355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Элизабет Адлер » Удача – это женщина » Текст книги (страница 3)
Удача – это женщина
  • Текст добавлен: 7 сентября 2016, 00:13

Текст книги "Удача – это женщина"


Автор книги: Элизабет Адлер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 43 страниц)

Глава 3

Фрэнси не могла заснуть. Ей казалось, что она слышит голоса людей и шум автомобилей, когда гости ее брата Гарри покидали его дом. Мысли Фрэнси, помимо ее воли, опять отправились в путешествие в прошлое, куда им отправляться вовсе не следовало.

Ее первым сознательным воспоминанием было рождение брата. Шел 1891 год. Тогда ей исполнилось всего три года, и она, выкарабкавшись из кроватки в детской, находившейся на третьем этаже, спустилась на цыпочках по лестнице вниз, пытаясь выяснить, отчего в доме поднялся такой шум. Огромный холл, отделанный дубовыми панелями и витражами и украшенный по краям мраморными опорами в итальянском стиле, был залит огнями, и в нем стало светло как днем. Слуги в бордовых ливреях сновали взад и вперед, из кухни в столовую и обратно, неся на блюдах всевозможные закуски под непосредственным наблюдением Мейтланда, англичанина-дворецкого.

Прижавшись к перилам, она с любопытством и удивлением наблюдала за жизнью, доселе ей совершенно неизвестной. Обрывки разговоров доносились до нее из столовой, и она даже различила громоподобный голос отца, выкрикивавший какие-то команды Мейтланду. Потом и сам дворецкий, как всегда, совершенно невозмутимый, в свою очередь, пролаял что-то одному из слуг. А потом ей пришлось притаиться в углу, потому что тот кинулся мимо нее вверх по лестнице.

Через несколько минут слуга вернулся, тщательно прижимая к себе туго спеленутый сверток. Это был ее недавно родившийся братик, о котором она знала только, что он спит в колыбельке рядом с маминой кроватью и которого ей разрешили увидеть лишь однажды, когда отец находился в отъезде. «Он ведь боится микробов, дорогая», – объяснила мама. Слуга умчался со свертком в направлении кухни, а Фрэнси в ужасе прижала ладошку ко рту – неужели они хотят засунуть малютку в печь и изжарить к обеду?

Девочка в страхе прижалась к перилам и увидела, как несколькими минутами позже Мейтланд важно пересек холл и направился в столовую, держа на вытянутых руках огромное серебряное блюдо, закрытое большим серебряным же колпаком.

Страх придал Фрэнси силы, и она ринулась вслед за дворецким. Черно-белый в шашечку мраморный пол холла оказался очень холодным и скользким под босыми ногами, но она храбро добежала до столовой и ворвалась туда через неплотно закрытые двери.

Перед ней простирался бесконечно длинный стол, плотно заставленный серебряной и хрустальной посудой и залитый огнем свечей, горевших в многочисленных канделябрах. Вина сияли рубиновым светом в графинах, а по всему залу вился и стлался кольцами голубой сигарный дымок. Во главе стола сидел ее отец, Гормен Хэррисон. Он был высок ростом, носил бороду и обладал богатырским сложением. Он буквально излучал власть и самоуверенность, которые ему доставляли его богатство и положение в обществе. Его глаза строго следили за Мейтландом, несущим громадное блюдо по направлению к нему. Вдруг он постучал ножом по бокалу, и двадцать три человека, сидевшие за столом в комнате, послушно замолкли.

– Джентльмены, – громыхнул Гормен, – я пригласил вас сегодня вечером в мой дом не только потому, что мне нравится ваше общество, и не для того, чтобы обсуждать вопрос, как сделать наш Сан-Франциско еще более красивым и процветающим. Нет, господа! Сейчас перед вами на столе находится все самое лучшее, что дом Хэррисонов в состоянии вам предложить, но есть еще нечто чрезвычайно важное, что я хотел бы продемонстрировать. Нечто совершенно особенное.

Отодвинув стул, он поднялся во весь рост и торжественно снял серебряную крышку с блюда.

– Джентльмены, – сказал он с гордостью, – позвольте представить вам моего сына и наследника – Гормена Ллойда Хэррисона-младшего.

Крошечный ребенок, почти голенький, если не считать короткой рубашечки, спал на блюде на постели из зеленого мягкого папоротника, совершенно не обращая внимания на смех и аплодисменты. Схватив блюдо и подняв его высоко над головой, Гормен прорычал:

– Джентльмены! Предлагаю тост за моего сына.

И все торжественно выпили за здоровье ребенка самый лучший портвейн, который когда-либо производили виноградники.

Фрэнси стояла у дверей незамеченная и наблюдала, как серебряное блюдо с крохотным человечком на нем передавалось из рук в руки вокруг стола. Малыш по-прежнему оставался тихим и спокойным, как ее тряпичная кукла. Внезапно бросившись к отцу, она огласила комнату страшным ревом.

– Останови их, папочка, останови, – кричала она, обхватив ногу отца ручонками, – не дай им съесть маленького!

– Франческа! – Сила гнева, прозвучавшая в голосе отца, в одно мгновение заставила девочку замолчать. Жестом он приказал слуге убрать дочь из столовой, и тот принялся отдирать ее руки от ног отца, обтянутых безупречными полосатыми брюками.

– Я поговорю с тобой утром, – напутствовал Гормен дочь тихим голосом, но от его тона она похолодела с ног до головы.

В тот вечер Фрэнси в первый раз поняла, что отец не любит ее.

«Ненависть» – пожалуй, слишком сильное слово, чтобы описать отношение Гормена Хэррисона к собственной дочери. Для него она попросту не существовала. Больше всего на свете он желал заполучить сына, поэтому все свои силы, энергию и мечты он сосредоточил на воспитании маленького Гарри, чтобы со временем сделать из него достойного главу Торгового и сберегательного банка Хэррисонов, так же как и множества других принадлежавших Хэррисонам предприятий, которые позволяли вести роскошную жизнь всему семейству и пополняли постоянно увеличивающееся состояние.

Гормен постоянно подчеркивал, что его отец происходил из старинного рода первых переселенцев из Филадельфии, а прадед его матери прибыл в Америку на борту корабля «Мейфлауэр». К сожалению, все его рассуждения были слишком далеки от правды. Правда, его отец, Ллойд Хэррисон, и в самом деле являлся выходцем из семьи эмигрантов, прибывших в Америку из Англии, то есть считался янки, но аристократизмом не отличался. Ллойд был всего-навсего странствующим торговцем, целью в жизни имевшим сорвать легкий заработок, неважно какими средствами, и ублажить любую смазливую бабенку, польстившуюся на его внешность и решительную манеру обращения.

Ллойд приехал в Сан-Франциско, город палаток и хижин, имея в кармане двадцать тысяч долларов, которые он заработал, продавая поселенцам на Диком Западе огнестрельное оружие и патроны к нему. Довольно быстро он направил свои таланты на золотодобытчиков, действуя ловко и не брезгуя ничем: он продавал, закладывал, перепродавал золотоносные участки и золотой песок, а также торговал всем, чем придется, начиная от полотняных палаток, ломов, лопат, сахара и чая и кончая виски, оборудованием для многочисленных баров и пружинами для металлических кроватей, пользовавшимися большим спросом в борделях.

Иногда он брал плату наличными, а иногда и акциями местных золотодобывающих компаний, которые в те времена почти ничего не стоили. Со временем именно эти акции сделали его богатым человеком. Будучи натурой легковесной и подвижной, Ллойд никогда особенно за акции золотодобытчиков не держался, и когда они поднялись в цене до тысячи долларов за штуку, он их запродал, а на вырученные средства приобрел крупные земельные владения в окрестностях тогда еще ничтожного городишки. Однако Сан-Франциско начал бурно развиваться, и тогда Ллойд, поделив купленную совершенно бесплодную землю на участки, стал распродавать их по отдельности, и каждый участок стоил теперь целого состояния. Таким образом, хотя сам Ллойд Хэррисон ни разу в жизни не прикоснулся ни к лому, ни к лопате, без которых не обходится ни один старатель, он, тем не менее, ухитрялся превращать в золото все, что находилось в пределах досягаемости его цепких рук. Восемнадцатикаратовые слитки один за другим обретали покой в его сейфе в Калифорнийском банке.

Уже через два года Ллойд стал миллионером, а через пять лет – мультимиллионером, но по-прежнему он предпочитал атмосферу палаточных городков золотоискателей уже появлявшимся фешенебельным салонам быстро растущего Сан-Франциско.

Однажды, по совершеннейшей случайности, он оказался владельцем значительной партии модных платьев и шляпок с перьями, доставленных пароходом из Франции. В те времена в Сан-Франциско явно чувствовался недостаток представительниц слабого пола, поэтому Ллойд двинулся вместе с грузом в единственное место в городе, вернее, в пригороде, где в тот момент прокладывали серебряные рудники и где одновременно концентрировались и женщины, и деньги. Это была улица публичных домов в поселке старателей, именовавшемся Вирджиния-Сити. Там он продал с полдюжины модных платьев и примерно столько же комплектов шелкового белья Бесси Мелони, цветущей темноволосой хозяйке публичного дома, носившего ее собственное имя, причем обсуждение условий сделки затянулось далеко за полночь. Бесси оказалась весьма милой и сговорчивой, да и заведение ее процветало, поэтому он неплохо нажился на торговле платьями и лифчиками, но, в сущности, ни ему, ни ей ничего, кроме этого, оказалось не нужно. На том бы дело и закончилось, если бы он, вернувшись через два месяца в Вирджиния-Сити с новой партией дамского товара, не узнал, что Бесси беременна.

Мисс Мелони уже перевалило за тридцать четыре, и у нее не было детей, поэтому она решила сохранить ребенка Ллойда. Тот выслушал ее, перекинул ей через стойку бара пару тысчонок и, пожав плечами, пообещал время от времени ее навещать. Выйдя от Бесси, он почти сразу же выкинул всю историю из головы.

Когда Ллойд через год снова оказался по делам в Вирджиния-Сити, ему сообщили, что Бесси умерла при родах, а за ее ребенком-мальчиком, как оказалось, приглядывают по очереди все девушки из заведения. Ллойд глянул на дитя, мирно спавшее в плетеной корзине, которая стояла на полке в баре рядом с бутылками, и с некоторой долей печали отметил про себя, что дитя вступает в жизнь не только в потоках сигаретного дыма, но и под аккомпанемент приправленной крепким словцом отнюдь не изысканной речи.

Тогда он неожиданно для всех снял корзину с полки и двинулся вместе с ней к выходу.

– Это мой ребенок, – твердо заявил Ллойд присутствующим, – и он возвращается к себе домой.

Но для начала ему пришлось выстроить дом. Он тщательно выбрал участок земли на вершине почти пустовавшего тогда Калифорнийского холма и воздвиг там самый первый из больших домов в городе. Позднее Калифорнийский холм стал именоваться «Ноб-Хилл», или «Гора благородных», поскольку люди, селившиеся там, напоминали набобов Востока и являлись самыми могущественными и богатыми гражданами в Сан-Франциско. Ллойд потратил около миллиона долларов, создавая настоящий дворец для своего сына, и, уж конечно, постарался, чтобы там все было по высшему разряду. Пока дом строился, Ллойд нанял номер в «Восточном» отеле, где и поселил наследника, предоставив его заботам многочисленных служанок и нянек. Сам же вернулся к более привычной для него жизни, центром которой были серебряные рудники в пригороде.

Когда дом, в конце концов, построили, выяснилось, что он занимает целый квартал. В нем было шестьдесят комнат, включая комнату для занятий живописью, куда из французского замка доставили огромную деревянную панель, расписанную средневековыми мастерами. Зал для игры в мяч украшали зеркала в два человеческих роста, и поговаривали, что он является точной копией исторического зала в Версале. Полы и ванные комнаты были облицованы мрамором, вывезенным из Италии. Стены украшали три сотни серебряных подсвечников и сорок хрустальных канделябров, доставленных из Венеции, а дубовые панели, которыми обшивали стены и массивную лестницу, привезли из старинного английского поместья, которое, по слухам, принадлежало потомку королевского рода Стюартов, Высокие стрельчатые окна завесили бархатными и атласными драпировками из Лиона, а полы укрыли знаменитыми персидскими коврами. Конюшня, располагавшаяся на заднем дворе, не уступала по роскоши самому дому. Стойла из карельской березы, отполированной до блеска, были украшены декоративными орнаментами из серебра, а полы из наборного дубового паркета покрыты брюссельскими коврами. На стенах здесь, как и в доме, располагались неизменные серебряные канделябры. Не удивительно, что первое время после постройки дома в городе только о нем и говорили.

Сын Ллойда Хэррисона, Гормен, воспитывался няньками и гувернантками и уже в возрасте семи лет управлял домом, подобно средневековому тирану. Его слова были законом.

– Ты им скажи, сынок, – посмеивался папаша, глядя, как мальчишка раздает приказы домашней челяди, – покажи им, кто в доме хозяин!

Когда Гормену исполнилось десять, Ллойд послал его учиться на восток страны в ужасно дорогую частную школу, где наследник должен был получить знания по части того, как вести себя с солидными людьми.

– Ты слишком долго прожил в окружении бабешек, – напутствовал он сына на дорогу.

Гормен не отличался особыми способностями, но обладал высоким ростом, светлой шевелюрой, довольно привлекательной физиономией, а также всегда имел в своем распоряжении крупные суммы свободных денег, о которых не должен был никому отчитываться. В школе он быстро сошелся с компанией таких же, как он, повес, и довольно весело провел «школьные годы», наслаждаясь жизнью и новым для него мужским обществом. В восемнадцатилетнем возрасте он поступил в Принстонский университет и вернулся домой с дипломом в кармане, когда ему исполнился двадцать один год, глубоко сознавая собственную значимость в этом мире. Так Гормен Хэррисон превратился в новоиспеченного аристократа.

Тем большим шоком стала для него новость о происхождении его матери – Бесси Мелони из публичного дома, носившего ее имя, новость, которую ему поведал отец, отчасти под воздействием горячительных напитков. Оскорбленный в лучших аристократических чувствах, Гормен похоронил эту тайну в глубине души и с тех пор возненавидел свою так называемую «мать», а заодно и всех женщин вообще.

Для привлекательного молодого человека, каким был Гормен, он на удивление мало уделял внимания женскому полу, неизменно предпочитая мужскую компанию и занятия спортом, женщин же рассматривал как неполноценную часть рода человеческого, предназначенную исключительно для развлечения джентльменов и не стоившую по большей части тех денег, которые джентльмены на них тратили.

Ллойд умер, когда Гормену шел двадцать второй год. Он остался единственным наследником огромного состояния в восемьдесят пять миллионов долларов. Гормен похоронил своего отца с великой пышностью, а потом устроил грандиозные поминки в семейном гнезде Хэррисонов. На поминки были приглашены все мало-мальски выдающиеся люди Сан-Франциско, причем большинству из них богатство досталось тем же путем, что и отцу Гормена. Покончив с ритуальными обязанностями, Гормен приступил к весьма важному делу, пытаясь создать новый, сильно облагороженный миф о происхождении и жизни своего отца, а также замолчать некоторые факты собственного рождения. Кроме того, он, как пловец в воду, кинулся с размаху в бурные волны деловой жизни. Он преуспел в обоих предприятиях, за десять лет стал столпом местного общества и утроил оставленное ему состояние. Гормен был весьма скрытен в том, что касалось его личной жизни и сексуальных привязанностей, и для широкой публики всегда выглядел идеалом предпринимателя.

В тридцать два года он все еще оставался холостяком, но уже почувствовал насущную потребность иметь сына и наследника семейного бизнеса Хэррисонов. В этой связи он начал поиски приемлемой для себя супруги.

С Долорес де Сото он познакомился на танцах в соседнем, похожем на его собственный, доме, также расположенном на Ноб-хилле. Кружась с ней в вальсе и сжимая тонкую талию девушки, он меньше всего думал о ее темно-синих глазах, развевающихся белых юбках и о прочих глупостях, зато прекрасно отдавал себе отчет в том, что де Сото были потомками настоящих испанских аристократов, а их семейство славилось красивыми, породистыми сыновьями. Гормен, сын странствующего торговца и шлюхи, в не меньшей степени, чем произвести на свет сына, желал обрести устойчивые связи в высшем обществе. И то и другое было для него равно важно. Он знал, что в прошлом семья де Сото владела огромными латифундиями, насчитывавшими много тысяч акров первосортной земли, но со временем, из-за дурного ведения хозяйства, наследство испанских грандов пришло в упадок и сократилось до небольшого ранчо в долине Сонома. Но хотя у них и не было денег, в том смысле как понимал деньги Гормен, зато их родословное древо уходило корнями в глубь веков, вплоть до времен Изабеллы Испанской.

Гормен предложил отцу Долорес встретиться и побеседовать. Договоренность довольно быстро была достигнута, и высокие стороны подписали брачный контракт. По договору, де Сото оставляли ранчо в приданое за Долорес, а сами переселялись в Мексику, откуда были родом, получив за это от Гормена весьма крупную компенсацию. Долорес же через несколько недель уже направлялась к собору Святой девы Марии в качестве невесты Гормена Хэррисона в окружении трехсот тщательно подобранных гостей, которые потом приняли участие в свадебных торжествах. Таким образом, Долорес превращалась в нераздельную собственность своего мужа, который мог распоряжаться ею по собственному усмотрению, а также становилась своего рода сосудом для вынашивания наследника славного семейства Хэррисонов. Кроме того, ей следовало демонстрировать себя обществу и появляться вместе с мужем на людях в тех случаях, когда, согласно общественному мнению, присутствие жены считалось необходимым.

Долорес знала, зачем Гормен на ней женился, и поэтому вздохнула с облегчением, когда поняла, что забеременела. Гормен пригласил лучшего в Сан-Франциско врача, чтобы тот осмотрел ее, и трясся над ее здоровьем, как курица над яйцом. Но она день ото дня слабела и слабела, ее глаза стали похожи на два больших голубых бассейна и резко выделялись на бледном лице, волосы же потеряли свой первозданный блеск. Гормен решил, что климат Сан-Франциско и частые туманы вредны для здоровья беременной женщины, и отправил ее на север, на семейное ранчо, где и оставил на попечении сиделки. Он специально купил в Джерси особых породистых коров, чтобы у жены всегда были свежие сливки и молоко. Лучший мясник города ежедневно отсылал на ранчо, предварительно пересыпав битым льдом, отборные куски лучшей вырезки. Гормен также нанял искусного повара, чтобы тот следил за диетой Долорес и готовил ей пищу.

Долорес едва исполнилось девятнадцать лет, и она чувствовала себя чем-то вроде жирного тельца, предназначенного для заклания. Она получила хорошее воспитание, говорила тихим, нежным голосом, была застенчива и более всего боялась холодности мужа и его гнева. Она делала все, чтобы ублажить его. Ради него она стала носить шиньон, одеваться, как положено замужней даме из общества – неброско, но дорого, она улыбалась, как положено, находясь всегда слева от своего господина, когда они присутствовали на семейных обедах или посещали городские торжества. Ведь он хотел, чтобы она вела себя именно так. Тем не менее, она догадывалась, что судьба его любимых собак – Грейт Дейн, Конга и Принца – волнует его куда больше, чем ее собственная.

Когда она уже была на седьмом месяце, Гормен вернул ее назад в Сан-Франциско, обеспокоенный тем, что ребенок может появиться на свет раньше, чем положено, и Долорес, поправившаяся и поздоровевшая, поселилась во вновь обставленных комнатах на первом этаже: Гормен не хотел, чтобы жена напрягалась, поднимаясь по лестнице. Ей не разрешалось также вставать с постели раньше полудня, затем она совершала неспешную прогулку на экипаже. Долорес умирала от скуки и от ужаса, что вдруг столь ожидаемый мужем сын не родится.

На свете не существовало ни одного человека, кому бы она могла раскрыть душу, – ее мать умерла, а сестер у нее не было. Отец и братья, благодаря брачному договору, подписанному с Горменом, прикупили себе большое поместье на озере Чапала в Мексике, и теперь, можно сказать, их она тоже лишилась, а друзья как-то сами собой растаяли после брака. Тоска давила на нее, словно тяжелое пыльное одеяло, временами Долорес даже желала, чтобы ее ребенок никогда не родился. По отношению к этому будущему существу она не испытывала никаких эмоций, хотя и носила его под сердцем. Если на свет появится мальчик, она сразу потеряет его – он будет сыном одного только Гормена, если девочка – муж навсегда возненавидит ее за это. В обоих случаях она проигрывала.

Когда у Долорес наконец начались схватки в дождливый сентябрьский вечер, Гормена вызвали из клуба «Пасифик», где он обедал с друзьями значительно чаще, чем дома с женой. Его голос дрожал от возбуждения, он успокаивал Долорес, говорил, что все пройдет удачно, что рядом, на расстоянии вытянутой руки, лучшие доктора, целых три, а когда все закончится, он купит ей яхту, еще больше, чем «Северная звезда» Вандербильта. Весной же, когда она окрепнет, а ребенок подрастет настолько, что его можно будет оставить на нянек, они отправятся в Европу. Он обещал, что завалит ее платьями и мехами из Парижа, закажет алмазную диадему у королевских ювелиров в Лондоне, подарит дворец в Венеции, – короче говоря, все, что она захочет. Но глаза Гормена смотрели жестко, словно говоря: «Все это произойдет, разумеется, когда я получу от тебя сына».

Роды продолжались тридцать шесть долгих часов, а когда ребенок родился, врачи посмотрели друг на друга и мрачно покачали головами. Было решено, что самый пожилой и уважаемый из них пойдет и расскажет о родах мужу.

– Боюсь, что на свет появилась девочка, сэр, – едва слышно прошептал седой доктор, избегая смотреть Гормену в глаза. Пожалуй, впервые за свою практику ему пришлось извиняться перед отцом за рождение ребенка.

Гормен промолчал. Он подошел к окну и, не говоря ни слова, уставился на дом Марка Хопкинса, расположившийся напротив.

Через некоторое время он произнес:

– Сколько времени нужно ждать?..

Помня о разговоре между Горменом и его женой о поездке в Европу, доктор Венсон переспросил:

– Вы хотите сказать, сколько времени необходимо подождать, прежде чем ваша супруга будет в состоянии отправиться в путешествие?

– Нет, идиот, – взревел Гормен, отходя от окна и всей своей массой нависая над врачом. – Я спрашиваю, сколько надо ждать до того, пока она будет в состоянии забеременеть снова?

Старый врач пристально взглянул на миллионера.

– Мистер Хэррисон, – проговорил он ледяным тоном, – ваша супруга только что дала жизнь ребенку. И хотя вы не справились о ее самочувствии, хочу сообщить вам, что она истощена и страдает от болей. Смею вас уверить, что ваша супруга еще очень молода, поэтому не сомневаюсь, что весьма скоро она сможет подарить вам столь ожидаемого вами сына. Пока же советую вам слегка успокоить нервы и вести себя с женой помягче. Гормен пожал плечами:

– Извините, доктор, я погорячился. Вы не представляете, как важно для меня иметь сына.

– А также, – поклонился врач, – надеюсь, и дочь.

Гормен так и не пришел навестить жену, и Долорес хотелось одного – умереть. Молоко у нее пропало, и пришлось срочно искать кормилицу. Когда ребенка принесли показать матери, она отвернулась лицом к стене – девочка олицетворяла для нее крах всей ее жизни.

Спустя три дня Гормен наконец постучал в дверь ее спальни. Он не принес с собой ни подарка, ни цветов – просто подошел к кровати, где лежала Долорес, и холодно посмотрел на нее сверху вниз.

– Ты довольно бледна, – подытожил он свои наблюдения, – но думаю, что уже достаточно оправилась и через некоторое время тебе следует вернуться на ранчо. Там ты сможешь восстановить силы.

Она нервно перебирала пальцами край тонкой батистовой простыни. Что ей оставалось делать? Долорес молча кивнула в ответ, выражая согласие.

Гормен продолжал:

– Наши семьи всегда славились прекрасными сыновьями. То, что случилось с тобой сейчас, на столько важно. Следующий ребенок обязательно будет мальчиком.

Долорес тихо спросила:

– Хочешь взглянуть на нее?

Гормен едва удостоил взглядом нежно-розовый сверток, который ему с готовностью протянула одна из сиделок.

– Я хотела бы назвать ее Франческой, – сказала Долорес, – в честь моей матери. В том случае, разумеется, если у тебя нет желания назвать девочку именем своей мамы, – торопливо закончила она.

– Франческа – хорошее имя, – бросил ее муж, направляясь к выходу, – но я настаиваю, чтобы обряд крещения проводился у нас дома.

Долорес опять с готовностью кивнула. Она слишком хорошо понимала, что повода устраивать большие празднества нет. Кроме того, она ясно сознавала, что ее положение в доме Гормена будет зависеть только от одного, способна или не способна она подарить ему сына. А Гормен слыл весьма нетерпеливым человеком.

Гормен отправил жену и дочь на ранчо и еще раз проконсультировался у врача – доктор Венсон был отлучен от дома, и Гормен беседовал с другим, – сколько времени должно пройти, прежде чем его жена будет в состоянии возобновить супружеские отношения. Он постарался учесть все обстоятельства, в том числе и хрупкое здоровье Долорес. Гормен ни разу не навестил жену и дочь на ранчо, где они пробыли шесть месяцев, – ровно столько, сколько потребовал врач. Но в тот самый день, когда истек указанный срок, Гормен велел Долорес срочно возвращаться в Сан-Франциско.

Долорес с сожалением оглянулась на исчезавшее вдалеке ранчо, когда их экипажи двинулись в обратный путь. Она снова покидала свое родовое гнездо, затерянное в зеленых горах, обнесенное простым деревянным забором и обсаженное пирамидальными тополями. Этот простой, грубо сработанный из дерева дом был ей куда более родным, чем роскошная усадьба Гормена на Ноб-Хилле. Кричащей роскоши жилища в Сан-Франциско она предпочитала близость природы и естественные условия жизни. Кроме того, здесь она не испытывала мучительного, изматывающего страху, который вселяло в нее ежедневное общение с мужем, на время в ее душе воцарился мир, и она смогла наконец поближе узнать свою дочурку.

На свежем воздухе Франческа ожила, поправилась и в шесть месяцев выглядела розовощеким, крепким ребенком со светлыми волосами, доставшимися ей от отца, и голубыми, цвета сапфира, глазами матери. Эти глазки на ранчо постоянно светились довольством и радостью. Долорес до смерти не хотелось возвращаться в огромный, душный дворец, построенный Ллойдом Хэррисоном. Она бы с удовольствием осталась на ранчо навсегда. Самое же главное – она ясно сознавала, зачем ее присутствие так срочно понадобилось хозяину дома на Ноб-Хилле.

По возвращении Фрэнси отвели детскую на третьем этаже – довольно далеко от апартаментов родителей. Долорес же заняла свое законное место жены – она находилась рядом с мужем, когда того требовали светские обязанности и приличия, а также в его постели – по ночам.

Когда Гормен проводил время в своем банке, или обедал с друзьями в клубе «Пасифик», или отсутствовал по какой-либо другой причине, Долорес занималась с дочерью. Та по-прежнему чувствовала себя отлично, и Долорес надеялась, что ее любовь и привязанность к малышке заменят девочке недостаток внимания со стороны отца.

Детскую, где обитала Фрэнси, Гормен первоначально предназначал для сына и наследника. Помещение было светлым и просторным, полы, покрытые веселыми голубыми коврами, и стены, отделанные белым, создавали хорошее настроение, из окон открывался прекрасный вид, а белые тюлевые шторы легко пропускали свет и воздух. Каждый день Фрэнси в сопровождении дородной сиделки в форме отправлялись на прогулку в колясочке, специально выписанной по такому случаю из Лондона.

Долорес знала, что Гормен не любит ее, хотя и вел он себя по отношению к ней уважительно, по крайней мере, на людях. Но теперь она не ощущала одиночества, ведь у нее подрастала Фрэнси. Однако прошло еще шесть месяцев, но, несмотря на еженощную близость с мужем, она так и не могла сообщить ему, что беременна. Долорес догадывалась, что тот начал терять терпение. Прошел год, и он повез жену к лучшему специалисту в Нью-Йорк, который, осмотрев ее, заявил, что она истощена.

– Вы слишком уж стараетесь, – сказал он Гормену, – забудьте на время о детопроизводстве и положитесь на природу. Развлекайте супругу, уделяйте ей побольше душевного тепла, пусть она наконец расслабится…

Гормен некоторое время раздумывал над словами медицинского светила, после чего дал телеграммы в свой банк и прочие учреждения Хэррисонов, сообщив, что будет отсутствовать в течение некоторого времени. Затем он забронировал каюты для новобрачных на корабле «Америка» и дал знать Долорес, что они отправляются в Европу.

Он был уверен, что романтическое путешествие настроит Долорес на нужный лад и та, в конце концов, выполнит возложенную на нее миссию. Они пересекли Атлантику, побывали в Париже, Лондоне, Риме и Венеции, но через восемь месяцев странствий Гормен понял, что его надежды не оправдались. Дела настоятельно требовали его присутствия в Сан-Франциско, а Долорес так и не забеременела. Но вот на обратном пути чудо свершилось. Долорес сразу поняла, что с ней произошло, – сыграла роль интуиция, столь развитая у всякой женщины, – но она ничего не сказала мужу, пока окончательно не уверилась. Торжественная новость грянула на Гормена, подобно грому, несколько недель спустя после возвращения в Сан-Франциско, когда Долорес завтракала вместе с мужем.

Выслушав жену, Гормен уставился на нее, едва не открыв рот, а его заросшее бородой лицо даже порозовело от удивления и удовольствия.

– Ты уверена? – с нетерпением переспросил он. Она стыдливо кивнула:

– Абсолютно. Я даже успела побывать у доктора Венсона, и он подтвердил.

– Ты себя нормально чувствуешь? У тебя все в порядке? Она вздохнула, встретившись взглядом с его требовательными светло-голубыми глазами:

– Все в полном порядке, Гормен. Я лишь молю Бога, чтобы на этот раз родился мальчик, которого ты так ждешь.

– Уверен, что так и будет, – сказал Гормен, который ни секунды не сомневался, что судьба не посмеет сдать ему дурные карты во второй раз.

Фрэнси и Долорес снова отправились на ранчо еще на шесть месяцев благословенного одиночества и тишины, но время пролетело слишком быстро, и располневшая, словно холеная кошка, Долорес снова была водворена в свои апартаменты на первом этаже, а Фрэнси отправилась в ссылку в детскую на третий этаж.

За кукольной красивостью трехлетней Фрэнси скрывался весьма острый ум. Когда они укрывались от всего мира на ранчо, Долорес заставила ее выучить алфавит, и теперь, сидя в детской и скучая, девочка самостоятельно научилась складывать буквы и даже читать отдельные слова в детских книжках. Она могла считать до десяти и умела завязывать собственные ботинки, хотя не всегда надевала их как следует, и путала, где левый, а где правый. Ее глаза приобрели глубокий голубой цвет, лицо вытянулось в очаровательный мягкий овал, а светлые волосы няньки заплетали в толстые косички и укладывали вокруг головы. Впрочем, ее отец виделся с девочкой всего раз в день – в шесть часов вечера, когда горничная Клара отводила Фрэнси к нему, чтобы та пожелала папочке спокойной ночи.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю