Развод. Учись жить без меня (СИ)

Текст добавлен: 28 августа 2026, 17:31

Текст книги "Развод. Учись жить без меня (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 17. Мирослава

Встреча с Леоном и моим юристом состоялась через два дня.

Я готовилась к ней так, будто собиралась не разговаривать с бывшим почти мужем, а выходить на ринг против очень сильного противника. Возможно, так оно и было.

С утра меня мутило от нервов. Я никак не могла выбрать, что надеть. Все казалось не тем. Слишком мягким. Слишком домашним. Слишком уязвимым. В итоге я остановилась на молочном платье длины миди, с длинными рукавами и четкой линией плеч. Волосы убрала в гладкий низкий хвост. Минимум макияжа. Ни одной лишней детали. Я хотела выглядеть не красивой. Собранной.

Людмила наблюдала за мной с кровати и вдруг сказала:

– Ты его все еще любишь.

Я замерла у зеркала.

– Зачем ты сейчас это говоришь?

– Затем, что именно поэтому тебе надо быть втройне аккуратной. Любовь иногда делает женщину не слепой, а самоуничтожающейся.

Я ничего не ответила.

Потому что если бы заговорила, опять бы сорвалась в больное.

Встречались мы в городе, в кабинете Веры Ильиничны. Не на его территории. И не на моей. Я настояла.

Когда Леон вошел, мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не выдать даже дыханием, насколько сильно меня все еще качает от одного его появления.

Черный костюм. Белая рубашка без галстука. Жесткое лицо. Усталые глаза. И этот проклятый взгляд, который останавливался на мне так, будто он одновременно хотел обнять, встряхнуть, поцеловать и спрятать от всего мира.

Ненавижу.

Ненавижу, что все еще чувствую это.

Вера Ильинична поздоровалась сухо. Леон сел напротив. Я – рядом со своим юристом.

Это ощущалось правильно.

Больно. Но правильно.

– Итак, – начала Вера Ильинична. – Мы здесь для того, чтобы урегулировать вопросы безопасности, имущественных гарантий, будущего ребенка и бракоразводного процесса. Надеюсь, все понимают серьезность момента.

Леон даже не посмотрел на нее.

Он смотрел только на меня.

– Я понимаю.

– Прекрасно. Тогда начнем с главного. Мирослава Андреевна хочет отдельное жилье, оформленное на ребенка, с исключением любых возможных претензий третьих лиц.

– Уже готово, – ответил он сразу. – Документы у меня с собой.

Он выложил папку.

Вера Ильинична открыла. Полистала. Подняла брови.

– Неплохо.

– Я не торгуюсь за ее безопасность, – сказал Леон.

Я стиснула пальцы в замок, чтобы не выдать дрожь.

Проклятый.

Даже сейчас знает, как звучать так, чтобы внутри все болезненно отозвалось.

– Дальше, – сухо продолжила Вера Ильинична. – Финансовое обеспечение ребенка, ежемесячное содержание, медицинские расходы, роды, няня, охрана при необходимости.

– Все будет закрыто.

– Формулировка “будет” нас не устраивает. Нас устраивают суммы, сроки и обязательства.

– Подготовим.

– Сегодня.

– Хорошо.

Он был слишком спокойным.

Я знала этот его тон. Леон становился таким, когда решал вопрос по-серьезному. Не спорил ради спора. Просто шел к цели и по пути снимал все возражения.

Только теперь его целью была не сделка.

Я.

И это нервировало сильнее всего.

– Теперь развод, – произнесла Вера Ильинична.

Вот тут Леон впервые оторвал взгляд от меня и посмотрел на нее по-настоящему.

– Нет.

Я почувствовала, как внутри мгновенно вспыхивает злость.

– Да.

Он повернулся ко мне.

– Я не подпишу.

– Тогда через суд.

– Хочешь сделать это публичным?

– Ты уже сделал.

В кабинете стало тихо.

Леон медленно выдохнул.

– Мира, не надо.

– А что не надо? – спросила я тихо. – Не надо доводить до финала то, что ты сам уничтожил? Не надо забирать у тебя красивую формальную картинку? Не надо переставать быть твоей запасной тихой гаванью?

– Ты не запасная.

– А кем я была, пока ты спал с ней? Главной женой? Почетным сердцем семьи?

Вера Ильинична деликатно вмешалась:

– Я понимаю эмоциональный фон, но нам нужны решения.

– Решение простое, – сказала я, не сводя глаз с Леона. – Я хочу развод.

– А я не хочу, – ответил он.

– Поздно.

Он чуть наклонился вперед.

– Нет. Не поздно.

– Для кого? Для тебя? Конечно. Ты бы еще год меня держал на привязи между любовницей, бизнесом и обещаниями.

– Не смей.

– А ты смей? – мой голос сорвался. – Ты вообще понимаешь, как унизительно для меня сидеть здесь и обсуждать собственную жизнь с мужчиной, который еще недавно влезал в другую женщину, а теперь решает, отпустит ли меня?

Леон побледнел, но ответил ровно:

– Я не решаю, отпустить ли тебя. Я решаю, как не потерять вас с дочерью окончательно.

Я рассмеялась.

– Слишком поздно ты начал решать правильные задачи.

Тогда он сказал то, от чего у меня внутри все оборвалось:

– Я не выживу без вас.

Черт бы его побрал.

Прямо здесь. При моем юристе. Без стыда. Без защиты.

Удар в самое живое.

Я вцепилась ногтями в ладонь под столом, чтобы не дрогнуть лицом.

– Выживешь, – сказала я. – Как-нибудь. С Галиной.

Его взгляд потемнел.

– Не смей ставить нас рядом.

– А ты уже поставил.

И именно в этот момент я поняла: да, я еще люблю его. Но с каждым таким разговором внутри меня умирает не любовь – надежда.

А без надежды любовь рано или поздно становится пеплом.

–

Глава 18. Галина Дерезина

Я никогда не думала, что беременность может сделать женщину не мягче, а злее.

Все вокруг твердили мне, что сейчас я должна быть спокойной, беречь себя, думать о малыше, не нервничать. Как будто это возможно, когда мужчина, от которого у тебя под сердцем ребенок, смотрит сквозь тебя в другую женщину. Как будто можно медитировать и пить теплое молоко, когда вся твоя жизнь висит на волоске.

Нет.

Меня не размягчило.

Меня обострило.

Каждый взгляд, каждое слово, каждое молчание Леона я чувствовала кожей. Он был не со мной. Никогда не был. Даже когда был во мне, даже когда сжимал мои бедра так, что я задыхалась, даже когда целовал с той яростью, от которой я теряла голову. Там, внутри этого мужчины, все равно сидела она. Светлая, беременная, любимая.

Ненавижу.

Я стояла у окна квартиры на Пречистенке и смотрела вниз, на медленный московский трафик. Отец был в кабинете и с кем-то разговаривал по телефону. Мама делала вид, что читает. На самом деле она, конечно, следила за мной украдкой. Боялась. Правильно делала.

Я сама себя сейчас боялась.

Когда дверь в кабинет наконец открылась и отец вышел, я даже не обернулась. По его шагам уже поняла, что он в бешенстве.

– Ты довольна? – спросил он.

– Чем именно?

– Тем, что этот упрямый идиот совсем сорвался с цепи? Он режет соглашения, отзывает подписи, поднимает своих людей. Еще немного – и начнется война.

Я медленно повернулась.

– Не называй его идиотом.

Отец усмехнулся.

– Ах вот как. Уже защищаешь.

– Я ношу его ребенка.

– Пока это не доказано.

У меня в глазах потемнело.

– Не смей.

– А ты не смей ставить чувства выше интересов семьи! – рявкнул он. – Я уже один раз закрыл глаза на твою одержимость. Второй раз не буду. Если понадобится – я сам уничтожу его карьеру, а тебя вывезу за границу до родов. Ты меня поняла?

Я смотрела на человека, который всю жизнь называл меня своей принцессой, и видела перед собой только силу. Грубую, тяжелую, беспощадную. Ему плевать, люблю я, не люблю, рожаю, умираю – если это мешает конструкции, он передавит.

В детстве я обожала его. В юности боялась. Сейчас – презирала.

– Ты ничего ему не сделаешь, – сказала я спокойно.

– Еще как сделаю.

– Тогда я дам интервью.

Он замер.

Мама подняла голову.

– Что?

– Все расскажу. Про фиктивный союз. Про давление. Про то, как вы решили купить себе правильную картинку чужими жизнями. Хочешь скандал? Будет скандал.

Отец побледнел от такой ярости, что я даже почувствовала странное удовольствие.

– Ты не посмеешь.

Я подошла ближе.

– Я уже не та девочка, папа. Поздно.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом сквозь зубы бросил:

– Это он тебя так испортил.

Я усмехнулась.

– Нет. Это вы все.

И ушла, пока он не начал орать дальше.

Уже в своей комнате я села на кровать и положила ладонь на живот. Там пока еще ничего не чувствовалось. Слишком маленький срок. Слишком рано. Но я уже разговаривала с ним мысленно. С этим ребенком. С моей единственной страховкой, моей последней ставкой, моей кровью.

Жестоко?

Возможно.

Но меня никто и никогда не учил любить спокойно. Только бороться. Держать. Привязывать. Не отдавать.

Леон думал, что после той ночи сможет вернуться в свою чистую любовь, а меня убрать в дальний ящик вместе с неловкими ошибками. Не выйдет.

Я не ошибка.

Я его реальность.

И если Мирослава Димитрова решила, что она одна умеет страдать красиво – пусть готовится.

Иногда самые воспитанные женщины мстят тише всех.

И именно поэтому страшнее.

–

Глава 19. Мирослава

После встречи с Леоном меня трясло весь вечер.

Не снаружи. Там как раз все было прилично. Я сидела на заднем сиденье машины, отвечала односложно Людмиле, смотрела в окно, даже выпила воду, которую мне сунули в руку. Но внутри – словно ток. Жесткий, мелкий, бесконечный.

Он сказал, что не выживет без нас.

И я, как последняя дура, все еще чувствовала, как эти слова въедаются под кожу.

Ненавижу себя за это.

Ненавижу, что часть меня тут же потянулась к той давней, любимой версии его, где все было просто: сильный мужчина, мой дом, его ладони на моем животе, наш ребенок, наши планы, наша смешная привычка засыпать, переплетя ноги.

Этой жизни больше нет.

Я повторяла это как молитву, пока переодевалась, пока умывалась, пока лежала с закрытыми глазами и ждала, когда усну. Но сон не шел.

Вместо сна пришло сообщение от Кристины.

Если не спишь – выйди на террасу. Это важно.

Сердце неприятно дернулось.

Я накинула кардиган и вышла.

Кристина стояла у перил с телефоном в руке. В свете фонаря ее лицо казалось совсем бледным.

– Что случилось?

Она молча повернула ко мне экран.

Это был скрин.

Пост в закрытом женском телеграм-канале, который уже начали растаскивать по сплетническим чатам.

“Беременная жена крупного бизнесмена К. устроила истерику на глазах у элиты, сорвав помолвку своего мужа с наследницей известной семьи. Говорят, девушка нестабильна, а ребенок вообще может быть не от мужа…”

Дальше я уже не читала.

Перед глазами потемнело.

– Суки, – выдохнула я. – Какие же суки…

Кристина убрала телефон.

– Это только начало. Я пыталась предупредить.

– “Ребенок может быть не от мужа”? – хрипло повторила я. – Какая мразь вообще это пустила?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Я думаю, Галина.

Меня как будто ледяной водой облили.

– Зачем ей это? Это же и по нему бьет.

– Нет. По нему – нет. Если общество проглотит версию, что ты нестабильная и склонная к драме, а беременность спорная, ей проще закрепиться рядом с ним как “правильной” женщине. Это очень древняя схема. Унизить первую – чтобы обелить вторую.

У меня дрожали губы.

Я отвернулась к темному лесу, потому что еще чуть-чуть – и меня накроет. Не слезами даже. Каким-то звериным воем.

Мой ребенок.

Моя девочка.

Они уже трогают ее.

Еще не родилась, а ее уже используют как оружие.

– Я убью ее, – тихо сказала я.

Кристина даже не удивилась.

– Нет. Ты сделаешь умнее.

– Что может быть умнее, чем вцепиться ей в горло?

– Публично? Ничего. Практически? Многое.

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула.

Да. Правильно. Не орать. Не срываться. Не давать им картинку безумной беременной жены, которую так удобно обсуждать в чужих каналах.

– Что ты предлагаешь?

– Сыграть раньше, чем они.

Я посмотрела на нее.

– Конкретно.

Кристина чуть понизила голос, хотя рядом и так никого не было.

– У тебя есть одно большое преимущество, Мира. Ты настоящая.

– Потрясающе. И как мне это поможет в мире, где продают и покупают именно картинки?

– Тем и поможет. Не закрывайся. Не исчезай. Не молчи. Появись первой. Не как жертва. Как жена. Как мать. Как женщина, у которой есть имя и лицо.

Я нахмурилась.

– Ты предлагаешь мне выйти в свет после всего этого?

– Я предлагаю тебе не отдавать им право рассказывать твою историю без тебя.

Слова были правильные.

Настолько, что меня от них даже тряхнуло.

Потому что до этого момента я думала только о защите. О побеге. О том, как бы выжить. А Кристина предлагала другое – выйти вперед. Не прятаться. Не стыдиться.

– Я не смогу сейчас бегать по интервью.

– И не надо. Начни с малого. Фото. Личная публикация. Спокойная. Четкая. Без истерики. Без оправданий. Ты. Твой живот. Твой дом. Твоя правда в той форме, в какой ты сама сочтешь нужным.

Я молчала.

А внутри постепенно поднималось странное чувство.

Не смелость.

Гнев, оформляющийся в стратегию.

– Они хотят выставить меня сумасшедшей, – сказала я медленно. – Брошенной. Нестабильной. Удобной для сплетен.

– Да.

– А я покажу, что со мной все не так просто.

Кристина едва заметно улыбнулась.

– Вот теперь ты мне нравишься еще больше.

Я фыркнула сквозь злость.

– Не обольщайся. Я тебя еще не простила за то, что ты так долго молчала.

– И не надо. Главное – используй меня правильно.

Пожалуй, в эту минуту я окончательно поняла: война уже началась.

И если я не хочу, чтобы мою дочь с первого дня жизни записали в чужую грязь, мне придется встать на ноги раньше срока.

Страшно?

Очень.

Но еще страшнее – снова позволить им решать за меня.

–

Глава 20. Людмила

Я давно не видела Мирославу такой.

Не плачущей. Не влюбленной. Не растерянной.

Собранной.

Когда утром она спустилась к завтраку в светлом платье, с расправленными плечами и телефоном в руке, я сразу поняла: ночью в этой девочке что-то перещелкнуло.

Опасное? Возможно.

Полезное? Однозначно.

– Мне нужен хороший фотограф, – сказала она вместо приветствия.

Я чуть не поперхнулась чаем.

– Зачем?

– Затем, что я не собираюсь позволять этим тварям делать из меня безумную истеричку.

Я медленно поставила чашку.

– Что случилось?

И она показала мне экран.

Пока читала эту дрянь, я чувствовала, как у меня стучит в висках. Хотелось рявкнуть, разбить что-нибудь, поехать к этим людям и выдрать им языки. Но я уже не девочка. Мой возраст учит одному важному навыку: если рядом молодая женщина стоит на краю, взрослый должен не падать вместе с ней, а держать.

– Значит так, – сказала я спокойно. – Сначала ты ешь. Потом мы думаем.

– Мне не лезет.

– Мирослава.

Она закатила глаза, но села.

Вот и правильно.

Пока она ковыряла творог, я наблюдала за ней и думала о том, как странно все устроено. Совсем недавно эта девочка жила любовью. А теперь вынуждена срочно учиться войне. Никогда не желала ей такого взросления.

Но иногда выбора не остается.

После завтрака я сама обзвонила своих знакомых. Старые связи преподавательницы литературы, как ни смешно, иногда полезнее денег. Через два часа у нас был фотограф. Молодой, вежливый, без лишних вопросов. Ему сказали только одно: нужна съемка живой женщины в ожидании ребенка. Без глянца. Без фальши. И без намека на постановочную роскошь.

Когда Мирослава вышла к камере, у меня ком встал в горле.

Она была прекрасна.

Не нарядная кукла. Не светская картинка. Настоящая. Светлая. Бледная. С огромными глазами. С рукой на животе. С той внутренней трещиной, которая не уродует женщину, а делает ее лицо почти невыносимо живым.

И да, именно в этот момент я поняла, что никакие Галины Дерезины не смогут ее победить до конца. Можно утопить в грязи репутацию. Можно вытащить старые сплетни. Можно купить прессу, людей, экспертов, врачей. Но нельзя подделать подлинность. А подлинность в кадре всегда бьет сильнее всего.

После съемки Мирослава села за стол и минут сорок писала текст.

Стирала. Снова писала. Молчала. Хмурилась.

Потом протянула мне телефон.

Я прочитала.

Коротко. Четко. Без жалоб. Без истерики. Без вываливания грязи. Просто: я жду ребенка, прошу уважать границы моей семьи и не касаться моего материнства в сплетнях и домыслах. Все юридические вопросы будут решаться в правовом поле. И ни один человек не имеет права обсуждать происхождение моей дочери.

Я подняла глаза.

– Хорошо.

– Не слишком мягко?

– Нет. Умно.

Она выдохнула.

– Тогда выкладываю.

Я кивнула.

И вот в этот момент у нее зазвонил телефон.

Леон.

Она посмотрела на экран так, будто сам дьявол решил поинтересоваться делами.

– Брать? – спросила она у меня.

Я подумала секунду.

– Бери. Но на громкую.

Она нажала.

– Да.

– Что ты собираешься делать? – без приветствия спросил он.

Значит, уже увидел.

Шустро.

– Доброе утро, Леон, – сказала я из-за ее плеча.

На том конце повисла короткая пауза.

– Людмила Сергеевна. Я так понимаю, вы рядом.

– Еще как.

– Мирослава, ответь мне.

Она выпрямилась.

– Я собираюсь защищать себя и ребенка. Раз уж ты не успел сделать это до того, как в нас начали плевать.

Голос Леона стал ниже.

– Я уже занимаюсь этим.

– Поздно. Теперь и я занимаюсь.

Я увидела, как дрогнули ее пальцы на телефоне, но голос остался твердым.

– Не смей трогать мою дочь в своих играх, Леон. Больше никому этого не позволю. Даже тебе.

На том конце была тишина.

А потом он сказал фразу, от которой у меня внутри все неприятно сжалось:

– Мирослава, если ты сейчас выйдешь в публичное поле, назад дороги уже не будет.

Она ответила мгновенно:

– Назад и так больше нет дороги.

И отключилась.

Я смотрела на нее и думала о том, что девочка моя, кажется, только что окончательно переступила невидимую черту.

Теперь это уже не просто больной брак.

Это война за право остаться собой.

Глава 21. Мирослава

Я не ожидала, что мой пост разлетится так быстро.

Вообще не ожидала.

Мне казалось, что я просто бросаю в темную воду маленький камень – в надежде, что хотя бы круги пойдут от меня, а не от чужого языка. Но уже через двадцать минут телефон в руках стал горячим от сообщений. Комментарии, личка, запросы, отметки, пересылки. Мою фотографию начали разбирать по пабликам и телеграм-каналам с той скоростью, с какой люди обычно разносят кровь, слабость и чужую беду.

Только в этот раз – не совсем так, как рассчитывали они.

Под фото писали разное. Конечно, были змеи. Всегда есть змеи. Те, кто шипит, что “беременные жены умеют манипулировать”, что “женщинам не стоит выносить личное”, что “если муж ушел, значит, были причины”. От таких меня мутило, но я хотя бы была к ним готова.

Куда сильнее меня удивило другое.

Женщины.

Сотни женщин, которых я не знала, писали мне такие слова, что у меня в какой-то момент заслезились глаза. Кто-то благодарил за выдержку. Кто-то писал, что тоже проходил через измену в беременности. Кто-то просто ставил одно короткое “держитесь”, и в этом было больше человечности, чем во всей красивой жизни, в которую меня когда-то впустил Леон.

Я сидела на диване, поджав под себя ноги, и читала.

– Не увлекайся, – предупредила Людмила. – Иначе тебя сейчас накроет всем миром разом.

– Уже накрыло, – шепнула я.

Она подошла и села рядом.

– Как себя чувствуешь?

Я прислушалась к себе. Под сердцем было тревожно, но не разрушительно. Скорее, как перед долгим выступлением. Страшно. Жарко. И очень собранно.

– Странно, – призналась я. – Как будто меня наконец-то стало видно.

Людмила сжала мою руку.

– Потому что ты сама вышла на свет.

Через час мне позвонила Вера Ильинична.

– Молодец, – сказала она вместо приветствия.

– Это вы сейчас меня хвалите?

– Не привыкайте. Но в данном случае – да. Текст грамотный. Эмоции дозированы. Удара в лицо нет, а позиция есть. Это хорошо.

– Спасибо.

– Расслабляться рано. Сейчас начнется ответка.

И она, конечно, оказалась права.

Первые “ответки” прилетели уже к вечеру. Всплыли старые фотографии – мои, еще студенческие. Не голые. Ничего криминального. Но достаточно свободные, чтобы какой-нибудь мерзкий аноним начал сочинять, будто я “всегда охотилась за обеспеченными мужчинами”. Кто-то откопал интервью трехлетней давности, где я смеялась и говорила, что “мне повезло встретить сильного мужчину”. И это подали как доказательство моей меркантильности.

Я читала и чувствовала, как внутри поднимается такая усталость, будто меня снова ставят на суд.

Я ведь даже не защищаю брак уже. Я защищаю право не быть размазанной по чужим языкам.

Телефон зазвонил внезапно.

Номер был незнакомый.

Я не хотела брать, но Вера Ильинична сразу сказала: любые новые контакты сейчас лучше фиксировать. Поэтому я нажала.

– Да?

На том конце была пауза.

А потом мужской голос – спокойный, низкий, незнакомый.

– Мирослава Андреевна?

– Да.

– Меня зовут Роман Дерезин.

У меня все внутри похолодело.

Дерезин.

Я села ровнее.

– Если это какая-то новая форма издевательства, то вы зря потратили время.

– Нет, – ответил он. – Я звоню не от отца. И уж точно не от Галины. Я звоню, потому что хочу помочь.

Я закрыла глаза.

О, прекрасно.

Семейка решила заходить с других дверей.

– Спасибо, не нужно.

– Я понимаю вашу реакцию. Но, пожалуйста, не бросайте трубку. Если бы мне было все равно, я бы не связывался.

Я молчала.

Он продолжил:

– То, что сейчас разгоняют о вас, – только начало. У отца есть папка с материалами на вашу семью, на вашу мать, на отца, на прошлые места работы, учебу, круг общения. Он собирается добить вас до конца, чтобы Леон сдал назад.

У меня пересохло во рту.

– Откуда вы это знаете?

– Потому что я его сын. И потому что я видел эти документы.

Я встала и подошла к окну.

– И почему вы решили это рассказать мне?

– Потому что я не хочу, чтобы он делал еще одну женщину расходным материалом.

Что-то в его голосе меня зацепило. Не слова. Интонация. Без сладкой жалости. Без превосходства. Без липкой попытки понравиться. Скорее… усталость. И злость на своих.

– Чего вы хотите взамен? – спросила я.

– Ничего. Кроме одной встречи. На нейтральной территории. Я передам копии того, что удалось снять, и больше мы можем не пересекаться.

Я молчала.

Людмила, видимо, поняла по моему лицу, что что-то происходит, и подошла ближе.

– Кто это? – одними губами спросила она.

Я прикрыла микрофон рукой.

– Сын Дерезина.

У нее брови взлетели вверх.

Вот-вот.

– Я не принимаю решений с ходу, – сказала я в трубку.

– И правильно. Думайте. Но лучше недолго. Они начнут в ближайшие сутки.

После этого он назвал номер, по которому можно связаться только через мессенджер, и отключился.