355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Клещенко » Наследники Фауста » Текст книги (страница 1)
Наследники Фауста
  • Текст добавлен: 11 октября 2016, 22:57

Текст книги "Наследники Фауста"


Автор книги: Елена Клещенко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц)

Клещенко Елена
НАСЛЕДНИКИ ФАУСТА

Часть 1. МАРИЯ

Мне дали ночь проплакать с нею,

А утром отняли, злодеи,

И говорят, – мои дела,

Сама-де в лес ее снесла…

И.-В.Гете. Фауст (перевод Б.Пастернака).


Глава 1.

Доброй девице не следует слишком долго спать поутру. Виной, несомненно, моя нечистая кровь: размышления, приходящие вечером, текут столь складно, что гонят усталость, летом же светает рано, и оттого сон короток. Впрочем, лето лучше зимы. Когда солнце покидает знак Близнецов, все сущее на земле засыпает поздно и просыпается до колоколов, и меня тоже не мучила сонливость.

Наряд мой прост – не из многого приходится выбирать. Чулки, заштопанные вчера, проживут еще неделю, платье чисто, фартук… фартук есть фартук. Сбегав к колодцу по воду, водой же и запила краюху хлеба. Тут бы и уйти, но день начался несчастливо.

Не успела я выйти в сени, на лестничке послышались шаги. Благодетельница спускалась из спальни. То ли ночь была нехороша, то ли кошка разбудила не в пору, но мое пожелание доброго утра осталось без ответа. Я скромно смотрела в пол, на чисто подметенные доски. Я и не глядя наизусть знала ее лицо, худое и обрюзглое вместе. Глаза у тетушки Лизбет отекали так, что казались треугольными под складками век. Корни гладко причесанных волос ровно на палец виднелись из-под чепца.

Да, я принесла воды. И дров, чтобы Амальхен не надрываться. И крыльцо обмела. Я не спрашивала, могу ли я идти.

– Притащишь под фартуком, к порогу моему не подойдешь, – привычно сказала благодетельница.

– Господин Майер – порядочный человек, тетушка Лизбет, – привычно сказала я, не поднимая взгляда.

– Что такое «порядочный человек»? Я тебя знаю, вот оно как. Тебя, потаскушкину дочь. От гулящей… Стой и слушай! (Я и не думала двигаться с места или перебивать.) От гулящей не родится честная, а только и родится такая беспутная, как ты. Грех познается по плодам, которые он приносит. Монастырь будет лучшим исходом для тебя…

Я стояла и слушала, опустив глаза. Брань меня не огорчала, я скорей испугалась бы ласковых ноток в голосе тетушки Лизбет. Ничего нового не было в том, что я дитя мерзкого блуда, обременившее честную женщину тяжкими заботами. Этому тезису, давно доказанному, было столько же лет, сколько мне, – двадцать три. Вдобавок десять последних лет я была шлюхой во всех моих помыслах, и семь лет – безобразным никчемным уродом, не привлекающим порядочных мужчин, и четыре года из них – будущей монахиней, которой, может быть, к старости удастся отмолить у Господа грех своего появления на свет…

То-то подивились бы ученые богословы хитроумным оправданиям монашества, звучавшим из уст купеческой вдовы! Безбрачие, конечно, ведет ко греху, но для девицы, неспособной ни вступить в брак, ни самой соблюсти чистоту, нужны надсмотрщики, она же, Лизбет, и так уже изнурена непосильными трудами по воспитанию и прокорму… Я помнила мою благодетельницу примерной католичкой, исправно ходящей к мессе. Теперь, однако, обо всем этом не смела вспомнить не только я, но даже соседки. Почтенная вдова была приверженкой истинной веры, и тот грязный клеветник, кто подвергает это сомнению! Полагаю, впрочем, что она не спешила отсылать меня в монастырь не из-за памфлетов доктора Лютера против монашества, но по вполне земным причинам. Я помогала служанке (сиречь была второй служанкой) и еще приносила в дом по шесть геллеров за поденную работу. Да и кого бы бранила почтенная вдова, не будь меня? Амальхен скажи слово, она ответит десятью…

– На то ваша воля, тетушка Лизбет.

– Да, ты в моей воле! Бог так судил. А знаешь ли ты, что это значит?…

Следовало бы как-нибудь возразить, дать ее желчи излиться. Ведь нет страшней у меня подлости, чем быть ни в чем не виновной, всем довольной и ни о чем не просить. Но я сказала себе, что сделаю это завтра. Нынче она такая злобная, что может и запереть, а пропускать день у господина Майера мне совсем не хотелось.

– …Ну что же ты встала здесь, как соляной столп? Думаешь, шесть геллеров сами к тебе прилетят?! Пошевеливайся!

– Да, тетушка Лизбет.

Вот оно, мое счастье. Я чинно вышла во двор, а там пустилась бегом, благо улица, почти сплошь залитая длинными тенями домов, была еще безлюдна. Солнце, алое и холодное, будто ягодный сок, медленно разгоралось.

Наш университет не принадлежал к числу знаменитых, не был славен ни стариной обычаев, ни новизной блестящей мудрости. Он был старше меня всего-то лет на десять, да и возник далече от истинных центров просвещения, у восточной границы бранденбургских земель. Потому не стоит удивляться, что пиитику школярам, не имеющим степени, преподавал никто иной, как доктор медицины господин Герберт Майер.

Он не был ординарным профессором, предпочитая университетскому жалованью свободу и немногочисленных, но толковых учеников. Всем, однако, было известно, что другого такого знатока античной поэзии в городе не сыскать. Я была слишком мала, чтобы заметить, когда эта чудаческая и даже еретическая склонность стала неотъемлемым признаком подлинной учености. Тем более ничего не ведаю о том, как господин Майер сговорился с деканом и профессорами философского факультета… или это они сговорились с ним? Но, словом, он, будучи, разумеется, также magister in artibus, имел полное право читать лекции по пиитике. И он читал их в свободное от врачебных трудов время, а также занимался со школярами декламацией. Все это происходило в рабочей комнате господина Майера, ибо в здании университета не всякий день удавалось сыскать свободную аудиторию. Дом же его был по соседству с нашим.

Госпожа Майер меня не любила. Мы редко сталкивались с ней, и всякий раз я приседала как перед императрицей, и всякий раз она потом говорила доктору, что могла бы найти прислугу в десять раз проворней, чем эта тупая тварь, и что за время, которое тупица тратит на смахивание пыли, расторопная девушка успела бы вымыть полы. Доктор отвечал, что распоряжаться домашней прислугой – ее право, но что он не потерпит в своей рабочей комнате дуреху, которая будет топотать башмаками и прыскать в кулак, и тем паче не желает, чтобы любопытная дура входила туда одна в часы его отсутствия. Следовательно, он не видит причин отказываться от Марии, которая движется бесшумно, и к тому же, слава Богу, не отвлекает юношей площадным кокетством, примером коего являются все нанятые ранее… Таким образом, беседа уходила от моей персоны, но любви ко мне в сердце госпожи Майер не прибывало.

Лучи солнца били в высокое окно. Золотая пыль плясала в лучах, не торопясь опускаться на полированное дерево и хитро выдутое стекло, на раскрытые страницы книги. Весь малый сенат во главе с ректором, вероятно, хватил бы удар – этот язычник был еще хуже Овидия. Но господин Майер считал, что без сих стихов ничья латынь не достигнет полного блеска, и это гораздо важнее непристойностей, содержащихся в некоторых строках.

Школяры уже собрались и расселись по своим местам. Мальчишка с кудрявыми русыми волосами читал вслух. Господин Майер слушал, подпершись рукой и кривясь, как от зубной боли.

– Солюс оцидере… эт редире поссунт. Нобис кум семел бревис… люкс… оккизюс эст…

На скамьях откровенно ухмылялись. Похоже, паренек страдал тяжким недугом: умел читать про себя, но не вслух. Бедняга был не в ладах с просодией, и ритм стиха не мог его выручить, ибо уловить таковой он тоже был не в состоянии. Даже из христианского милосердия это нельзя было назвать декламацией.

Неожиданно для самой себя я задохнулась от ярости, ногти вонзила в тряпку. Этот дурень, с запинкой читающий, будет бакалавром. О, не прямо сейчас. Год он здесь сидел и еще три или пять просидит, стыд глаза не выест, и в конце концов сдаст он свой экзамен. Чего доброго, станет и магистром. Будь он так же плох в диалектике и математике – все сдаст, до Страшного Суда времени достанет! А я – поломойка, полагающая за великую удачу саму возможность внимать его косноязычному бормотанию. А меж тем, будь я на его месте, мне не было бы нужды заглядывать в книгу, я декламировала бы наизусть, и уж верно, не спутала бы «солес» и «солюс»…

– Достаточно. – Видно, господин Майер тоже не мог более терпеть.

Школяр направился к своему месту. Он вспотел и раскраснелся – не от стыда, но единственно от чрезмерных усилий. Насмешки его не огорчили, мальчишеские губы весело улыбались. Встретившись со мной взглядом, он тут же всем лицом изобразил шутовской восторг и тихонько присвистнул на два тона. Господи, помоги мне и укроти мою ненависть…

– Генрих, – сказал доктор.

– Да, господин, – с подобострастной торопливостью отозвался школяр; его сосед хихикнул. Доктор не произнес более ничего: дескать, сам знаешь, за что тебя следует выругать. Так его.

Я вышла, якобы вытряхнуть тряпку, и взбежала по узкой лесенке в чулан. Разес, неверными именуемый Ар-Рази, был уже раскрыт, и перо, заложенное справа, отмечало сегодняшний урок.

Глава 2.

В тот год, будто мало было крестьянских мятежей, распространились еще слухи о поветрии. Одни говорили, что Божья кара направлена против смердов, изнахалившихся и забывших заповеди, другие – что она знаменует конец проклятых папистов и турок, чей бог – сатана, третьи – что наконец-то будет положен предел всему этому окаянному миру, погрязшему во грехе… По молодости лет лучше всего я восприняла и запомнила страх, охвативший город.

То-то, наверное, была забавна маленькая девочка в заплатанном платьице, когда она догнала на улице господина Майера, забежала вперед и, приподнимаясь на носках, тоненько спросила:

– Господин ученый! Это правда, что чума приходит за детьми блуда?

Вопрос этот третий день мучил меня.

Он наклонился, чтобы получше разглядеть странное дитя. Трепеща от собственной смелости, я слушала его серьезный, рассудительный голос.

– Разумеется, нет. Чума – это дьявольский ветер, который дует равно на всех. Это наказание для злых и испытание для праведных. – Вид у него был усталый, на щеках отрастала борода. Мне он казался взрослым и чуть ли не старым, но теперь-то я понимаю, что ему, бакалавру медицины, не было тогда и тридцати. – Кто научил тебя той глупости, маленькая птичка?

– Тетушка Лизбет сказала, что чума придет за мной, – полушепотом произнеся эти слова, я поняла, что сейчас заплачу. – И положит в яму…

Господин Майер еще ниже наклонился ко мне, разомкнул и снова сжал губы, будто удерживая готовое вырваться слово, а потом погладил меня по голове и сказал так:

– Не бойся, птичка, чума за тобой не придет. А если ты и заболеешь, я тебя вылечу. Поняла?

Если бы годом позже маленькую Марихен спросили, кто наместник Бога на земле, она без запинки ответила бы: конечно, господин Майер! Вернее, не ответила бы ничего. У меня уже было довольно ума, чтобы ни с кем не делиться своими мыслями. Да и католический катехизис уходил в прошлое.

Бакалавр медицины запомнил соседскую сиротку, которую приемная мать пугала чумой, будто закоренелую грешницу. Однажды, сидя под раскидистой липой во дворе, он вновь увидел меня и позвал. Я подошла со всей моей робостью и благоговением. Он улыбнулся мне, спросил об имени и летах, и рада ли я, что в стране мир и чумы больше нет. Потом взял со скамьи немецкую отпечатанную Библию, раскрыл ее и сказал: «Здесь простыми словами изложена премудрость Божья. Хочешь научиться читать?»

Я хотела. Больше всего на свете я хотела понравиться господину, который считал, что чума забирает всех, а не только детей блуда. Я мечтала заслужить его похвалу, и мне это удалось. Сейчас уже не вспомнить, скоро ли я ухватила, в чем суть: как черные узорчатые линии разбираются на отдельные знаки и вновь собираются в слова – но, верно, много скорее, чем ждал господин Майер. «В начале было слово…» Окрыленная, очарованная его радостью и открывшимся мне чудом, я подбирала букву к букве, выпевая вполголоса все новые и новые слова…

Тетушка Лизбет разгневалась, увидев меня, закричала, чтобы я, негодная, сейчас же шла чистить медный таз, а не то… Но господин Майер встал со скамьи, оглядел тетушку с чепца до башмаков, поднял к груди Библию, заложенную пальцем, и сказал:

– Итак, вы не хотите, чтобы дитя узнавало слово Божье.

Отводя глаза от ледяных глаз бакалавра и тисненого креста на коричневом переплете, тетушка принялась говорить, что всему свое время, что на воскресной проповеди… «Я ни разу не видел девочку на проповеди, – холодно заметил господин Майер. – Если вы запрещаете ей, то, верно, у вас есть особые причины…» Кто помнит, как новая вера впервые схлестнулась со старой, поймет сокровенный смысл этой фразы и тетушкино смущение. Заливаясь багрянцем, она сердито сказала, что девочка слишком мала; в ответ получила стих из Евангелия о Христе и детях… и отступилась.

Ночью я бредила буквами и словами, а назавтра дождаться не могла господина Майера с книгой. Он пришел и назвал меня «чудесное дитя», когда оказалось, что я не забыла выученного накануне. Потом уроки стали повторяться почти ежедневно. Тетушка больше не рисковала спорить с ученым человеком о детях и слове Божьем, и только в списке моих пороков первой стала гордыня, опередив даже лень.

Солгу, если скажу, что мы читали только священные книги. Учитель был бакалавром не богословия, а медицины, и готовился стать доктором, а любопытство ученицы было неуемно. Гости господина Майера нечасто обращали свои взоры на щуплую девочку с шитьем на коленях. Беседы велись при мне, и я забывала о своей работе, вслушиваясь в магические звуки латыни, запоминая слова и целые фразы.

Дети нередко мечтают о жизни в далекой стране, где все не так, как дома, а гораздо лучше, и сами они – не малые дети, а герои. Моей далекой страной был латинский язык. Я хотела говорить на этом языке, ибо мне казалось, что его чары могут превратить беспомощную и некрасивую девчонку в некое могущественное создание, сродни всем этим ученым людям и древним поэтам со сказочными именами. Тогда я еще не замечала, что в братстве сем нет женщин…

Господин Майер сперва рассмеялся, когда услышал, что я бормочу под нос не что-нибудь, а пентаметры. «Повтори-ка, повтори!» – весело сказал он, задирая брови. Покраснев до ушей, я повторила, и учитель перестал смеяться. «Быть может, ты еще и понимаешь, что сие значит?» «Дэум – понимаю, – ответила я. Мне было стыдно. – И ювенис». «Ага, – сказал господин Майер, провел горстью по лицу и воззрился на меня, будто видел впервые. Я ждала приговора. – Ты меня снова удивила, Марихен. Это поразительно. Но все же латынь так не учат. Основа всего есть грамматика. И я, пожалуй рискну поставить подобный опыт. Отказ был бы преступлением». Вот так я впервые взяла в руки Доната и «Doctrinale». Другие учебники в те времена еще не достигли наших краев.

Так было, пока мне не сравнялось четырнадцать. Нелегкий то был год. Люди вокруг стали как-то отвратительно изменяться, и я даже с тоской вспоминала о детских страхах, оказавшихся пустяками перед теперешней склонностью всего живого обнажать гнилое зловонное нутро. Благодетельница теперь обвиняла меня в чем-то уж вовсе непонятном и страшном, и к ней стали приходить двое новых гостей, господин Ханнеле и господин Шульц. Обоих я боялась, хоть еще не совсем понимала, в чем тут дело. Не будь тетушка Лизбет так жадна, не мечтай она сбыть меня с рук без приданого, в тот год ее замысел мог увенчаться успехом. Это потом я выучилась, не выходя из границ девической скромности, поступать и держаться так, что ни единого разумного купца или ремесленника не прельстили бы и горы золота, данные за меня. Но четырнадцати лет отроду я была беззащитным испуганным ребенком. Ибо прекрасные героини Овидия – это одно, а замужество в нашем городе – совсем, совсем другое…

Тогда же произошло вот что. Однажды господин Майер, закончив урок, вздохнул и сказал, что скоро не сможет больше учить меня. «Нет-нет, не пугайся, дитя, ничего плохого не случилось. Просто ты выросла большая и, как бы тебе сказать, стала почти невеста. Ребенком ты могла приходить ко мне, но теперь твоя почтенная тетушка… а также моя супруга… Видишь ли, мы не сможем объяснить…» Он увидел мое лицо, оборвал свою речь и полуотвернулся, стиснув губы. Я стояла перед ним молча, не смея даже спросить, когда наступит это страшное «скоро».

«Ты не простое дитя, Мария, – наконец сказал учитель, снова вздохнув. – Цепкость твоей памяти меня пугает, а твои успехи в латыни заставляют думать, Господи прости меня, о чужой душе, говорящей твоими устами. Ты читаешь «Метафизику» Аристотеля с таким увлечением, будто это роман. Ты читаешь Боэция и весело смеешься. Ты, в твои годы, уже одолела Иоанна Сакробоско и афоризмы Гиппократа. Ты по памяти декламируешь Парацельса. Я не говорю о поэтах… Но, Мария, ведь ты девушка. Тебе надо будет выйти замуж за какого-нибудь хорошего человека. Стать женой, произвести на свет ребенка… Подумай, ведь замужняя госпожа не может бегать в гости к соседу, чтобы читать с ним книжки?» Я не улыбнулась в ответ. Мир был ужасен, Господь меня оставил и не давал мне смерти. «Я вижу, тебе это совсем не по сердцу. Говоря по правде, мне тоже… – сказал господин Майер. – Ну хорошо. Иди теперь и не плачь. Я подумаю, как нам быть».

Двумя днями позже он сам явился в дом к моей благодетельнице и сказал ей, что ему опротивели пыль и грязь, которую школяры приносят в его рабочую комнату, что служанки, нанятые женой, мешают занятиям, и что помощь маленькой Марии ему чрезвычайно кстати. Он понимает, говорил он далее, как неловко просить о столь низменной работе девицу из хорошего дома, воспитанницу почтенной женщины, и потому умоляет госпожу Хондорф позволить Марихен впредь принимать от него небольшое вознаграждение, соответствующее ее трудам. Он клянется своей честью, что никто не сможет сказать о девушке плохого, ибо она будет приходить в часы лекций и ни он и никто другой не останется с ней наедине… Словом, все это было как нельзя более вовремя. Тетушка Лизбет непременно запретила бы мне, девице на выданье, ходить к соседу, но теперь победила жадность.

Уважающие себя ученики платят лектору. Мой учитель сам платил за то, чтобы заниматься со мной.

– Я виноват, Мария. Мне не следовало тебя учить.

– Но почему, господин?

– Ты девушка, Марихен. Девушки не должны заниматься науками, Бог дал им другое предназначение. Я же побудил тебя свернуть с пути.

– Простите, что напоминаю об этом, господин, но разве вы сами не называли мои скромные способности Божьим даром?

– Я не знаю, Мария. Я ничего не знаю. Говорят, что у каждого бывает лишь один ученик, и мой пришел ко мне в сером платьице и с косами за спиной. Так мне казалось. Но, возможно, это было искушение… Прошу тебя, не смотри на меня так. Ты легко могла бы сравниться с лучшими из моих студентов, и это тем более поразительно, принимая во внимание, как мало времени ты отдаешь занятиям… но, Мария, ты – девушка! При всех твоих способностях ты никогда не станешь даже бакалавром. Женщине грешно стремиться к учености.

– Разве один и тот же поступок может быть греховным для одного и добродетельным – для другого? Почему я принуждена заниматься втайне тем, за что юноши получает похвалы и ученую степень?

– Ты ошибаешься, дитя мое. Мы оба с тобой не богословы, но пойми, что формальная логика тут не поможет. Есть много поступков, которые сами по себе не бывают хорошими или дурными. Ну вот, к примеру, отказ дать денег может быть сочтен бережливостью или скупостью, в зависимости от чувств, которыми он продиктован, и последствий, которые он влечет за собой. Или, прости мне нескромность примера, – любовь к женщине ее мужа почтенна, а чужого человека – преступна. Отделяя внешность поступка от его сути, мы рискуем впасть в пустословие.

– Я поняла. Я не обвенчана с мудростью. Должно быть, я повторяю грех моей матери.

– Ты разрываешь мне сердце.

Глава 3.

– Мария! Эй, Марихен!

Я обернулась. Кетхен, судомойка в доме Майеров, стояла на черном крыльце и манила меня рукой. Кетхен была добрая девушка. В отличие от многих и многих, она никогда не выказывала пренебрежения ко мне, не спрашивала, почему это я называю госпожу Хондорф тетушкой, раз я ей вовсе не родная. Мы с Кетхен не то чтобы дружили, но ладили. Молоденькая девчушка, с большим улыбчивым ртом, с веснушками, которые во всякое время года украшали носик и лоб, с огромными серыми глазами, она и сердилась-то так, что весело было на нее смотреть. Но сердилась редко: в самый хлопотный день весело шуровала тряпкой, весело гремела тарелками и весело распевала, как наденет бархатное платье, а любимый подарит ей кольцо. Сейчас она таращила глаза до того широко, что не было никаких сомнений: есть потрясающее известие.

– Наша сейчас к твоей пошла! – значительно и тихо сообщила Кетхен, когда я подошла поближе. – Зачем бы это она, не знаешь?

Госпожа Майер решила навестить мою благодетельницу. Докторша – вдову купца? И впрямь, к чему бы это? Ой, не к хорошему…

– Не знаю. Меня бранить, наверное.

– За что?

– Они вдвоем придумают. – Мне было не до веселья, но Кетхен прыснула в ладонь.

– Ой, ты всегда как скажешь!… Ну ничего, не горюй. Подумаешь, поругает, глупости это все. Приходи вечером к колодцу. Придешь?

– Приду, если отпустит. Прощай пока.

От радости, принесенной часом за книгой, не осталось следов. Рано или поздно это должно было случиться, но зачем так скоро, Господи? Зачем сегодня?

Дома я в самом деле застала госпожу Майер. Не хочу сказать, что я удостоилась чести ее лицезреть, но слышала вполне отчетливо. Звонкий, как колокольчик, голосок госпожи докторши без труда пронзал тонкую стену:

– …Сказать по чести, я не понимаю, к чему нужна эта странная служба. Мы держим достаточно служанок.

– Таково было желание вашего супруга, – почтительно, но вместе с тем ядовито отвечала благодетельница.

– Мой муж, к моей величайшей досаде, не слишком сведущ в земных делах. Для работы, на которую он нанял вашу племянницу, в доме хватило бы рук. Конечно, мне не жалко этих грошей для девочки, но я удивляюсь вам! Что побудило вас отдать бедняжку в чужой дом? Быть может, нужда?

– Благодарю вас, госпожа моя, мы не терпим нужды. Но вам, вероятно, известны слова о том, что труд возвышает дух и укрепляет веру. Я не возьму греха на душу и не стану развращать праздностью дитя, порученное мне Господом.

– Труд! Весь этот труд состоит в том, чтобы водить тряпкой, подоткнув подол, да сверкать хитрыми глазками. Повторяю снова, я удивляюсь вашей доброте, почтенная.

– Боже небесный! – Тетушку Лизбет оскорбили дважды, назвав сначала бедной, а потом доброй, и этого она не могла спустить даже госпоже докторше. – Я не могла подумать… Ваш почтенный супруг, да неужели…

– Оставьте в покое доктора Майера, дорогая моя госпожа. Я говорю о студентах, которые приходят к нему.

– Школяры? И что же они, вместо наук занимаются, прости меня Господи, любовными делами? С вашими служанками?!

Я так и видела перед собой редкие брови тетушки, приподнятые в притворном ужасе до самого чепца! Госпоже докторше явно не столь часто приходилось вести дружеские беседы с соседками, но сдаваться она не собиралась.

– Ничего такого нет и быть не может. За своими служанками я присматриваю. Но как я могу поручиться за то, что происходит между смазливым парнем и вашей племянницей после лекции, когда они оба покидают наш дом? Вы понимаете, много ли надо времени для любовного сговора…

– Мария никогда не позволит себе ничего предосудительного, – холодно, отделяя слово от слова, выговорила тетушка. Странно, утром я слышала совсем иное…

– Ах, поймите, я говорю не с тем, чтобы обидеть вас. Я просто беспокоюсь за девочку. За какие-то гроши ей приходится представать перед толпой мужчин, ведь это должно быть тяжело юному стыдливому созданию! Неужели нельзя было найти другую службу?

– Если такая служба найдется, я буду рада. – В голосе тетушки, слава Богу, особой радости не слышалось. – Я весьма благодарна вам, госпожа докторша. Ваше внимание – большая честь для меня и моей приемной дочери.

– Что вы, госпожа моя. Я по мере сил исполняю свой долг, внушенный мне…

Неся башмаки в руках, чтобы стуком шагов не выдать себя, я вышла в сени. Значит, так-то вот, Мария. Теперь все зависит от того, захочет ли тетушка Лизбет поступить наперекор докторше или же в самом деле встревожится, не водит ли воспитанница ее за нос. Боюсь, что меня она ненавидит больше.

Пора ли уже? – спросила я тот темный уголок своего сердца, который умел прозревать беду. Скоро ли придут по мою душу? Ответа не было. Значит, опасность еще не близка. Не сегодня и, пожалуй, не завтра…

– Я боюсь за тебя, Мария. Это чтение урывками не должно продолжаться вечно.

– Но ведь нет ничего другого, господин. Мне стыдно, что я причиняю вам хлопоты, но, ради Бога, если можно оставить все как есть…

– Не говори глупостей. Никаких хлопот нет, но дело не в этом. Несмотря на все наши усилия, ты занимаешься не более часа – двух в день, остальное же время работаешь, как батрачка, и, сверх того, живешь в вечной тревоге. Ты губишь себя.

– Господин, я все выдержу! Клянусь, мне это нетрудно, лишь бы я могла по-прежнему приходить к вам!

– Да – но что будет, если у твоей приемной матери в одночасье переменится настроение?

– Ох… не знаю.

– Это-то и плохо. Я думал, пытался найти для тебя выход… Скажи мне теперь вот о чем. Ты говорила, что не хочешь ни за кого выходить замуж. Ты и сейчас так думаешь?

– И сейчас.

– Нет никого, кто пришелся тебе по сердцу? Никого, о ком бы ты пожалела?

– Не терзайте меня. Я… умру, если это случится.

Это была чистая правда. Замужество из тех, что хотела для меня тетушка Лизбет, отняло бы у меня единственную радость, ничего не давая взамен. Что до любви… Да, один парень, подмастерье или вроде того, на площади в Троицын день был со мной ласков, рассказывал мне, что я милая, что он томится… Одного не сказал: что возьмет в жены. Мне, дурнушке, на танцах не найти жениха, а найду – так тетушка ни за что не согласится, а согласится – через пять лет ласковый мальчишка станет таким же, как Шульц и Ханнеле… И что хорошего в поцелуях, я так и не поняла. Не настолько они чудесны, чтобы ради них губить свою жизнь, да еще, чего доброго, потом оставлять ребенка на чужом крыльце. Верно, во времена Овидия и Катулла все было иначе.

– Ну прости. Я не хотел тебя обидеть. А спрашиваю вот зачем… Только не пугайся сразу. Может быть, не так уж плохо, что тетушка твоя грозится сбыть тебя в монастырь? Видишь ли, коллеги из Кельна когда-то говорили мне, что у католиков даже в женских монастырях есть скриптории и сестры работают в них! Я понимаю, что, может быть, снова толкаю тебя на дурное дело, предлагаю отступиться от истинной веры… Но мне кажется, что более тяжким прегрешением было бы загубить дар, подобный твоему. И с твоим знанием латыни никто не помешает тебе черпать силу в Евангелии, ведь Святая Библия все та же у нас и у католиков… прости меня, Господи, если я неправ… Ну, словом, подумай об этом, Мария. Там наверняка не будет новой медицины, астрономии, но все же это лучше… Не исключено, что ты даже сможешь учить греческий! Впрочем, не буду говорить прежде времени. Я напишу в Кельн и все разузнаю. Поразмысли пока, взвесь как следует. Я сам уже не понимаю, к добру или к худу мне это пришло на ум.

– Спасибо, господин. Я подумаю.

Ближе к вечеру благодетельница ушла в гости, и я тихо выскользнула из дома.

Чужой пес, мохнатый и черный, величиной с овцу, лежал у калитки, глядел на меня, вывалив язык, и мне почудилась насмешка в его красноватых глазах. «Пошел!» Он неторопливо встал, освобождая проход, и снова улегся, не сводя с меня упорного взгляда. В другом расположении духа я, пожалуй, вернулась бы на кухню за корочкой для него. Но сегодня и сейчас – этот пустяковый случай едва ли не переполнил меру моего отчаяния. Я никогда не принадлежала к тем девицам, которые пугаются любой живой твари, кроме другой девицы, и собак никогда не боялась – ну и глупа же я была со своей храбростью. Что, если такая вот бестия не пожелает уступить мне дороги, не послушается окрика, а оскалит зубы? Даже бродячий пес может стать для тебя препятствием и опасностью, Мария; выкинь из головы вздорные мысли о том, будто ты в чем-то превосходишь мужчин…

Бывают такие дни, когда любой помысел и любое, самое незначительное событие ввергают в отчаяние, и ничто не может утешить, но все напоминает о гибели и безысходности. Мне не следовало показываться на глаза тетушке Лизбет, пока не справлюсь с собой, – у благодетельницы был особый нюх на слабость. Лучшим прибежищем для меня в такие часы становился собор.

В эту пору он был безлюден, и под сводами стояли прохладные сумерки. Будь снаружи ослепительное солнце или зимняя утренняя темень – здесь всегда были сумерки. Я и теперь еще помню невытравимый запах ладана и дерева, драгоценное, медленно меркнущее сияние высоких витражей, о которых я думала в детстве, что так выглядит рай; помню дивный покой и безопасность. И здесь, бывало, шептали за спиной, или мне чудился шепот: гляньте, мол, вот она, замаливает материнские грехи. Но сам собор принимал меня, как родной дом принимает дочь. Изображения святых, что стояли в нишах, покинули собор вместе с мессой, еще когда я была маленькой, и я даже не помнила, кто где был. Один лишь деревянный Иисус снова, как пятнадцать, десять, пять лет назад, склонил голову: что с тобой, дитя?

– Господи, помоги мне. Я не в силах больше жить, я несчастна и желаю смерти, Господи, ты несправедлив ко мне! Я не понимаю, за что наказана! Тебе ведомо: я не пеняла на то, что Ты отнял у меня мать и отца, не жаловалась ни на скудость, ни на труды, ни о чем не молила, кроме как о книгах, об учености! Господи, неужели в этом мой грех? Дай мне понять, почему это так, и я отступлюсь! Почему ученая женщина не может быть Твоей дочерью?! Какую заповедь я нарушаю, какие преступаю добродетели? Они говорят – гордыня, но почему, если я не только не удостаиваюсь почестей, но готова признать себя хуже других? Пусть я ущербная, пусть я неспособна быть женой и рожать детей, но разве это уже грех – отказываться от брака? Господи, яви милость, дай, чтобы я поняла, каков должен быть мой путь!… Неужели нет для меня пути, кроме того, каким идут все женщины? Я не выдержу, Господи, пошли мне смирения, дай радости в чем-нибудь другом. Дай, чтобы я забыла радость, которую нахожу в книгах… – тут я залилась слезами, стоя на коленях у распятия, и мне было все равно, смеялся ли кто надо мной. – Зачем Ты позволил мне это узнать, если это запретно?! Ведь я была несмышленным ребенком, про книги ничего не было сказано в Твоих заповедях! Почему эти беспутные двое, которым Ты судил быть моими родителями, не произвели на свет мальчика?! Не все ли равно, кого бросить у чужого порога, а я была бы счастлива! А теперь мне отказано в моем сокровенном желании, и я готова погубить свою душу. За что, Господи?! Вразуми, укажи путь или забери меня отсюда!…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю