Текст книги "Развод. Учись жить без меня (СИ)"
Автор книги: Елена Валерьева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
Глава 12. Кристина
Глава 12. Кристина
Глава 12. Кристина
Я не должна была ехать к ней снова.
Вообще не должна.
В этой истории у меня не было ни роли спасительницы, ни права на сочувствие. Я все знала слишком долго. Видела, как под Леона подводят новую “правильную” женщину. Слышала, как в деловых кабинетах его беременную жену называют помехой. Могла рявкнуть раньше. Могла хотя бы намекнуть. Но предпочла оставаться удобной.
А теперь, видите ли, совесть проснулась.
Смешно.
Но когда мне сообщили, что Леон вывез Мирославу за город и фактически порвал с Дерезиным, я поняла: дальше все станет еще грязнее. И если я сейчас не скажу то, что знаю, потом это может стоить ей слишком дорого.
Я приехала к вечеру. Специально без звонка. Чтобы меня не успели развернуть.
Охрана на въезде узнала меня сразу. Один из мужчин мрачно сообщил, что хозяин не предупреждал.
– Я не к хозяину, – ответила я. – Я к женщине, которую он едва не угробил.
На меня посмотрели без эмоций, но пропустили.
Когда Мирослава вошла в гостиную, я невольно задержала дыхание.
Она изменилась.
Да, внешне была все та же – тонкая, светлая, с огромными глазами и уже отчетливым животом. Но в ней исчезла та мягкая, теплая податливость, которую я видела раньше. Теперь она как будто вся собралась в один острый луч. И этот луч резал.
– Опять ты, – сказала она спокойно.
– Опять я.
– Хорошие новости закончились?
Я усмехнулась.
– Если бы они вообще были.
Она показала мне на диван.
– Садись.
Мы сидели друг напротив друга, и я впервые за все это время не чувствовала над ней никакого превосходства. Ни социального, ни возрастного, ни психологического. Наоборот. Это я сейчас была той, кто выглядит хуже.
– Зачем приехала? – спросила она.
– Предупредить.
– Меня уже предупреждали. Галина Дерезина. Галина Кофтор. Еще кто-нибудь из вашего клуба элитных разрушителей семей остался?
– Мирослава…
– Да не волнуйся, я не кусаюсь. Уже нет сил.
В этой тихой усталости было куда больше боли, чем в крике.
Я сжала пальцы на сумке.
– Дерезин начал копать под твою мать.
Она сразу выпрямилась.
– Что значит под мать?
– Ее долги. Старые кредиты. Историю с домом. Историю с твоим отцом.
Лицо Мирославы побелело.
– Откуда ты…
– Потому что я видела досье.
Она долго молчала.
– Там есть что-то, чего я не знаю? – спросила наконец.
Вот это был самый тяжелый момент.
Потому что да. Было.
– Твой отец, – сказала я осторожно, – незадолго до смерти пытался выйти на людей Леона.
Мирослава замерла.
– Что?
– Он хотел денег.
– Зачем?
– Насколько я поняла, сначала – просто на долги. Потом начал шантажировать тем, что даст интервью о твоем детстве и о том, как “простая девочка” попала в мир больших денег.
Она побледнела еще сильнее.
– Нет.
– Да.
– Нет. Он бы не посмел.
Я чуть прикрыла глаза.
Какие же вы все одинаковые, когда дело касается тех, кого любите или любили. Всегда до последнего ищете в них хоть остатки человеческого.
– Мирослава, твой отец давно перестал быть тем, кого можно оценивать через “посмел бы – не посмел”. Он был сломанным и жадным. А жадные люди в отчаянии делают все.
Она сидела неподвижно. Только пальцы вцепились в подлокотник так, что побелели костяшки.
– Леон знал?
– Да.
– И молчал.
– Да.
– Господи…
Она прикрыла глаза ладонью, и я впервые увидела в ней не ледяную женщину, а просто уставшую беременную девочку, на которую за один месяц вылили столько грязи, сколько другой бы хватило на десять лет вперед.
– Почему он не сказал? – прошептала она.
Я ответила честно:
– Потому что был уверен, что тебя это добьет. И потому что сам решил “разобраться”.
– Конечно. Он же у нас все решает сам.
Я не стала спорить.
Потому что это было чистой правдой.
– Есть еще кое-что, – сказала я.
Она медленно опустила руку.
– Боже, у вас там бездонная яма, что ли?
– Почти.
– Говори.
Я вдохнула.
– Галина беременна неслучайно.
Мирослава смотрела на меня секунду. Две. Три.
– В смысле?
– Я думаю, она специально это допустила.
– Ты думаешь – или знаешь?
– Знаю косвенно. Ее врач – родственница моей подруги. Я не видела карты. Но слышала, что за три месяца до беременности Галина сняла имплант. Тайно. Без уведомления семьи.
Мирослава медленно откинулась на спинку дивана и издала какой-то беззвучный, короткий смешок.
– То есть эта тварь решила привязать его ребенком.
– Похоже на то.
– А он знает?
– Нет. И вряд ли поверит, если это сказать без доказательств.
Она снова замолчала.
Я смотрела на нее и понимала: вот сейчас решается что-то очень важное. Либо она рухнет. Либо станет еще опаснее.
– Спасибо, – сказала она неожиданно.
– За что?
– За то, что ты хотя бы сейчас перестала быть удобной.
Мне стало неприятно жарко.
Потому что это “хотя бы сейчас” било по самолюбию слишком точно.
– Не делай из меня хорошую, – сказала я. – Я такой не являюсь.
– А я и не делаю.
И это, наверное, было самым честным разговором между нами за все время.
–
Глава 13. Леон
Глава 13. Леон
Глава 13. Леон
Когда мне позвонили и сказали, что Кристина снова была у Мирославы, я чуть не разнес кабинет.
Не потому, что Кристина могла настроить ее против меня. Хуже уже некуда. А потому, что я слишком хорошо знал: если Кристина поехала сама, значит, у нее в руках еще одна порция дерьма, которую она решила вывалить именно сейчас.
И я оказался прав.
Мирослава перестала брать мои звонки в тот же вечер.
Я приехал к дому уже затемно. На автомате. Даже не успел подумать, что надо сначала остынуть. Внутри все кипело. От Кристины. От Дерезина. От Галины. От собственной тупости. От того, что я все сильнее чувствовал: почва уходит не под ногами, а прямо из-под жизни.
Меня впустили.
В холле было темно, только в гостиной горел торшер. Мирослава сидела в кресле у окна, поджав под себя ноги. В руках – стакан воды. Волосы распущены по плечам. Лицо бледное, спокойное и такое отстраненное, что у меня моментально закружилась голова от нехорошего предчувствия.
– Что она тебе сказала? – спросил я без приветствия.
Она подняла на меня глаза.
– А ты с порога всегда так разговариваешь с женщиной, которую якобы любишь, или это только для меня особый формат?
Я заставил себя выдохнуть.
– Прости. Не так. Что тебе наговорила Кристина?
– Правду, Леон. Ты ведь заметил, как мне везет на правду в последнее время?
Я подошел ближе.
– Конкретно.
– Конкретно? – Она медленно поставила стакан. – Конкретно ты снова решил за меня, что я выдержу, а что нет. Конкретно мой отец пытался продать мою грязь людям, с которыми ты связан. Конкретно ты молчал. Конкретно твоя любовница, похоже, залетела от тебя не случайно. Достаточно конкретно?
Я зажмурился на секунду.
Ну спасибо, Кристина.
– Я не знал про беременность специально, – сказал я. – И про имплант не знал.
– А про отца знал.
– Да.
– И молчал.
– Да.
– Почему?
Вот этот вопрос звучал у Мирославы всегда особенно страшно. Не потому что она не знала ответа. А потому что хотела услышать, хватит ли у меня мужества не врать.
Я присел напротив и провел ладонью по лицу.
– Потому что он был уже на дне. Потому что я закрыл его долги и добился, чтобы он исчез из поля. Потому что надеялся, что это никогда не вылезет к тебе.
– Надеялся, – повторила она. – То есть ты в очередной раз решил, что можно скрыть часть правды, если тебе кажется, что так будет лучше.
Я поднял на нее взгляд.
– Да.
– Ты неисправим.
– Возможно.
– Нет, не возможно. Точно.
Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри что-то окончательно ломается. Какое-то последнее мужское убеждение, что если достаточно сильно постараться, можно все удержать руками.
Нельзя.
Она ускользала не физически. Хуже. Внутренне. И я не знал, как это остановить.
– Я хочу, чтобы ты уволил свою охрану у въезда, – сказала она вдруг.
– Нет.
– Почему?
– Потому что это небезопасно.
– Для кого? Для меня? Или для твоего контроля?
– Для тебя.
– Я не верю.
Меня будто ударили.
Я молча встал.
Подошел к окну. Несколько секунд смотрел в темноту. Потом развернулся к ней.
– Хорошо. Тогда без красивых слов. Я не только за твою безопасность боюсь. Я боюсь, что ты исчезнешь.
Она не отвела глаз.
– А если исчезну?
– Я сойду с ума.
Сказал – и сам почувствовал, как это жалко звучит. Почти мальчишески. Почти беспомощно.
Но это было правдой.
Мирослава смотрела на меня долго. Потом тихо произнесла:
– А знаешь, что самое страшное? Еще месяц назад от этих слов я бы растаяла. А сейчас слышу их – и думаю только о том, что ты испугался потери собственности.
– Ты не собственность.
– Докажи.
Я замолчал.
Потому что доказать это словами было невозможно.
Она подалась вперед.
– Отпусти меня, Леон.
Я медленно покачал головой.
– Нет.
– Тогда ты и правда меня не любишь. Ты просто не выносишь мысль, что я могу жить без тебя.
Господи, как же она била точно.
Я понимал, что должен сейчас сказать что-то умное, тонкое, правильное. Но во мне уже почти не осталось тонкости.
– Я не выношу, – сказал я. – И что?
Она даже моргнула от неожиданности.
– Что?
– Да. Я не выношу мысль, что ты будешь жить без меня. Что наш ребенок будет расти, а меня рядом не будет. Что ты научишься дышать без меня. Что кто-то другой увидит тебя утром, беременную, злую, растрепанную, настоящую. Я этого не выношу. И что? Это делает мою любовь меньше?
Мирослава побледнела.
Я сам слышал, как страшно звучат мои слова. Но фильтры уже сгорели. Осталась только суть.
– Это делает твою любовь эгоистичной, – прошептала она.
– Пусть.
– Больной.
– Возможно.
– Опасной.
– Да.
Мы смотрели друг на друга, и мне казалось, что между нами сейчас нет больше ни мебели, ни воздуха, ни дома. Только эта чертова правда. Липкая, стыдная, живая.
– Тогда тем более держись от меня подальше, – сказала она.
А я понял, что не смогу.
Не смогу.
И именно в этот момент за моей спиной раздался холодный, тихий голос Галины:
– Леон, если ты еще чуть-чуть продолжишь в этом духе, она не от тебя уйдет. Она от тебя сбежит.
Я прикрыл глаза.
Потому что мать, как всегда, попала в самую точку.
–
Глава 14. Галина Кофтор
Глава 14. Галина Кофтор
Глава 14. Галина Кофтор
Смотреть на них было страшно.
Не из-за криков. Не из-за драмы. А потому, что я слишком ясно видела в сыне то, что когда-то погубило мой собственный брак.
Мужчина, который любит – и потому считает, что имеет право не отпускать.
Мужчина, который путает страсть, страх потери и любовь в один неразделимый узел.
Мужчина, который в обычной жизни блистателен и управляем, а рядом с одной-единственной женщиной становится почти опасным.
Я знала этот тип слишком хорошо.
Когда Леон обернулся ко мне, я увидела в его глазах ту самую темную ярость, которой он всегда стыдился. Не на меня. На ситуацию. На себя. На беспомощность.
– Мам, не вмешивайся.
– Еще как вмешаюсь, – ответила я спокойно. – Потому что ты уже дошел до той стадии, когда правда у тебя превращается в шантаж чувствами.
Мирослава сидела в кресле белая как полотно. Губы дрожали, но спина была прямой. И я вдруг поймала себя на странной, почти болезненной мысли: я горжусь этой девочкой сильнее, чем когда-либо думала возможным.
– Тебе нужно выйти, – сказала я сыну.
– Нет.
– Да.
– Мама.
– Леон.
Он сжал зубы так, что на скулах пошли желваки. Я видела, как он держится. И как плохо у него это получается.
– Если ты сейчас любишь ее так сильно, как утверждаешь, – сказала я ровно, – то сделай единственное взрослое действие за последние месяцы. Выйди. Пока не наломал еще больше.
Он перевел взгляд на Мирославу.
Она молчала.
Не просила его остаться.
И не останавливала.
Это, думаю, и стало решающим.
Леон резко взял со спинки кресла пиджак и, не сказав больше ни слова, вышел из гостиной.
Через минуту хлопнула входная дверь.
Только тогда Мирослава обмякла.
Не рухнула. Не разрыдалась. Но будто в один миг перестала держать на себе бетонную плиту.
Я подошла и села рядом.
– Дыши, девочка. Просто дыши.
Она закрыла лицо руками.
– Я все еще его люблю, – прошептала она. – После всего этого. Я ненавижу себя за это. Ненавижу.
Я осторожно отвела ее ладони от лица.
– Не надо. Любовь не повод себя унижать. Но и не повод считать себя слабой.
– Тогда что мне с ней делать?
На этот вопрос у меня не было готового ответа. Ни как у матери. Ни как у женщины. Ни как у человека, который прожил брак длиною в двадцать семь лет и очень хорошо знает, сколько в любви может быть разрушения.
– Пережить, – сказала я. – Не вытравить. Не закопать. Не вырвать с мясом. А пережить. Дать ей перестать быть хозяином твоей жизни.
Она смотрела на меня влажными, отчаянными глазами.
– А если не получится?
– Получится. Даже если не сразу.
Она всхлипнула и вдруг прижалась ко мне так беспомощно, так по-детски, что у меня перехватило горло.
Я обняла ее крепче.
– Тише. Тише, моя хорошая.
Никогда не думала, что скажу ей это. Никогда не думала, что именно я буду сидеть рядом с ней после того, как мой сын разнес ей душу.
Жизнь вообще любит выворачивать все не той стороной.
– Я ведь сначала тебя не приняла, – призналась я тихо, гладя ее по волосам. – Думала, ты слишком нежная для него. Сломается рядом.
Она чуть отстранилась.
– А теперь?
Я усмехнулась.
– А теперь думаю, что ты, возможно, единственная, кто вообще способен его пережить.
Мирослава всхлипнула уже почти со смешком.
– Сомнительный комплимент.
– Зато честный.
Мы долго сидели молча.
За окном сгущалась темнота. Дом потрескивал деревом. Где-то наверху ходила Людмила, деликатно не спускаясь вниз. Наверняка все слышала. Наверняка уже составила мысленный план, как именно меня воспитывать за моего сына.
И, вероятно, была бы во многом права.
– Можно я спрошу? – тихо сказала Мирослава.
– Конечно.
– Вы знали, что он способен на такое?
Я задумалась.
Очень.
Потому что вопрос был не о факте измены. И не о сделке. А о глубине морального падения человека, которого я родила.
– Я знала, что он способен на жесткость, – ответила честно. – На расчет. На одержимость целью. Но я недооценила, насколько сильно он будет бояться потерять все сразу. И как плохо он умеет останавливаться, когда уже влез в грязь.
Она кивнула.
– Значит, не только я его не разглядела.
Я сжала ее ладонь.
– Он и сам себя не разглядел.
И это, к сожалению, тоже было правдой.
Глава 15. Мирослава
Глава 15. Мирослава
Глава 15. Мирослава
Утром я проснулась с ощущением, что больше не могу жить в подвешенном состоянии.
Нельзя бесконечно плакать, ждать, бояться, любить, ненавидеть и одновременно надеяться, что все как-нибудь рассосется само. Не рассосется. Такие вещи сами не проходят. Они либо пожирают тебя до костей, либо ты первая вырываешь у них зубы.
Я лежала на спине, смотрела в потолок и гладила живот.
Дочь шевельнулась лениво, сонно, будто тоже только просыпалась вместе со мной. От этого движения у меня привычно защемило сердце. Она ни в чем не виновата. Маленькая, теплая, моя. Еще не родилась, а уже оказалась в самой грязной части взрослого мира.
– Не бойся, – шепнула я. – Мама теперь будет думать головой. Обещаю.
Наверное, именно с этой минуты во мне и родилось нечто новое. Не холодность. Не безразличие. Нет, до этого мне еще было далеко. Я слишком живая, слишком люблю, слишком ярко все чувствую. Но появилась решимость. Твердая, как стекло. Даже если внутри я все еще кровоточила – снаружи я больше не собиралась быть удобной жертвой.
После завтрака я сама позвонила юристу.
Не Леонову человеку. Не “проверенному” кому-то из его окружения. Через Людмилу мы нашли женщину с резким именем Вера Ильинична Максимова. Совпадение фамилии с Кристиной меня сначала неприятно царапнуло, но оказалось, что они вообще не родственницы. Вера Ильинична специализировалась на бракоразводных процессах и имущественных спорах, а главное – терпеть не могла богатых мужчин, которые считают, будто женщинам достаточно кидать деньги и закрывать рот.
Уже через полтора часа она приехала.
Невысокая, сухая, собранная. Серый костюм, короткая стрижка, умные глаза, в которых не было ни жалости, ни лишней мягкости. И слава богу. Жалость я сейчас переносила хуже всего.
– Мирослава Андреевна? – пожала она мне руку. – Давайте сразу без церемоний. У меня только один вопрос. Вы точно хотите защищаться, а не пугать мужа?
Я даже растерялась на секунду.
– В каком смысле?
– В самом прямом. Половина женщин в вашем положении начинает процесс, чтобы мужчину встряхнуть. А потом тает на первом красивом признании. Мне это неинтересно. Я либо работаю на результат, либо не трачу ваше время и свое.
Я смотрела на нее и понимала – мне уже нравится эта женщина.
– Я не пугаю его, – ответила я спокойно. – Я хочу выйти из этого живой. И с ребенком.
Она коротко кивнула.
– Тогда рассказывайте все с самого начала.
Рассказывала я долго. Сухо. Почти без эмоций. Сама себе удивлялась. Как будто за последние дни во мне включился внутренний диктофон, который больше не проживает, а фиксирует. Дата. Факт. Слова. Обстоятельства. Измена. Фиктивная помолвка. Риски. Угроза прессы. Беременность другой женщины. Признание. Отдельные активы. Счета. Жилье. Намерение Леона не отпускать.
На последней фразе Вера Ильинична подняла на меня глаза.
– В смысле не отпускать?
– В прямом. Он так и сказал.
– Физическое давление возможно?
Я задумалась.
– Нет. Не в таком смысле. Он… другой.
– Самый опасный тип, – сухо сказала она. – Умный, любящий и убежденный, что действует во благо.
Людмила, сидевшая рядом, мрачно хмыкнула.
– Вот именно.
Вера Ильинична сделала несколько пометок.
– Значит так. Первое: нам нужна полная финансовая картина. Второе: все его признания, сообщения, угрозы, обещания – фиксируйте. Третье: ни одного разговора без записи, если вы остаетесь с ним наедине. Четвертое: никакой романтической ностальгии в критические моменты. Он будет очень убедительным.
– Я знаю.
– Нет, – жестко ответила она. – Вы пока не знаете, до какой степени убедительным может быть мужчина, который теряет то, что считает своим.
Меня обдало холодом.
Потому что именно это я и чувствовала где-то на подкорке, но боялась сформулировать вслух.
– Еще вопрос, – сказала Вера Ильинична. – Вы готовы к тому, что он начнет действовать через заботу? Не силой, не шантажом, а деньгами, безопасностью, привязанностью к ребенку, чувством вины?
– Уже начал.
– Тогда все сложнее. Потому что прямого насилия нет. А зависимость – есть.
Я молчала.
Она была права.
И именно это делало меня такой уязвимой.
– Я справлюсь, – сказала я скорее себе, чем ей.
Вера Ильинична посмотрела внимательно.
– Не надо быть героиней. Надо быть последовательной.
После ее отъезда я впервые за долгое время почувствовала не просто тревогу, а план. Он еще был сырой, шаткий, страшный, но уже не пустота. И это придавало сил.
Вечером Леон написал.
Нам нужно увидеться.
Я долго смотрела на экран.
Потом впервые за все время ответила сама.
Только при юристе.
Сообщение прочиталось почти сразу.
Несколько минут ничего не происходило.
Потом пришел ответ:
Хорошо.
Я отложила телефон и вдруг поняла, что руки у меня дрожат.
Он согласился слишком быстро.
Значит, тоже начал понимать: я не просто обиженная беременная жена.
Я становлюсь его противником.
И мне самой от этой мысли было одновременно страшно и сладко.
–
Глава 16. Леон
Глава 16. Леон
Глава 16. Леон
Когда Мирослава написала, что согласна разговаривать только при юристе, я минуту просто смотрел в экран.
Не от злости. От ясности.
Все. Девочка, которая смотрела на меня снизу вверх и растворялась от одного прикосновения, закончилась. Осталась женщина. Обожженная. Умная. Оскорбленная. И теперь, мать твою, опасная.
И виноват в этом я сам.
Я сидел в кабинете в городе, среди документов, звонков, встреч, и впервые за долгие годы бизнес казался мне не просто утомительным – тупым. Люди что-то говорили, заходили, ждали решений, обсуждали риски, а у меня перед глазами стояла только одна картина: Мира в кресле у окна, бледная, с этим новым стальным спокойствием в глазах. Она не кричала. Не умоляла. Не била посуду. Она просто вычеркивала меня из своей жизни шаг за шагом.
И я не знал, что страшнее.
Если бы она ненавидела меня открыто – было бы даже легче. Ненависть – это еще связь. А тут…
Тут она строила систему, в которой я становился просто фактором угрозы.
Телефон на столе завибрировал. Галина.
Я закрыл глаза и не сразу ответил.
– Да.
– Нам надо поговорить, – раздался ее голос.
Я и до этого догадывался, что рано или поздно этот момент случится. Слишком тихо она вела себя последние дни. Слишком показательно не звонила, не устраивала сцен, не требовала от меня подтверждений, клятв и будущего. Значит, копила.
– Говори.
– Не по телефону.
– Тогда приезжай в офис.
– Я не буду к тебе ехать, как секретарша на ковёр, Леон. У меня тоже есть достоинство.
Я даже усмехнулся.
– С каких пор?
На том конце наступила тишина. Потом Галина сказала уже совсем спокойно:
– В семь, в квартире на Пречистенке. Или я приеду к твоей жене сама.
Я сжал челюсти.
– Не смей.
– Тогда в семь.
Она отключилась.
Несколько секунд я просто сидел, глядя в пустой экран.
Потом разнес к черту стакан об стену.
Хватило ровно минуты, чтобы секретарь влетела в кабинет с круглыми глазами.
– Все нормально, – бросил я. – Уберите.
Ничего не было нормально.
Вечером я приехал на Пречистенку злой настолько, что, наверное, мог бы голыми руками кого-нибудь задушить. Квартира встретила меня тишиной и запахом дорогих свечей. Галина сидела в гостиной в светлом платье, босая, с распущенными волосами. Такая мирная картинка, что хотелось вырвать из нее этот невинный антураж к чертовой матери.
– Садись, – сказала она.
– Не тяни.
– Хорошо. – Она посмотрела прямо на меня. – Я не отдам тебе этого ребенка.
Я даже не сразу понял, о чем речь.
Потом холодно спросил:
– В каком смысле?
– В самом прямом. Ты можешь не любить меня. Можешь разводиться, ненавидеть, презирать. Но ребенка я тебе не отдам. И прятать нас от мира, как грязную ошибку, не позволю.
Меня аж дернуло.
– Ты в своем уме?
– В полном.
– Мы с тобой не семья.
– По документам – семья.
– Не беси меня, Галина.
Она медленно поднялась.
– А ты не делай вид, что все еще можешь решать, кто имеет право рожать от тебя, а кто нет. Ты пришел в мою постель. Ты был со мной. И теперь у нас будут последствия.
Я смотрел на нее и чувствовал такую усталость, что хотелось выть.
– Ты специально это сделала?
Галина выдержала паузу.
– Да.
Честно.
Вот так просто.
Я сжал кулак.
– Зачем?
– Потому что ты был уже почти не мой. Потому что всякий раз, даже находясь рядом со мной, ты смотрел мимо. Потому что у тебя в голове всегда была она. А мне надоело быть временной.
– Ты изначально была временной.
– Для тебя – да. Для меня – нет.
Я шагнул ближе.
– Ты вообще понимаешь, что натворила?
– Понимаю. А ты? – вспыхнула она. – Ты понимаешь, что сделал со мной? С ней? Со всеми? Думаешь, только ты тут великий мученик? Ты залез в мою жизнь, влез ко мне под кожу, дал почувствовать себя женщиной, а потом решил вернуться к своей святой Мирославе, пока я буду мило улыбаться и тихо сходить с ума? Нет, Леон. Нет. Я не такая.
– Я ничего тебе не обещал.
– А это неважно. Иногда достаточно того, как мужчина смотрит.
Я хотел рявкнуть, что она сошла с ума. Что никакого “как смотрит” не было. Что я был с ней телом, а не душой. Что все это с самого начала было дерьмом. Но вдруг с ужасом понял: для женщины влюбленной многое действительно читается иначе. Там, где я видел страсть и слабость, она уже строила будущее.
Какой же это был ад.
– Слушай меня внимательно, – сказал я жестко. – Ребенок, если он мой, получит все. Имя. Содержание. Защиту. Но нас с тобой как пары не будет. Никогда.
– Посмотрим, – ответила она тихо.
Я даже опешил на секунду от этой интонации.
Не истеричной. Не просящей.
Опасной.
– Что это значит?
– Это значит, что у Мирославы уже есть твое прошлое, твоя ложь, твоя измена и мой ребенок у меня под сердцем. А теперь подумай, кому она поверит в итоге: тебе или фактам.
Я почувствовал, как во мне что-то холодно разворачивается.
– Ты мне угрожаешь?
– Я напоминаю, что теперь у нас общая кровь. И просто стереть меня не получится.
Вот оно.
Вот то, чего я боялся.
Не истерика. Не слезы. Не каприз.
Холодная женская одержимость.
Именно она часто бывает страшнее мужской силы.
Я вышел оттуда с одной ясной мыслью: если я сейчас не начну действовать жестко, Мирослава утонет в этой яме еще глубже.
Только проблема была в том, что любое мое “жестко” теперь выглядело как еще один акт насилия.
И Мира, черт возьми, имела на это полное право.
–
