Она мне говорила. Я хочу сказать, они везде ходили вместе, и у них были хорошие отношения, но все было не всерьез. И она знала, о чем беспокоится ее отец.

– О чем же?

– Что все закончится… То есть что она выйдет замуж…

– За глухого, – добавил Линли. – Что, в конце концов, не так уж необычно, поскольку она сама была глухой.

Адам резко поднялся со стула. Он подошел к окну и уставился на кладбище.

– Это сложно объяснить, – тихо произнес он в стекло. – Не знаю, как сказать вам. Но если бы я даже и мог, то зачем? Что бы я ни сказал, это его скомпрометирует и нисколько не прольет свет на то, что случилось с ней.

– А если и прольет, то компрометировать доктора Уивера никак нельзя, не так ли? Ведь на волоске висит назначение главой Пенфордской кафедры.

– Дело не в этом!

– Тогда никому не повредит, если вы мне все расскажете.

Адам рассмеялся:

– Легко сказать! Вы лишь хотите найти убийцу и вернуться в Лондон. Вам все равно, если чья-то жизнь порушится. Полиция в роли Эвменид[16]16
  Эвмениды – богини мщения в греческой мифологии.


[Закрыть]
. Это обвинение Линли слышал и раньше. И хотя он частично признавал его справедливость – должна существовать бесстрастная рука правосудия, иначе общество рухнет, – беззастенчивость утверждения на мгновение неприятно удивила его. Оказавшись на самом краю пропасти, именуемой правдой, люди всегда хватались за один и тот же способ протеста: скрывая правду, я защищаю кого-то от вреда, от боли, от действительности, от подозрения. Это были различные виды одного и того же протеста, который носил маску лицемерного благородства. Линли ответил:

– Это не какая-нибудь отвлеченная смерть, Адам. Она затрагивает всех, кто знал Елену. Неуязвимых нет. Жизни уже и так разрушены. Вот что делает убийство. И если вы этого не знаете, то пришло время узнать.

Молодой человек сглотнул. Линли услышал это из другого конца комнаты.

– Ее все это забавляло, – наконец сказал он. – Ее все забавляло.

– Что в данном случае?

– То, что отец беспокоился, как бы она не вышла замуж за Гарета Рэндольфа. Что он не хотел, чтобы она слишком много общалась с другими глухими студентами. Но прежде всего, что он… Думаю, что он так сильно ее любил и хотел, чтобы она так же любила его. Ее это забавляло. Такая она была.

– Какие у них были отношения? – спросил Линли, зная, что Адам Дженн вряд ли скажет что-нибудь против своего учителя.

Адам уставился на свои руки и большим пальцем принялся ковырять кожицу около ногтей.

– Он носился с ней. Хотел участвовать в ее жизни. Но это всегда выглядело… – Адам вновь сунул руки в карманы. – Не знаю, как объяснить.

Линли вспомнил описание дочери Уивером. Вспомнил, как отреагировала на это Джастин Уивер.

– Неискренне?

– Как будто он считал, что должен изливать на нее любовь, все время показывать ей, как она много для него значит, чтобы она когда-нибудь в это поверила.

– Возможно, он окружал ее особенной заботой, потому что она была глухой. Она оказалась в новой обстановке. Он хотел, чтобы она добилась успеха. Ради себя. Ради него.

– Я знаю, на что вы намекаете. Вы снова о кафедре. Но это было нечто большее. Это касалось не только ее занятий. И не только потому, что она была глухой. Мне кажется, он хотел в чем-то оправдаться перед ней. Но он так к этому стремился, что даже не мог разглядеть ее по-настоящему. Такой, какой она в действительности была.

Это описание прекрасно вязалось с горем Уивера прошлым вечером. К такому часто приводят разводы. Один из супругов, страдающий от неудачного брака, оказывается меж двух огней: интересами ребенка и своими собственными. Если он решает сохранить брак ради ребенка, то ответом ему будет одобрение общества, но он погибнет. Но если он оставит семью ради удовлетворения потребностей собственного «я», то пострадает ребенок. Остается только искусно балансировать между этими двумя полюсами, пытаясь устроить новую жизнь, не причиняя вреда и страданий детям.

Линли подумал, что это утопический идеал, совершенно невозможный, потому что, когда распадается семья, всегда страдают чувства. Далее если развод был единственным способом восстановить душевную гармонию, именно в этом порыве к душевной гармонии гнездились самые злостные споры чувства вины. Большинство людей, и Линли вынужден был признать, что является одним из них, строят свою жизнь в соответствии с иудейско-христианскими традициями, согласно которым они не имеют права на личное счастье, не подчиненное счастью их ближних. То, что мужчины и женщины на самом деле ведут жизнь, полную тихого отчаяния, в конечном итоге совершенно не принимается во внимание. Поскольку, посвящая себя ближним, они добиваются одобрения тех, кто, испытывая такое же тихое отчаяние, делает то же самое.

Для Энтони Уивера ситуация сложилась еще хуже. Чтобы восстановить душевную гармонию, к которой, по мнению общества, он вообще не имел права стремиться, он покончил с браком. Чувство вины из-за развода усугублялось тем, что, убегая от несчастливой жизни, он не просто оставлял маленького ребенка, который его любил и зависел от него. Он оставлял ребенка-инвалида. Впрочем, он в любом случае проиграл бы. Сохрани он брак и посвяти свою жизнь дочери, он бы чувствовал себя несчастным, но благородным. Попытавшись обрести душевную гармонию, он получил взамен чувство вины; и сам считал себя себялюбивым и ничтожным.

При близком рассмотрении чувство вины оказывалось основным катализатором различных видов человеческой преданности. Линли задался вопросом, не оно ли крылось за преданностью Уивера дочери. По его собственному мнению, он совершил грех. Против жены, Елены и самого общества. Пятнадцать лет он ощущал свою вину. Забота о Елене, облегчение ее жизни, стремление завоевать ее любовь были, очевидно, единственным способом искупления. Линли почувствовал жгучую жалость при мысли о страстном стремлении человека получить доказательство того, что он вновь отец своей дочери. Он не знал, собрался ли Уивер с духом и нашел ли время спросить Елену, действительно ли для получения ее прощения необходимы такие крайние меры и такие душевные муки.

– Не думаю, что он по-настоящему знал ее, – повторил Адам.

Линли подумал, что, возможно, Уивер даже не знал себя. Он поднялся.

– Когда вы ушли отсюда вчера вечером после звонка доктора Уивера?

– Вскоре после девяти.

– Вы заперли дверь?

– Конечно.

– А в воскресенье вечером? Вы всегда запираете?

– Да. – Адам кивнул на сосновый стол и оборудование на нем – компьютер, два принтера, дискеты и документы. – Все это стоит целое состояние. Дверь кабинета на двойном замке.

– А другие двери?

– Главная дверь запирается, а двери подсобки и спальни нет.

– Вы когда-нибудь пользовались текстофоном, чтобы связаться с Еленой в ее комнате? Или в доме доктора Уивера?

– Иногда.

– Вы знали, что Елена бегала по утрам?

– С миссис Уивер. – Адам скорчил гримасу. – Доктор Уивер не разрешал ей бегать одной. Она не любила, когда миссис Уивер тащилась за ней, но они брали собаку, и она с этим мирилась. Она любила собаку. И любила бегать.

– Да, – задумчиво произнес Линли, – как и многие люди.

Он кивнул на прощание и вышел из комнаты. За дверью на лестнице, высоко подняв коленки и склонившись над открытым учебником, сидели две девушки. Они даже не взглянули на проходившего мимо Линли, но немедленно замолчали и заговорили вновь только тогда, когда он спустился на первый этаж. Линли услышал голос Адама Дженна «Кэтрин, Кили, можете заходить» и шагнул в прохладный осенний полдень.

Он бросил взгляд через Айви-корт на кладбище, вспоминая о своей встрече с Адамом Дженном, размышляя, что значит оказаться между отцом и дочерью, недоумевая, что означало резкое «Нет!», когда Линли спросил молодого человека, подходили ли они с Еленой друг другу. Но он по-прежнему не узнал ничего нового о визите Сары Гордон в Айви-корт.

Линли взглянул на часы. Было начало третьего. Хейверс будет занята с кембриджской полицией. У него достаточно времени, чтобы добраться до острова Крузо. Это даст ему хотя бы минимальную информацию. И Линли отправился переодеться.

Глава 9

Энтони Уивер уставился на скромную табличку с именем на столе – П.Л. Бек, директор похоронного бюро, и ощутил прилив искренней благодарности. Главный офис был совсем не похож на похоронную контору, насколько это позволял хороший вкус, и хотя теплые осенние тона и удобная мебель не давали Уиверу забыть об обстоятельствах, которые привели его сюда, обстановка по крайней мере не усугубляла горя мрачными декорациями, записанной на магнитофон органной музыкой и присутствием печальных служащих, одетых в черное.

Рядом с Уивером сидела Глин, сцепив руки на коленях, плотно прижав ступни к полу; ее голова и плечи словно окаменели. Она не смотрела на него.

Вняв ее настойчивым просьбам в течение утра, Уивер отвел ее в полицейский участок, где, несмотря на все его объяснения, она рассчитывала увидеть тело Елены. Когда ей сказали, что тело отправили на вскрытие, Глин потребовала разрешить ей присутствовать на процедуре. И когда с испугом и мольбой на лице, обращенном в сторону Энтони, дежурная женщина-констебль, извиняясь, мягко объяснила, что это просто невозможно, что это не разрешено, что в любом случае вскрытие производится в другом месте, а не в полицейском участке, и даже если оно бы и производилось здесь, то члены семьи… —Глин закричала:

– Я ее мать! Она моя! Я хочу ее видеть!

Кембриджские полицейские не были бездушными людьми. Они быстро отвели Глин в конференц-зал, где взволнованная молодая секретарша пыталась напоить ее минеральной водой, от которой та отказалась. Вторая секретарша принесла чашку чаю. Дорожный инспектор предложил аспирин. И пока в спешном порядке звонили полицейскому психологу и офицеру по связям с общественностью, Глин продолжала просить показать ей Елену. Голос у нее был напряженный и пронзительный. Лицо одеревенело. Когда ее просьбу не выполнили, она начала кричать.

Будучи свидетелем всего этого, Энтони только испытывал все возрастающее чувство стыда. Стыда за Глин, потому что она устраивала унизительную сцену на людях. Стыда за себя, потому что он стыдился ее. Поэтому, когда Глин накинулась на него и принялась обвинять его в том, что он из эгоизма не хочет опознать тело своей собственной дочери, как же им тогда узнать, что это именно Елена Уивер, если матери не разрешают совершить опознание, матери, которая дала ей жизнь, матери, которая любила ее, которая воспитала ее одна, – слышите меня, подонки, одна: он не имел к нам никакого отношения после того, как ей исполнилось пять, потому что он получил все, что хотел, свою бесценную свободу, поэтому дайте мне ее увидеть, дайте мне увидеть ее! – Энтони подумал: я бесчувственное дерево. Ее слова не трогают меня. Хотя его твердая решимость не обращать внимания на оскорбления удерживала его от того, чтобы нанести ответный удар, она не могла удержать его мозг от путешествия во времени, от перебирания в памяти событий в попытке вспомнить, если не понять, какие силы когда-то свели его с этой женщиной.

Это должно было быть нечто большее, чем секс: взаимный интерес, возможно, пережитые вместе события, сходный образ жизни, цели, идеалы. Если бы хоть что-нибудь из этого присутствовало в их жизни, они могли бы выдержать испытания. Но в действительности была пьяная вечеринка в элегантном доме у Трампингтон-роуд, где около тридцати выпускников, принимавших участие в избрании на пост нового местного члена парламента, праздновали его победу. Не зная, чем заняться вечером, Энтони пришел туда с другом. Глин Уэстомпсон поступила так же. Их общее равнодушие к тайным махинациям кембриджской политики породило иллюзию общности их интересов. Шампанское всколыхнуло кровь. Когда Энтони предложил взять на террасу бутылку и наблюдать, как лунный свет серебрит деревья в саду, в его мыслях были лишь обычные поцелуи, шанс погладить ее полную грудь, которую он видел сквозь тонкую ткань блузки, и возможность наедине от всех скользнуть рукой по ее бедру.

Но терраса оказалась темной, ночь довольно теплой, а реакция Глин совсем не такой, какую он ожидал. Ее ответ на поцелуй удивил его. Губы Глин жадно впились в его язык. Одной рукой она расстегнула блузку и бюстгальтер, а другая в это время проникла в его брюки. Глин застонала от возбуждения. Она оседлала его ногу и принялась вращать бедрами.

Здравый смысл оставил Энтони. Им овладело сильнейшее желание.

Они не говорили. Опорой для них стала каменная балюстрада террасы. Энтони приподнял ее, она раздвинула ноги. Он все сильнее погружался в ее тело, задыхаясь от стремления довести себя до полного возбуждения, пока кто-нибудь не вышел на террасу и не застал их, а Глин кусала его шею, тяжело дышала и дергала его за волосы. Единственный раз в жизни, когда он был с женщиной, ему на ум пришло слово «трахаться». И когда все закончилось, он даже не мог вспомнить, как ее зовут.

Не успели они с Глин оторваться друг от друга, как из дома вышли пять или семь студентов. Кто-то сказал «Ухты!», а кто-то «Ятоже этим займусь», все засмеялись и спустились в сад. Именно эта насмешка заставила Энтони обнять Глин, поцеловать ее и хрипло прошептать «Давай уйдем отсюда, ладно?». Потому что их совместный уход как бы облагораживал произошедшее, делая их не просто двумя потными телами, одержимыми желанием совокупиться.

Она пошла с ним в тесный дом на Хоуп-стрит, который он делил с тремя друзьями. Она провела там ночь, а потом еще одну, чебултыхаясь с ним на тонком матраце, служившем кроватью, изредка перекусывая, покуривая французские сигареты, попивая английский джин и снова и снова направляясь в его спальню, ведя его к матрацу на полу. Глин переезжала к Энтони постепенно, в течение двух недель – сначала оставляя что-то из одежды, потом книгу, потом принеся лампу. Они никогда не говорили о любви. Они никогда не любили друг друга. Они просто поженились, и этот брак стал высшей формой компенсации, полученной почти незнакомой женщиной за бездумную половую близость. Дверь офиса отворилась. Вошел мужчина, вероятно П.Л. Бек. Как и обстановка в офисе, его одежда говорила о тактичном желании избежать всего того, что напоминало о смерти. На нем были мягкие серые брюки и опрятный синий свитер. На шее идеальным узлом был завязан галстук Пембрук-Колледжа.

– Доктор Уивер? – произнес он. И, резко повернувшись на каблуках,—к Глин: – И миссис Уивер? – Должно быть, он заранее подготовился. Это был искусный способ избежать упоминания их имен вместе. Вместо того чтобы выражать фальшивые соболезнования по поводу смерти девушки, которую он не знал, Бек сказал: – Полицейские сообщили, что вы придете. Мне бы хотелось, чтобы все закончилось для вас как можно быстрее. Предложить вам что-нибудь? Кофе или чай?

– Мне ничего, – ответил Энтони. Глин молчала. Мистер Бек не стал ждать ее ответа. Он сел и произнес:

– Насколько я понимаю, тело все еще находится в полиции. Поэтому может пройти несколько дней, прежде чем она окажется у нас. Они ведь вам говорили?

– Нет. Они просто говорили, что производят вскрытие.

– Понятно. – Бек задумчиво сложил шатром ладони и облокотился о стол. – Чтобы провести все исследования, обычно требуется несколько дней. Они изучают внутренние органы, ткани, проводят токсикологический анализ. Когда смерть скоропостижная, эта процедура проходит относительно быстро, особенно если… – бросив быстрый участливый взгляд в сторону Глин, – если покойный находился под наблюдением врача. Но в данном случае…

– Мы понимаем, – ответил Энтони.

– Убийство, – сказала Глин. Она отвела взгляд от стены и уставилась на мистера Бека, хотя ее тело ни на миллиметр не подвинулось на стуле. – Вы имеете в виду убийство. Скажите. Не ходите вокруг да около. Она не умершая. Она жертва. Это убийство. Я еще к этому не привыкла, но если я буду слышать это часто, то не сомневаюсь, что слово будет естественно появляться в моей речи. Моя дочь жертва. Смерть моей дочери – убийство.

Мистер Бек взглянул на Энтони, вероятно, с надеждой, что он что-нибудь скажет в ответ на скрытое обличение, а возможно, ожидая, что Энтони обратится к бывшей жене со словами утешения или поддержки. Но Энтони промолчал, и мистер Бек быстро продолжил:

– Вам нужно будет сообщить мне, где и когда состоится церемония и где ее похоронят. Если вы захотите, у нас неподалеку есть уютная часовня. И конечно – я знаю, что это трудно для вас обоих, – но вам надо решить, хотите ли вы присутствия общественности.

– Общественности? – При мысли о том, что его дочь выставят на обозрение для любопытных, Энтони почувствовал, как на его руках зашевелились волоски. – Это невозможно. Она не…

– Я хочу. – Энтони увидел, что ногти Глин совершенно побелели – так сильно она вонзила их в ладони.

– Неправда. Ты не видела, на что она похожа.

– Пожалуйста, не говори мне, чего я хочу. Я сказала, что увижу ее. Так и будет. И я хочу, чтобы ее видели все.

Мистер Бек вмешался:

– Мы можем восстановить лицо. Со специальной замазкой для лица и макияжем никто не заметит, насколько она…

Глин рванулась к нему. Мистер Бек инстинктивно отпрянул.

– Вы меня не слушаете. Я хочу, чтобы повреждения были видны. Хочу, чтобы весь мир знал.

Энтони хотел спросить «И чего ты этим добьешся?», но знал ответ. Она передала Елену под его опеку и хотела, чтобы все видели, как он выполнил свой долг. Пятнадцать лет она воспитывала их дочь в одном из самых неблагополучных районов Лондона, и на память у Елены осталась щербинка на зубе – последствие единственной передряги, в которую она попала. Это была потасовка из-за ученика пятого класса со шрамами от прыщей на лице, который пообедал с Еленой, а не со своей постоянной подружкой. И ни Глин, ни Елена ни разу не сочли этот поврежденный зуб свидетельством неспособности Глин защитить свою дочь. Напротив, для обеих он стал боевым трофеем Елены, доказательством ее равенства с другими. Потому что три девочки, с которыми она подралась, могли слышать, но не смогли устоять против треснувшего ящика из-под молодого картофеля и двух металлических молочных корзин, которые Елена прихватила в ближайшей лавке зеленщика, когда на нее напали.

Пятнадцать лет в Лондоне, и всего один треснутый зуб на память. Пятнадцать месяцев в Кембридже, и одна чудовищная смерть.

Энтони не стал спорить. Он просто спросил:

– У вас нет брошюры? Чтобы мы могли решить?..

Мистер Бек был рад пойти навстречу.

– Конечно. – Он поспешно выдвинул ящик стола. Оттуда он достал папку с тремя кольцами, обернутую в темно-бордовый пластик с золотыми буквами «Бек и сыновья, сотрудники похоронного бюро». Мистер Бек передал папку Энтони и Глин.

Энтони открыл ее. В пластиковые кармашки были вставлены цветные фотографии размером восемь на десять. Он начал перелистывать их, глядя, но не видя, читая и не понимая. Он различал породы дерева: дуб и красное дерево. Он узнавал фразы: естественная устойчивость против коррозии, резиновая прокладка, креповая отделка, битумное покрытие, герметичная обшивка. Он с трудом различил голос мистера Бека, бормочущего про относительные преимущества меди или шестнадцатимиллиметровой стали над дубом, про подъемные и наклонные матрацы, расположение замка. Энтони слышал, как он говорил:

– Эти универсально запечатывающиеся гробы одни из самых лучших. Запорный механизм в дополнение к прокладке запечатывает крышку, а сплошной сварной шов запечатывает дно. Поэтому создается максимальная защита против… – Мистер Бек сделал тактичную паузу. На его лице была написана нерешительность. – Червей, жуков, влаги, росы. Как бы это получше сказать? Воздействия стихий.

Слова в папке поплыли перед глазами. Энтони услышал, как Глин спросила:

– Здесь есть гробы?

– Всего несколько. Люди обычно выбирают по брошюрам. И при данных обстоятельствах, пожалуйста, не чувствуйте, что вы должны…

– Я бы хотела посмотреть.

Взгляд мистера Бека скользнул на Энтони. Казалось, он ждал каких-то возражений. Но их не последовало, и мистер Бек сказал: «Конечно. Сюда», – и вывел их из офиса.

Энтони шел за своей бывшей женой и директором похоронного бюро. Он хотел настоять на принятии решения в безопасном офисе мистера Бека, где фотографии еще на короткое время заслонят от них действительность. Но он знал, что его желание отдалить страшную реальность будет воспринято как еще одно свидетельство бессилия. И разве смерть Елены уже не стала доказательством его бесполезности как отца, еще раз подтверждая убеждение, к которому Глин пришла с годами: его единственным вкладом в воспитание дочери стала одна слепая половая клетка, умеющая плавать?

– Вот они. – Мистер Бек распахнул тяжелые дубовые двери. – Я оставлю вас одних.

Глин возразила:

– В этом нет необходимости.

– Но, само собой, вы захотите обсудить…

– Нет. – Глин прошла мимо него в зал. Там не было украшений и посторонней мебели, только несколько гробов, стоявших вдоль окрашенных в жемчужный цвет стен: их крышки распахнуты над бархатным, атласным, креповым нутром, а сами они покоились на прозрачных пьедесталах высотой по пояс.

Энтони заставил себя переходить за Глин от одного гроба к другому. На каждом был прикреплен незаметный ценник, на каждом были написаны одинаковые уверения в надежной защите, гарантированной производителем, у каждого была отделка с рюшью, подушечка в тон и покрывало, сложенное на крышку. У каждого гроба было свое имя: неаполитанская лазурь, виндзорский тополь, осенний дуб, венецианская бронза. У каждого своя, отличная от других черта, особая форма или нежная вышивка на внутренней стороне крышки. Заставляя себя идти вперед, Энтони пытался не представлять, как будет выглядеть Елена после того, как ее в конце концов положат в один из этих гробов, и ее легкие волосы, как шелковые нити, размечутся по подушке.

Глин остановилась перед простым серым гробом со скромной атласной обивкой. Постучала по нему пальцами. Словно приняв этот жест за знак подойти, мистер Бек поспешил к ним. Его губы были плотно сжаты. Он потирал подбородок.

– Что это? – спросила Глин. На маленьком ярлычке на крышке было написано «Незащищенная поверхность». На ценнике стояло «200 фунтов».

– Прессованное дерево. – Мистер Бек нервно поправил свой пембрукский галстук и быстро продолжил: – Прессованное дерево под фланелевым покрытием и атласной отделкой, что, конечно, довольно красиво, но сам гроб ничем не защищен, кроме этой фланелевой прослойки, и, откровенно говоря, принимая во внимание наш климат, я бы не стал рекомендовать вам именно этот гроб. Мы держим его для тех случаев, когда есть трудности… Финансовые трудности. Не думаю, что вы хотите, чтобы ваша дочь… – Тон его голоса закончил недосказанную мысль.

Энтони начал было говорить «конечно…», но Глин перебила его:

– Этот гроб подойдет.

Мгновение Энтони молча глядел на свою бывшую жену. Затем он собрал всю волю и сказал:

– Не думай, что я позволю похоронить ее в этом.

Глин отчетливо произнесла:

– Мне наплевать на то, что ты позволишь. У меня достаточно денег…

– Я заплачу.

Впервые с момента их приезда Глин взглянула на него:

– Деньгами своей жены? Не надо.

– Это не имеет отношения к Джастин. Мистер Бек отступил в сторону. Он поправил маленький ценник на крышке гроба и сказал:

– Я удалюсь, чтобы вы обсудили.

– Не нужно. – Глин открыла большую черную сумку и принялась рыться в ее содержимом. Звякнули ключи. Раскрылась пудреница. Шариковая ручка упала на пол. – Вы ведь возьмете чек? Нужно будет отправить его в мой банк в Лондоне. Если это сложно, можете позвонить насчет гарантий. Я годами сотрудничала с ними, так что…

– Глин. Я не позволю.

Глин резко обернулась к нему. Боком она задела гроб, и он покачнулся на своем пьедестале. Крышка захлопнулась с глухим стуком.

– Что не позволишь? – спросила она. – Здесь у тебя нет прав.

– Мы говорим о моей дочери. Мистер Бек начал пятиться к двери.

– Останьтесь здесь. – К щекам Глин прилила гневная краска. – Ты бросил свою дочь, Энтони. Давай не будем об этом забывать. Ты предпочел карьеру. И об этом не будем забывать. Ты хотел ухлестывать за юбками. Об этом тоже не будем забывать. Ты получил все, что хотел. Все до конца. У тебя больше нет прав. – Сжимая в руке чековую книжку, Глин наклонилась за ручкой. Она начала писать, используя гроб как подставку.

Ее рука дрожала. Энтони потянулся за чековой книжкой:

– Глин. Пожалуйста. Ради бога.

– Нет, – отрезала она. – Я заплачу. Мне не нужны твои деньги. Ты не сможешь меня купить.

– Я не пытаюсь тебя купить. Я просто хочу, чтобы Елена…

– Не произноси ее имя! Не смей!

Мистер Бек сказал: «Я вас оставлю», – и, не обращая внимания на протест Глин, поспешил из комнаты.

Глин продолжала писать. Она сжимала ручку, словно оружие.

– Он сказал, двести фунтов?

– Не делай этого, – попросил Энтони. – Не превращай это в очередную ссору.

– На ней будет голубое платье, которое мама подарила ей на прошлый день рождения.

– Мы не можем похоронить ее как нищую. Я тебе не позволю. Я не могу.

Глин вырвала чек из книжки:

– Куда ушел этот человек? Вот его деньги. Пошли. – Она направилась к двери.

Энтони схватил ее за руку. Глин отпрянула в сторону.

– Подонок, – прошипела она. – Подонок! Кто ее вырастил? Кто годами пытался научить ее говорить? Кто помогал ей с домашней работой, утирал ее слезы, стирал ее одежду и не спал с ней ночами, когда она болела и плакала? Не ты, негодяй. И не твоя снежная королева-жена. Это моя дочь, Энтони. Моя дочь. Моя. И я похороню ее так, как считаю нужным. В отличие от тебя, я не гонюсь за престижным местом, поэтому мне наплевать, что подумают другие.

Энтони внезапно осознал, что не видит в поведении этой женщины признаков настоящего горя, ничего такого, что свидетельствовало бы о неизмеримости материнской утраты.

– Это не имеет отношения к похоронам Елены, – сказал он, только сейчас все поняв. – Ты по-прежнему мстишь мне. Я не уверен, что тебя печалит ее смерть.

– Как ты смеешь! – прошептала Глин.

–Ты хотя бы плакала, Глин? Ты хоть испытываешь скорбь? Ты чувствуешь что-нибудь еще, кроме желания воспользоваться ее смертью для продолжения мести? И что в этом удивительного? В конце концов, именно так ты использовала дочь почти всю жизнь.

Реакция была молниеносной. Правой рукой Глин с размаху ударила Энтони по лицу, сбив на пол очки.

– Грязный кусок… – Она замахнулась, чтобы ударить снова.

Энтони схватил ее за запястье.

– Ты ждала этого годами. Мне жаль, что здесь нет зрителей, которых ты бы так хотела видеть. – Он оттолкнул ее. Глин упала на серый гроб. Но она не собиралась успокаиваться.

– Не говори со мной о скорби! Никогда не смей говорить со мной о скорби! – выпалила она.

Глин отвернулась от него и обхватила руками крышку гроба, словно хотела обнять его. Она начала рыдать:

– У меня ничего не осталось. Она ушла. Мне ее не вернуть. Я нигде не найду ее. И я не могу… Я никогда не смогу… – Ее пальцы скрючились, потянув фланелевую обивку гроба. – Но ты можешь. Ты еще можешь, Энтони. Я хочу, чтобы ты умер.

Энтони ощутил внезапный прилив жалости. После стольких лет вражды, после этих минут в похоронном бюро он бы не поверил, что способен испытывать что-нибудь к Глин, кроме открытой неприязни. Но в словах «ты можешь» он увидел всю неизмеримость и причину горя его бывшей жены. Ей было сорок шесть лет. У нее никогда не будет других детей.

Не важно, что мысль о рождении другого ребенка, который займет место Елены, была невозможна, потому что для Энтони жизнь утратила смысл после того, как он увидел труп своей дочери. Он мог бы провести остаток жизни в бесконечных занятиях академической работой, так что у него не было бы свободной минуты, чтобы вспомнить ее изуродованное лицо и след от шнурка на шее, но все это не имело значения. У него еще мог быть другой ребенок, несмотря на безумное горе. Но у Глин не будет детей. Ее страдания усугублялись упрямой мыслью о возрасте.

Энтони шагнул к ней, обняв ее за сотрясающиеся от рыданий плечи:

– Глин, я…

– Не трогай меня! – Она отшатнулась от него, потеряла равновесие и упала на одно колено.

Тонкая фланелевая обшивка гроба разорвалась. Под ней было хрупкое и уязвимое дерево.

С бешено бьющимся сердцем, стук которого отдавался даже в ушах, Линли остановился вблизи Болотного шоссе. Он порылся в кармане в поисках часов. Открыл их и, тяжело дыша, сверил время. Семь минут.

Он покачал головой, согнулся почти пополам, уперев руки в колени и отдуваясь, словно больной с эмфиземой. Меньше мили пробежки – и он совершенно выдохся. Шестнадцать лет курения сделали свое дело. Десять месяцев воздержания не смогли оздоровить его.

Линли выбрался на старый деревянный мостик через ручей между островом Робинзона Крузо и Шипе-Грин. Он прислонился к металлическим поручням, откинул голову и принялся глотать воздух, как человек, которого только что вытащили из воды. На его лице блестели капельки пота, а футболка промокла насквозь. Какие замечательные впечатления от бега!

Крякнув, Линли развернулся и положил локти на поручни, свесив голову вниз, чтобы отдышаться. Семь минут, подумал он, и даже меньше мили. Она бы пробежала по такому же маршруту не более чем за пять.

В этом не могло быть сомнений. Она каждый день бегала со своей мачехой. Она бегала на длинные расстояния. Она участвовала в соревнованиях кембриджской команды по бегу по пересеченной местности. Если ее ежедневнику можно было верить, то она бегала с университетским клубом «Заяц и собаки» с прошлого января, а возможно, и еще раньше. В зависимости от расстояния, которое она собиралась преодолеть в то утро, ее темп мог быть другим. Но Линли не мог представить, чтобы Елене потребовалось больше десяти минут, чтобы добраться до острова, независимо от выбранного ею маршрута. В этом случае, если только она не останавливалась по пути, она бы добралась до места своего убийства не позднее двадцати пяти минут седьмого. Наконец дыхание пришло в норму, и Линли поднял голову. Даже без тумана, который накануне окутывал большую часть местности, он вынужден был признать, что это исключительное место для убийства. Ломкие ивы, заросли ольхи и березы заслоняли остров не только от эстакады, возвышавшейся над его южной частью, но и от тропинки вдоль речушки, – ручья, по словам Шихана, – менее чем в десяти футах от него. Любой, замышляющий убийство, мог здесь надежно спрятаться. И хотя редкие пешеходы переходили по большому мосту на остров, а оттуда на тропинку, хотя вдоль реки проезжали велосипедисты, убийца мог быть почти уверен, что в половине седьмого холодного ноябрьского утра никто не увидит, как он бьет и душит Елену Уивер. В половине седьмого утра поблизости никого не будет, кроме ее мачехи. А от присутствия мачехи отделались с помощью простого звонка потекстофону, звонка, сделанного кем-то, кто достаточно хорошо знал Джастин, чтобы предположить, что, получив такую возможность, она не побежит одна в этакую рань.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю