Текст книги "Развод. Учись жить без меня (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Глава 28. Леон

Глава 28. Леон

Глава 28. Леон

Когда я увидел новый слив, у меня было одно желание – поехать к Дерезину и размозжить ему лицо о его же мраморный стол.

Вместо этого я сидел в переговорной с двумя своими безопасниками и одним человеком из медийного крыла, который уже десятый раз объяснял мне, почему прямое публичное опровержение сейчас хуже, чем точечные удары по каналам распространения.

– Нам нужно время, – говорил он. – Если вы выйдете с эмоциональной реакцией, это только подогреет сюжет.

– А если я выйду и назову фамилии?

– Тогда будет война не только репутационная, но и уголовная, корпоративная и политическая. Вы уверены, что готовы прямо сейчас снести крышу с этой конструкции?

Я посмотрел на него так, что он сразу заткнулся.

Да, я был готов.

Проблема в том, что под этим завалом может оказаться Мирослава. И ребенок.

Именно это держало меня от того, чтобы разнести все к черту.

Телефон на столе засветился именем Галины.

Я не взял.

Через минуту снова.

Опять.

На третий раз я ответил.

– Что?

– Ты видел? – ее голос дрожал. – Это не я.

Я закрыл глаза.

Даже сейчас первым делом – не “как Мира”, не “что делать”, а “это не я”.

– Я тебя не обвинял.

– Но подумал.

– Да.

Она шумно выдохнула.

– Леон, послушай. Отец уже не контролирует все каналы, там половина людей действует на опережение. Им кажется, что чем быстрее они утопят Мирославу, тем быстрее ты сдашься.

– Я не сдамся.

– Я знаю. И именно поэтому они звереют. Ты не понимаешь, какой он сейчас.

Я резко поднялся из-за стола и подошел к окну.

– А ты не понимаешь, что мне плевать, какой он. Пока это касается только меня – плевать. Как только он лезет к моей жене и ребенку – это его проблема, а не моя.

На том конце повисло молчание.

Потом Галина сказала тихо:

– Ты все равно называешь ее женой.

Мне захотелось швырнуть телефон в стену.

– Потому что она и есть моя жена.

– А я?

Я даже не задумался.

– Ошибка.

Сказал и сам почувствовал, как жестоко это прозвучало.

Но обратно уже не забрал бы.

Потому что это было правдой.

На том конце – прерывистый вдох.

Потом очень тихо:

– Я ведь когда-нибудь за это тебя возненавижу.

– Уже пора, – ответил я и отключился.

Вернувшись к столу, я заметил, как все трое сидящих напротив мужчин старательно делают вид, что ничего не слышали.

И правильно.

Потому что если бы сейчас кто-то из них открыл рот не вовремя, я бы сорвался.

– Продолжаем, – сказал я.

Но через пять минут понял, что бесполезно. Я не слышал ни цифр, ни имен. Только видел перед глазами лицо Мирославы, когда она последний раз сказала мне: “Назад дороги больше нет”.

А потом мне доложили, что Роман снова вышел с ней на связь.

Вот тогда я уже не выдержал.

Набрал его еще раз.

– Ты совсем охерел?

Он засмеялся. Спокойно. Почти лениво.

– И тебе добрый вечер.

– Что ты опять ей пишешь?

– То, что ты должен был сделать первым: приношу полезную информацию, а не обещания вечной любви.

– Я тебя предупреждал.

– А я тебя – нет. Но сейчас предупрежу. Если ты и дальше будешь думать членом, а не головой, у тебя из-под носа уведут не женщину. У тебя уведут ее доверие окончательно.

Я сжал зубы.

– Не лезь в то, чего не понимаешь.

– О, я как раз слишком хорошо понимаю. Ты все еще пытаешься бороться за место рядом с ней через право сильного. А ей сейчас нужен не сильный. Ей нужен безопасный.

Вот эта фраза меня добила.

Потому что он был прав настолько, что хотелось выть.

И именно поэтому я ответил ровно:

– Еще раз подойдешь к ней без согласованного контура – я тебя закопаю.

– Попробуй, – спокойно сказал он. – Только потом не удивляйся, если она встанет между нами не на твою сторону.

И отключился.

Я остался стоять посреди кабинета, глядя в темный экран.

Безопасный.

Черт.

Я всегда думал, что для Мирославы я именно это и был. Опора. Дом. Стена. Мужчина, рядом с которым можно не оглядываться.

А теперь сам стал для нее источником угрозы.

Это было, наверное, самым справедливым и самым невыносимым наказанием за все, что я сделал.

–

Глава 29. Мирослава

Глава 29. Мирослава

Глава 29. Мирослава

К вечеру я вымоталась так, будто разгружала вагоны.

Хотя фактически весь день провела между ноутбуком, телефоном и разговорами. Но, оказывается, моральная война жрет силы не хуже физической. Особенно когда ты беременная, у тебя скачет давление, тянет поясницу, а еще нужно следить, чтобы твои слезы случайно не превратились в чей-то подарок.

Роман прислал то, что обещал.

Файлы пришли архивом. Переписка. Внутренние заметки. Пара голосовых расшифровок. Не весь объем, но более чем достаточно, чтобы волосы у меня на затылке встали дыбом.

В одном из сообщений помощник Дерезина сухо писал:

“Основная цель – эмоционально дестабилизировать объект до родов, чтобы К. был вынужден вернуться в переговорный контур на наших условиях.”

Объект.

Это была я.

Я.

Женщина с ребенком под сердцем.

Не человек. Не жена. Не мать.

Объект.

Я перечитала эту строчку раз десять. И с каждым разом во мне поднималось что-то все темнее. Все холоднее. Все решительнее.

– Вот ублюдки, – выдохнула Людмила за моим плечом.

Вера Ильинична была еще жестче:

– Это уже не грязная сплетня. Это практически признание в целенаправленном психологическом давлении. Если грамотно развернуть, можно очень больно их ткнуть.

Я смотрела в экран и чувствовала, как во рту становится металлически сухо.

– Разворачивайте.

– Мирослава, – осторожно сказала Людмила, – ты уверена? После этого действительно дороги назад не будет.

Я повернулась к ней.

– А какая назад дорога, теть Люд? Куда? В брак, где меня уже продали и перепродали? В любовь, где мою беременность используют как точку давления? В семью, где у мужа другая беременная женщина? Мне уже некуда возвращаться. Только вперед.

Она молча обняла меня за плечи.

Я впервые заметила, как она постарела за последние недели. Словно и моя боль тоже легла на нее морщинами у глаз.

– Девочка моя, – шепнула она. – Только не ожесточайся до конца. Ладно? Не давай им забрать у тебя сердце.

Я закрыла глаза.

Поздно.

Или почти поздно.

Потому что прямо в этот момент в телефоне загорелось новое сообщение от Леона.

Нам нужно поговорить срочно. Не по телефону.

Я долго смотрела на экран.

Потом набрала ответ:

Только если это касается ребенка или новой атаки.

Точки печатались долго.

Потом пришло:

Это касается тебя.

Я едва не рассмеялась.

Конечно.

Все всегда “касается меня”, когда ему срочно нужно влезть обратно в мое пространство.

Я не ответила.

Через минуту – звонок.

Людмила посмотрела вопросительно.

Я взяла трубку и сразу включила громкую.

– Да.

– Спасибо, что хотя бы взяла.

Господи.

Этот голос.

Я даже ненавидела то, как мое тело по-прежнему откликается на его тембр. Как будто внутри все еще жив тот кусок меня, который хочет закрыть глаза, поверить и прижаться к нему лбом.

– Говори.

– Я знаю, что у тебя сейчас часть переписки от Дерезина.

Я выпрямилась.

– Откуда?

– Неважно.

– Еще как важно.

– Мира…

– Нет. Откуда ты знаешь?

Пауза.

А потом он тихо сказал:

– Я слил часть архива Роману сам.

У меня воздух в легких кончился.

– Что?

Людмила тоже ошарашенно уставилась на телефон.

– Я не мог дать это тебе напрямую, – продолжил Леон. – Ты бы не поверила, что я не редактировал, не чистил, не готовил удобную версию. Через него у тебя есть шанс принять это как независимый источник.

Я села.

Потому что ноги просто перестали держать.

– То есть… это ты?

– Частично. Не все, что у него есть, от меня. Но ключевые материалы – да.

Я смотрела в пустоту.

Это было в его стиле. Гениально. Подло. Логично. Эффективно.

Использовать сына врага как безопасный канал к женщине, которая больше тебе не верит.

– Ты совсем больной, – прошептала я.

– Возможно.

– Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

– Понимаю.

– Нет, Леон, не понимаешь! – сорвалась я. – Ты снова играешь в шахматы с моей жизнью! Даже помогая мне, ты все равно не можешь сделать это прямо! Все через схемы, людей, ходы, перекладки!

Он долго молчал.

Потом сказал тихо:

– Потому что прямо ты бы мне не открыла дверь.

Черт бы его побрал.

Потому что это была правда.

Я закрыла глаза.

– И что теперь? Хочешь, чтобы я сказала спасибо?

– Нет.

– Тогда что?

– Чтобы ты использовала это правильно. И не ломала себя о месть быстрее, чем их.

Смех вырвался сам. Хриплый. Злой.

– Поздно переживать за мою душу, Леон. Надо было раньше.

– Я переживаю не поздно. Я переживаю постоянно.

Я выключила звонок.

Потому что еще одна такая фраза – и меня снова качнет туда, куда нельзя.

Но теперь я знала еще одно: даже воюя со мной, он все равно продолжает пытаться спасать меня из-под стола. Исподтишка. Через чужие руки. Через схемы.

И самое страшное в этом было то, что часть меня все еще считала это любовью.

–

Глава 30. Роман

Глава 30. Роман

Глава 30. Роман

Когда Леон позвонил мне третий раз за двое суток, я уже почти ждал, чем это закончится.

Но в этот раз разговор был другим.

Без угроз.

Без рычания.

Даже без его обычного железа в голосе.

– Ты передал ей архив? – спросил он.

– Передал часть.

– Хорошо.

Я приподнял бровь, хотя он этого не видел.

– Неожиданное начало.

– Не обольщайся. Я не собираюсь тебя благодарить.

– А жаль. Мне бы пошло.

Он пропустил мимо.

– Слушай внимательно. После публикации второй волны Дерезин пойдет не только по репутации. Он может попробовать качнуть медицину. Экспертизы, слухи про нестабильность, рекомендации “беречь женщину от стресса”. Если увидишь, что рядом с ней появляются новые врачи не из ее контура – бей тревогу.

Вот тут я уже замолчал серьезно.

– Ты думаешь, они полезут так далеко?

– Думаю, если прижмет – полезут.

Я медленно опустился в кресло.

Перед глазами почему-то встало лицо Мирославы на той веранде. Светлое платье. Усталые глаза. Очень прямая спина. И этот тихий, предельно взрослый взгляд женщины, которой уже некуда отступать.

– Понял, – ответил я.

Снова пауза.

Потом Леон произнес:

– Не делай ей больнее, чем уже есть.

Я даже усмехнулся.

– Это ты мне говоришь?

– Да. Именно я.

– И как ты предлагаешь это выполнить? Вообще не разговаривать с ней? Не смотреть? Не помогать?

– Помогай. Но без грязи.

Я посмотрел в окно.

Интересно.

Очень.

Мужчина, который сам все испачкал, теперь предупреждает другого, чтобы тот не залез в ту же яму.

Либо это остатки совести.

Либо он чувствует опасность сильнее, чем хочет показывать.

– Ты ревнуешь? – спросил я прямо.

Он не ответил сразу.

А потом сказал:

– Да.

Я расхохотался.

Не зло. Скорее от того, насколько абсурдно и честно это прозвучало.

– Ну хоть в этом ты мужчина, а не только стратег.

– Роман.

– Да понял я, понял. Не собираюсь к ней лезть с букетами и утешением в постели.

– Лучше бы вообще не лез.

– Поздно. Ты сам открыл дверь.

Это была жестокая правда.

И он это знал.

– Я не для этого дал тебе доступ, – сказал он уже холоднее.

– Знаю. Только люди – не папки с документами, Леон. Они иногда начинают жить собственной логикой.

Он отключился.

А я остался сидеть, глядя в вечернее стекло офиса, и впервые честно признал: да, он прав в одном. С Мирославой нужно осторожно.

Не потому что она слабая.

А потому что женщина в такой боли – как стекло под давлением. Еще живая, еще красивая, еще целая на вид. Но если тронуть не так – разлетится острыми осколками, и порежет всех вокруг. Включая себя.

Вот только была еще одна правда, которую я пока не собирался произносить даже в своей голове.

Мне уже было не все равно.

Слишком не все равно для человека, который “просто помогает”.

И это могло стать новой проблемой.

Глава 31. Мирослава

Глава 31. Мирослава

Глава 31. Мирослава

Я не спала почти всю ночь.

Лежала на боку, слушала, как в темноте потрескивает дерево дома, как где-то далеко шуршит дождь по крыше, как внизу один раз тихо прошла Людмила – видимо, тоже не спала толком, – и чувствовала себя натянутой струной.

После разговора с Леоном меня колотило по-особенному.

Не от злости даже. Хотя и от нее тоже. А от того мерзкого ощущения, когда человек снова делает что-то значимое для тебя – и ты не можешь решить, благодарить его мысленно или ненавидеть еще сильнее.

Он слил мне часть архива через Романа.

Помог? Да.

Снова сделал это не прямо, а через схему? Тоже да.

И вот в этом весь Леон. Даже любовь у него проходит через контроль, многоходовки и точные ходы. Как будто он не умеет просто подойти, положить в ладонь правду и сказать: “Я облажался. Вот все. Делай со мной что хочешь”.

Нет.

Он и спасает меня, и управляет процессом одновременно.

Я перевернулась на спину и зажмурилась.

Дочь толкнулась под ладонью, и у меня мгновенно смягчилось сердце.

– Тихо, моя хорошая. Мама не будет психовать. Уже не будет.

Но я врала и себе, и ей.

Утром в меня будто вселился холодный двигатель. Я проснулась без нежности, без жалости, без рефлексии. Просто встала и сказала:

– Сегодня отвечаем.

Вера Ильинична, которая как раз пила кофе на кухне, даже не переспросила.

– Через прессу или напрямую?

– И так, и так.

Она коротко кивнула.

– Значит, делаем заявление и готовим пакет на утечку с нужными формулировками. Осталось выбрать степень жесткости.

Людмила тяжело вздохнула.

– Когда вы вдвоем так разговариваете, мне становится страшно.

– Мне тоже, – честно сказала я. – Но поздно.

Мы работали почти весь день.

Я впервые в жизни писала текст, в котором не было ни любви, ни тоски, ни ожидания. Только позиция. Четкая. Ровная. Без визга. Без эмоций. Так, чтобы те, кто привык считать меня красивым фоном в жизни мужчины, наконец поняли: у фона появился голос.

В итоге получилось коротко.

Я заявляла, что видео смонтировано и вырвано из контекста, что распространение лжи о моем психическом состоянии и происхождении моего ребенка будет пресекаться всеми законными способами, а попытки использовать мою беременность в корпоративных конфликтах уже зафиксированы.

И да – отдельной строкой.

“У меня достаточно достоинства, чтобы не комментировать чужие интимные ошибки. Но недостаточно безразличия, чтобы позволить превращать моего ребенка в объект информационного шантажа.”

Когда я перечитала это вслух, в кухне стало тихо.

– Сильно, – наконец сказала Вера Ильинична.

– Слишком? – спросила я.

– Ровно настолько, насколько нужно, чтобы у них скрутило животы.

Я разместила текст в своих соцсетях и отдала согласие на аккуратный слив некоторых формулировок в два крупных закрытых канала, которые уже ждали “позицию жены”.

Жены.

Как странно.

Я ведь уже не чувствовала себя ею по-настоящему. Но пока это слово все еще юридически было моим оружием.

Первые реакции пошли почти сразу.

И на этот раз тон изменился.

Потому что теперь это была не молчаливая картинка в слитом ролике. Это была я. Говорящая. Понимающая. Не истерящая. И – что для некоторых особенно важно – не унижающая себя ни слезами, ни мольбами.

Мне даже стало чуть легче дышать.

До того момента, пока не пришло сообщение от Галины.

Первое личное сообщение от нее за все это время.

“Ты зря это делаешь. Леон все равно будет отцом моего ребенка.”

Я смотрела на экран и чувствовала, как меня изнутри обдает ледяным ветром.

Какая же тварь.

Какой же точный, рассчитанный укол.

Не в мужа. Не в меня как женщину. В материнство.

Я долго держала телефон в руке.

Потом медленно набрала ответ:

“Зато мой ребенок родится не из расчета.”

Отправила.

И только после этого поняла, как сильно у меня трясутся пальцы.

–

Глава 32. Леон

Глава 32. Леон

Глава 32. Леон

Я увидел ее ответный текст через минуту после публикации.

Сначала на экране телефона.

Потом уже в пересылках, реакциях, коротких сводках от людей, которые мониторили поле быстрее новостных редакторов.

И, черт возьми, я гордился ею так, что это даже было больно.

Моя девочка.

Моя сильная, раненая, злая девочка.

Как же страшно и красиво она выросла за этот месяц из женщины, которая жила любовью, в женщину, которая научилась держать удар на глазах у всех.

Я перечитал ее формулировку про “чужие интимные ошибки” раза три.

Да.

Это был удар.

И по мне тоже.

Я заслужил.

Но все равно не мог не видеть главного: она больше не плакала публично. Не оправдывалась. Не просила. Она ставила границы. А это всегда действует сильнее любых истерик.

Уже через час мне позвонили из двух мест сразу – и из одного крупного издания, и от человека, который раньше координировал медиасвязку по нашей сделке.

– Твоя жена только что сломала им сценарий, – сказал второй с невольным уважением. – Теперь продавить версию про сумасшедшую беременную будет почти невозможно.

– Хорошо.

– Тебе-то хорошо. А вот Дерезин в ярости.

– Прекрасно.

Я сбросил звонок и только тогда заметил, что улыбаюсь.

Странно, конечно. Тебя публично режут текстом, напоминают, что ты облажался и предал, а ты при этом смотришь на это и думаешь лишь одно: “Господи, какая же она у меня”.

У меня.

Черт.

Вот именно из-за этого слова я и не могу выбраться из своей собственной головы. Я все еще мыслю ею как своей. Даже когда она уже выстраивает жизнь отдельно. Даже когда у нее рядом юрист, Людмила и, мать его, Роман Дерезин.

Телефон зазвонил.

Галина.

И вот тут улыбка с меня слетела моментально.

– Что?

– Ты видел, что она написала?

– Видел.

– И тебе это нравится? Она фактически выставила тебя похотливым кобелем.

Я закрыл глаза.

– А я кто, по-твоему?

На том конце повисла тишина.

Потом Галина выдохнула:

– Не надо так.

– Как? Честно?

– Жестоко.

– Жестоко было лезть в мою постель со своим расчетом, – отрезал я. – А потом еще беременностью пытаться привязать меня.

– Не смей все сводить к расчету! – резко вспыхнула она. – Я полюбила тебя. Это тоже было.

– И именно поэтому ты решила закрепить это ребенком?

– Да! – выкрикнула она. – Да! Потому что рядом с тобой иначе нельзя! Ты понимаешь только кровь, обязательства, ответственность. Ты сам такой. Так что не делай из меня чудовище, если я просто воспользовалась тем же языком, на котором ты живешь.

Ее слова ударили неприятно.

Потому что где-то внутри я знал: в них есть доля правды.

Я сам всегда жил через структуру, обязательства, силу, долг. Через “делать”, а не “чувствовать”. И, возможно, она просто выбрала единственный код, который считала рабочим.

Только легче мне от этого не становилось.

– Я приеду завтра, – сказала она уже тише. – Нам нужно поговорить очно.

– Нет.

– Это и мой ребенок тоже.

– Пока это вообще ничей ребенок, кроме твоего тела. Когда будут результаты – тогда и поговорим.

– Леон…

– Нет.

Я отключился.

И впервые за долгое время понял, что меня по-настоящему тошнит от любого разговора, где нужно обсуждать ее беременность. Как будто сам факт этого ребенка ставит на мне клеймо, которое уже невозможно будет смыть.

Вечером, уже ближе к ночи, меня сорвало.

Я поехал к Мирославе.

Без предупреждения.

Без права.

Без плана.

Просто потому, что после ее текста, после разговора с Галиной, после всего этого дня мне физически нужно было увидеть ее. Убедиться, что она жива. Что не сломалась. Что еще существует в этом мире отдельно от мониторов, скандалов и моих бесконечных ошибок.

Охрана у дома впустила меня молча.

Свет горел только внизу. На кухне.

Я вошел и увидел ее.

Она сидела босая у окна, в длинной светлой рубашке, с кружкой в руках. Волосы распущены. Лица почти не видно – только профиль в ламповом свете. И эта тишина вокруг нее была такой настоящей, что я остановился в дверях и несколько секунд просто смотрел.

Наверное, вот так люди смотрят на свою единственную боль.

Она обернулась не сразу.

А когда увидела меня, не дернулась, не вскочила. Только очень устало закрыла глаза и тихо сказала:

– Я знала, что ты все равно приедешь.

И от этой фразы во мне что-то оборвалось окончательно.

–

Глава 33. Мирослава

Глава 33. Мирослава

Глава 33. Мирослава

Он стоял в дверях кухни, и я даже не удивилась.

Правда.

Удивление кончилось где-то между первой изменой, второй беременностью и его многоходовками через Романа. Сейчас Леон уже не мог войти в мою жизнь слишком резко – она и так вся была из его следов, ошибок, поцелуев, денег, предательства и той проклятой любви, которую я до сих пор не вырвала.

Я просто устала.

Настолько, что даже злость временами приходила какой-то выжженной.

– Ты не должен был приезжать, – сказала я, глядя в темное окно.

Он молчал секунду.

Потом вошел и сел напротив.

– Знаю.

– Но приехал.

– Да.

Я медленно повернула голову и посмотрела на него.

И снова все то же. Красивый. Уставший. Сильный. Очень чужой и очень мой одновременно – в той страшной степени, в какой бывшие любимые люди продолжают жить внутри, даже когда их уже надо бы похоронить.

– Зачем?

Он не стал врать.

– Соскучился.

Меня чуть не скрутило от этой честности.

– Тебе нельзя говорить мне такие вещи, Леон.

– Почему?

– Потому что я все еще реагирую.

Он замер.

Потом очень тихо спросил:

– На меня?

Я засмеялась.

Горько. Без веселья.

– А как ты думаешь? Ты меня разодрал в клочья, предал, поставил под удар, дал мне пройти через весь этот ад – а мое тело, моя память, мое сердце все равно иногда ведут себя так, будто стоит тебе просто войти в комнату, и я дома. Понимаешь, какой это ужас?

Он смотрел на меня так, что у меня самой начинало дрожать под ребрами.

– Понимаю.

– Нет. Не понимаешь. Потому что ты хотя бы получил свое “хочу”. А я осталась с любовью к человеку, которому больше нельзя верить.

На последних словах голос дрогнул.

Я ненавидела это.

Ненавидела, что рядом с ним все еще иногда становлюсь не железом, а живым нервом.

Леон медленно наклонился вперед, положив локти на стол.

– Я видел ее сообщение тебе.

Я резко выпрямилась.

– Что?

– Галина отправила мне скрин после того, как ты ответила.

Я прикрыла глаза.

Конечно.

У них там, видимо, отдельный кружок мерзости.

– И что? Пришел отчитать за то, что я недостаточно вежлива к матери будущего ребенка?

– Нет.

– Тогда зачем ты мне это говоришь?

– Затем, что ты не одна в этом поле. И я вижу, как она бьет.

Я фыркнула.

– Очень трогательно. Может, ты еще мне список ее любимых ударов подготовишь? Чтобы я правильно прикрывалась?

– Если нужно – подготовлю.

Он сказал это без тени шутки.

Вот именно это и убивало.

Его готовность. Его включенность. Его чертово желание чинить, защищать, подставлять плечо, при этом будучи главной причиной, по которой мне вообще понадобилась вся эта защита.

Я отставила кружку в сторону.

– Что тебе от меня нужно, Леон? Только честно. Не “я скучаю”, не “я люблю”, не “я не выживу”. Конкретно. Что.

Он смотрел на меня долго.

А потом сказал:

– Чтобы ты не закрылась от меня окончательно.

Я замерла.

Это было неожиданно.

Не “вернись”. Не “прости”. Не “давай сначала”.

Скромнее.

И потому страшнее.

– Почему?

– Потому что если ты совсем перестанешь меня чувствовать, я уже ничего не исправлю.

Я отвернулась.

В груди сжалось так сильно, что захотелось прижать ладонь, как при физической боли.

– А ты уверен, что это вообще нужно исправлять?

– Да.

– А я нет.

Он молчал.

Потом тихо сказал:

– Я видел сегодня твой текст. И впервые за долгое время понял, что ты справишься и без меня.

Я повернулась.

– И это тебя пугает?

– Убивает.

Честно.

Опять эта его честность, от которой мне не легче, а только больнее.

Потому что внутри все равно поднимается запретное: он любит.

Да, ужасно. Да, эгоистично. Да, поломано. Но любит.

А мне теперь что с этим делать?

– Уходи, – прошептала я. – Пожалуйста.

Он закрыл глаза на секунду.

– Я не хочу.

– А я не могу больше. Не сегодня. Не сейчас. Ты стоишь тут, живой, настоящий, говоришь со мной вот так, и часть меня тянется к тебе, а вторая хочет содрать с тебя кожу за то, что ты сделал. Я больше не выдержу за один вечер и то, и другое.

Леон медленно поднялся.

И именно в этот момент я почувствовала, что плачу.

Беззвучно. Просто слезы текут и текут по щекам, а я даже вытереть их не могу, потому что тогда придется признать, насколько я еще живая рядом с ним.

Он сделал шаг ко мне.

– Не подходи, – тут же прошептала я.

Замер.

Я видела, как это ему далось.

Как в нем борется его привычка – взять, прижать, заставить успокоиться, закрыть телом – и понимание, что теперь любое прикосновение без моего разрешения все разрушит окончательно.

– Хорошо, – сказал он.

И ушел.

А я еще долго сидела на кухне одна, утирая слезы рукавом рубашки и повторяя про себя, как заклинание:

“Он больше не твой дом. Он больше не твой дом. Он больше не твой дом”.

Но сердце все равно не верило.

–