Текст книги "Развод. Учись жить без меня (СИ)"
Автор книги: Елена Валерьева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)
Развод. Учись жить без меня Книга1
Пролог
Телефон завибрировал в ладони так резко, что у Мирославы дрогнули пальцы. Она как раз стояла у зеркала в гардеробной, медленно застегивая на груди домашний шелковый халат. Живот уже заметно округлился, мягко натягивая ткань, и она машинально провела по нему ладонью, улыбаясь той особенной, тайной улыбкой, которой улыбаются только женщины, разговаривающие со своим еще не рожденным ребенком без слов.
Она ждала мужа.
С самого утра ждала. С вечера. С прошлой недели. С того самого дня, как он сухо написал, что задержится еще на несколько дней, потому что «вылезла срочная история по проекту». Мирослава уже научилась не обижаться на это всерьез. У ее мужа была слишком большая жизнь, слишком высокий размах, слишком много людей, денег, решений, от которых зависело все на свете, кроме разве что ее собственного сердца. А оно, как назло, зависело именно от него.
На экране вспыхнуло имя: Кристина.
Мирослава нахмурилась. Кристина Максимова звонила редко. Настолько редко, что каждый ее звонок почему-то заранее отдавал тревогой. Они не были близкими подругами, скорее – вынужденным продолжением общего круга. Кристина знала ее мужа по работе, пару раз бывала у них дома, улыбалась слишком красиво, говорила слишком вежливо и смотрела слишком внимательно. Мирослава всегда чувствовала рядом с ней невидимый холодок, но не могла объяснить себе, откуда он.
– Да? – ответила она, все еще глядя в зеркало.
– Ты одна? – голос Кристины был странным. Натянутым. Слишком ровным.
Мирослава обернулась к двери, будто проверяя, не стоит ли кто-то за спиной.
– Да. А что случилось?
Пауза длилась недолго, но внутри у Мирославы успело неприятно сжаться все.
– Мне, наверное, не надо в это лезть, – тихо сказала Кристина. – Но если я промолчу, потом сама себе не прощу.
У Мирославы моментально пересохло во рту.
– Кристина, говори прямо.
– Твой муж сегодня не на переговорах.
Слова ударили мягко, почти беззвучно, но так, что в ушах сразу загудело.
– Что значит не на переговорах?
– Он в «Астории Плаза». На закрытом ужине. И он там не один.
Мирослава смотрела на свое отражение и не узнавала собственное лицо. Еще минуту назад оно было теплым, живым, домашним. Сейчас побелело так, словно из-под кожи одним рывком выпустили всю кровь.
– С кем? – спросила она и сама не узнала свой голос.
Кристина тяжело выдохнула.
– С Галиной Дерезиной. И с ее отцом. Мирослава… там идет не просто ужин. Там объявляют их помолвку.
Тишина накрыла квартиру, как ледяная вода. В гостиной тихо тикали часы. На кухне гудел холодильник. За окнами шел обычный московский вечер, безжалостно спокойный, яркий, чужой.
– Ты врешь, – одними губами прошептала Мирослава.
– Я бы очень хотела.
Мирослава резко села на пуф у туалетного столика, потому что пол поплыл. Под сердцем толкнулся ребенок – резко, сильно, будто тоже испугался. Она схватилась за живот обеими руками.
– Не может быть, – выдохнула она. – Он бы… он бы не посмел.
Кристина молчала.
Это молчание и было самым страшным.
– Ты еще там? – шепотом спросила Мирослава.
– Да.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что меня тоже туда позвали. И потому что я сейчас стою в туалетной комнате этого проклятого ресторана и смотрю, как твой муж принимает поздравления.
Мирослава закрыла глаза.
Где-то глубоко в ней, под слоем любви, доверия, ожидания, слепой преданности, уже давно жила тревога. Неоформленная, стыдная, липкая. Она пряталась за каждым его поздним звонком, за каждой внезапной командировкой, за каждым взглядом в сторону, за каждой оборванной фразой. Мирослава гнала ее прочь, потому что любила слишком сильно. Потому что беременная женщина вообще не должна думать о плохом. Потому что они ждали ребенка. Потому что он целовал ей живот и шептал: «Мои девочки». Потому что не может же человек держать в руках твою жизнь и одновременно готовить тебе такую казнь.
А может.
Оказалось – может.
– Не приезжай, – быстро сказала Кристина, словно прочитала ее мысли. – Ты сейчас в положении, тебе нельзя. Я просто… я не могла не сказать.
Но Мирослава уже поднялась.
Внутри разливался такой холод, что у нее звенели зубы.
– Спасибо, – сказала она чужим голосом. – Дальше я сама.
Она отключилась, не услышав ответа.
Несколько секунд стояла посреди гардеробной, глядя на вечернее платье цвета темного вина, которое купила месяц назад и берегла к их годовщине. Потом медленно подняла его с вешалки.
Если ее убивают – она хотя бы посмотрит убийце в глаза.
И пусть потом весь их нарядный мир захлебнется кровью, слезами, позором, ненавистью – чем угодно.
Но сегодня никто не посмеет сделать из нее тихую, покорную, удобную тень.
Сегодня Мирослава Димитрова сама войдет в этот зал.
И унесет с собой чью-то красивую жизнь в огне.
–
Глава 1
Глава 1
Глава 1
Мирослава смотрела на двери ресторана и не чувствовала собственных ног.
Швейцар что-то вежливо говорил, распахивая перед ней тяжелую створку. Администратор улыбалась той самой дорогой, безупречной улыбкой, которой улыбаются тем, чьи имена уже внесены в особые списки. Кто-то забрал у нее легкий плащ. Кто-то предложил помощь. Кто-то, кажется, даже назвал по имени.
Она никого не слышала.
В ушах стоял гул.
Большой банкетный зал «Астории Плаза» сиял золотым светом, хрусталем, белыми цветами, ледяным блеском бокалов и самодовольным лоском чужого благополучия. Мирослава увидела все сразу. Высокие композиции на столах. Мерцающие свечи. Мужчин в дорогих костюмах. Женщин с идеально уложенными волосами и натянутыми лицами. Музыкантов у сцены. Журналистов у дальней стены.
И его.
Леон Кофтор стоял в центре этого праздника, как человек, которому принадлежит мир.
Высокий. Невозмутимый. В темно-синем костюме, будто отлитом прямо по телу. Уверенный поворот головы. Ровная спина. Сдержанная улыбка, которой он умел обезоруживать министров, партнеров, инвесторов и, как оказалось, собственную беременную жену.
Рядом с ним стояла Галина Дерезина.
Хрупкая, длинноногая, в светлом платье с открытыми плечами, с тяжелыми блестящими волосами, лежащими по спине, и с той породистой, выученной статью, которую невозможно подделать. Она держала пальцы на его предплечье так, словно имела на это полное право. Словно делала это уже давно. Словно привыкла.
За ними возвышался ее отец – Константин Дерезин, крупный, седой, грузный мужчина с тяжелым лицом и глазами человека, привыкшего покупать все, что ему понравится. Даже чужие семьи.
Леон что-то ответил очередному собеседнику, слегка повернул голову – и увидел Мирославу.
Улыбка с его лица исчезла не сразу. Сначала она дрогнула. Потом замерла. Потом стекла, как треснувшая маска.
Галина почувствовала перемену и тоже обернулась.
И весь зал будто вдохнул.
Мирослава шла к ним медленно. Прямо. Красиво. С ледяной спиной, с поднятым подбородком, с огнем в глазах. Темно-винное платье облегало ее фигуру так, что округлившийся живот уже невозможно было не заметить. И именно это делало ее появление не просто эффектным – уничтожающим.
Слишком живая. Слишком настоящая. Слишком явная жена. Слишком явная мать его будущего ребенка.
Никто не смел сказать ни слова.
– Мира, – тихо произнес Леон, когда между ними осталось несколько шагов.
Вот только в этом зале больше не было мужчины, который называл ее так, и женщины, которая таяла от этого голоса.
– Продолжай, – сказала она спокойно. – Не останавливайся. Ты ведь ради этого все устроил? Чтобы я вошла в самый красивый момент?
Галина побледнела.
Константин Дерезин сузил глаза, как человек, которому не нравится, когда в сценарии появляется лишний персонаж.
– Мирослава, давай не здесь, – с нажимом произнес Леон.
Она перевела взгляд на Галину и улыбнулась. Так страшно, что та едва заметно отшатнулась.
– Не здесь? А где? Дома, где я жду мужа с ужином и ребенком под сердцем? Или в больнице, если мне станет плохо от того, что вы тут празднуете?
– Вы должны успокоиться, – вмешался Дерезин.
Мирослава медленно повернула к нему голову.
– А вы, должно быть, тот самый человек, который решил, что мою жизнь можно переписать поверх вашей сделки?
В нескольких метрах щелкнула камера.
Леон дернулся на звук.
– Уберите прессу, – резко бросил он кому-то.
– Зачем? – тихо спросила Мирослава. – Пусть снимают. У вас же сегодня официальный вечер. Красивая история. Перспективный мужчина. Юная невеста. Только жена не по сценарию пришла. Неловко получилось, да?
Галина судорожно сглотнула.
– Я не хотела, чтобы все вот так…
Мирослава посмотрела на нее с такой яростью, что у той оборвалась фраза.
– Не хотела? А как ты хотела? Чтобы я тихо исчезла? Освободила место? Благословила вас, пока он еще пахнет моим домом?
Леон шагнул ближе.
– Мира, прекрати.
– Нет, – отрезала она. – Сегодня – нет.
Он посмотрел на ее живот, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. Но Мирослава уже не могла этому верить.
– Ты могла навредить себе, приехав сюда.
– Мне навредил ты.
Эта фраза прозвучала негромко, но ударила сильнее крика.
Даже музыка оборвалась.
Теперь на них смотрел весь зал. Без стыда. Без деликатности. С тем жадным, хищным интересом, с которым люди всегда наблюдают чужую катастрофу, пока уверены, что их самих она не коснется.
Мирослава оглядела лица, блестящие от любопытства, и вдруг поняла: ей уже нечего терять.
Ни достоинства. Ни спокойствия. Ни доверия. Ни того будущего, которое она обнимала по ночам, прижимаясь к мужу.
Все уже сгорело.
Оставалась только она сама.
И ее месть.
– Поздравляю, – сказала она Галине так тихо, что та невольно подалась вперед. – Ты получила мужчину, который способен продать беременную жену за доступ к нужному столу. Береги его. Таких мало.
– Мирослава! – процедил Леон сквозь зубы.
Она размахнулась и ударила его по лицу.
Звук пощечины разлетелся по залу, как выстрел.
Никто не пошевелился.
Леон медленно повернул голову обратно. Щека у него покраснела. В глазах вспыхнуло что-то темное, опасное, но Мирослава уже не боялась.
– Это тебе за меня, – сказала она. – А за ребенка ты заплатишь отдельно.
И, развернувшись, пошла к выходу под такую тишину, что цокот ее каблуков звучал как приговор.
–
Глава 2
Глава 2
Глава 2
До машины она дошла сама.
Села на заднее сиденье, захлопнула дверь и только тогда поняла, что больше не может дышать.
Воздух не входил в легкие.
Пальцы заледенели, а затем резко вспотели. Перед глазами потемнело. Мирослава сжала живот обеими руками и согнулась пополам.
– Господи… господи…
Водитель, молодой парень из службы персонального сопровождения, резко обернулся.
– Мирослава Андреевна?
Она не ответила.
Низ живота сдавило каменной болью. Не той, что приходит от страха, а настоящей, глубокой, животной. Под сердцем что-то болезненно толкнулось, и ее прошиб холодный пот.
– В больницу, – прошептала она. – Быстро.
– Да, конечно!
Машина сорвалась с места.
Мирослава уткнулась лбом в прохладное стекло, но легче не стало. Перед глазами все еще стоял зал, Галина, ее белые плечи, рука на предплечье Леона, тяжелый взгляд Дерезина, щелчки камер. И его лицо после удара. Не гнев. Не стыд. Даже не страх. А какая-то бешеная, ломающая ярость человека, у которого на глазах рушится тщательно выстроенная конструкция.
Значит, не зря.
Пусть рушится.
Только бы с ребенком было все хорошо.
– Девочка моя, только не сейчас, – шептала Мирослава, гладя живот сквозь ткань платья. – Только держись. Пожалуйста. Я тебя очень прошу. Только держись.
Телефон разрывался.
Леон.
Снова. Снова. Снова.
Она выключила звук, но экран продолжал вспыхивать его именем как издевательство. Потом пришло сообщение.
Открой. Ответь. Сейчас же.
Еще одно.
Ты где?
Еще.
Мира, не смей оставаться одна.
У нее вырвался хриплый смешок.
Не смей.
Вот как.
Он, оказывается, еще и право голоса за собой оставил.
Мирослава открыла мессенджер и написала одно-единственное сообщение:
Для тебя я умерла в тот момент, когда ты встал рядом с ней.
Отправила. Заблокировала. Выключила телефон.
И только после этого позволила себе заплакать.
Тихо. Беззвучно. Так, как плачут не слабые женщины, а те, у кого внутри уже все разорвано и больше нечем кричать.
В приемном отделении частной клиники ее встретили быстро. Лицо у дежурной акушерки вытянулось, едва она увидела, в каком состоянии пациентка.
– Срок?
– Тридцать одна неделя.
– Боли? Тянет? Каменеет?
– Да.
– Выделения есть?
– Нет.
– На кресло и срочно УЗИ.
Все происходило стремительно, резко, в ярком белом свете, под сухие команды, звук катящихся колесиков, шорох одноразовой простыни, холод датчика на животе.
Мирослава лежала на спине и смотрела в потолок.
– Сердцебиение есть, – произнес врач.
Она закрыла глаза и впервые за этот вечер вдохнула по-настоящему.
– Но тонус сильный. Стресс был?
Мирослава усмехнулась так, что врач вопросительно поднял взгляд.
– Был.
– Госпитализация обязательна.
– Нельзя домой?
– Нет.
– У меня вещи…
– Завтра привезут. Сейчас ваша задача – не геройствовать.
Мирослава кивнула и отвернулась. Внутри была пустота, густая и черная. Как будто весь ее прежний мир срезали одним движением, а она осталась на обломке, посреди темной воды, одна, беременная, униженная, с чужой болью под сердцем.
В палате было тихо. Бежевые стены, мягкий свет, белое белье, запах лекарств и какой-то стерильной безысходности. Ей поставили капельницу. Велели лежать. Не нервничать. Стараться спать.
Как будто это возможно.
Ближе к полуночи дверь открылась.
Мирослава вздрогнула, уже зная, кто это.
Леон вошел быстро, почти бесшумно. Без пиджака, с расстегнутым воротом рубашки, с лицом человека, который за последние часы успел кого-то убить – если не буквально, то внутри точно.
Он увидел капельницу, ее бледное лицо, больничную сорочку, и застыл.
Несколько секунд молчал.
– Выйдите, – глухо сказал он медсестре, стоящей у двери.
– Посещение уже…
– Выйдите.
Та бросила быстрый взгляд на Мирославу. Та едва заметно кивнула. Медсестра вышла.
Они остались вдвоем.
Мирослава смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то страшное. Не боль даже. Ненависть, перемешанная с любовью. Самая унизительная, самая разрушительная смесь на свете.
– Ты довольна? – первым заговорил он.
Она медленно моргнула.
– Я?
– Да, ты. Устроила шоу, сорвала все к черту, довела себя до больницы.
Мирослава даже приподнялась на подушке от изумления.
– Довела себя? Это я? Ты сейчас серьезно?
Леон провел ладонью по лицу и на мгновение зажмурился, как человек, у которого кончились силы держать привычную маску.
– Я не это хотел сказать.
– А что ты хотел сказать? Что я должна была сидеть дома и ждать, когда муж вернется после собственной помолвки с другой женщиной?
– Это не помолвка.
– Да что ты.
– Это была договоренность.
– С кольцами? С прессой? С ее рукой на тебе?
Он резко подошел ближе.
– Ты ничего не понимаешь.
Мирослава рассмеялась. Горько. Почти беззвучно.
– Конечно. Я же всего лишь твоя жена. Мне и не положено.
Леон сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки.
– Если бы ты сначала поговорила со мной…
– А если бы ты сначала не предал меня?
Эта фраза ударила его. Она увидела. На долю секунды он даже отшатнулся, как будто ему в грудь воткнули нож.
Но жалеть его Мирослава не собиралась.
– Уходи, – тихо сказала она. – Я не хочу тебя видеть.
– Нет.
– Уходи.
– Нет, Мирослава.
Он произнес ее полное имя так, что по коже пробежал холод. Не ласково. Не мягко. Твердо. Жестко. По-мужски. Так он говорил только тогда, когда решение уже принято и сопротивление бесполезно.
Но сейчас он ошибался.
– Ты сейчас не в том положении, чтобы истерить и разбрасываться словами.
– А ты не в том положении, чтобы указывать мне, как дышать.
– Ты моя жена.
– Уже нет.
Он наклонился так близко, что она увидела усталость в его глазах. Не показную. Настоящую. И злость. И страх. И что-то еще, от чего в груди все равно болезненно дернулось.
– Даже не думай, – тихо сказал он. – Не думай, что я позволю тебе уйти.
Мирослава замерла.
Вот оно.
Не извинение.
Не правда.
Не раскаяние.
Контроль.
Привычное право владеть.
Она посмотрела ему прямо в глаза и впервые за весь их брак ясно поняла одну страшную вещь: Леон Кофтор не просто любил. Он привык, что все, что ему дорого, принадлежит ему целиком. Люди. Женщины. Деньги. Решения. Будущее. И если нужно – он придавит, сломает, заставит, но не отпустит.
Только Мирослава больше не была готова быть его собственностью.
– Посмотрим, – шепнула она.
И в этот момент впервые увидела, как в его взгляде мелькнула настоящая тревога.
–
Глава 3
Глава 3
Глава 3
Утром в палату вошла Людмила Легкова.
Мирослава, увидев ее на пороге, едва не расплакалась от облегчения.
Людмила была старшей сестрой ее матери, женщиной с мягкими, но очень сильными руками, прямой спиной, простым лицом без намека на светскую лощеность и редкой способностью входить в комнату так, будто вместе с ней приходит порядок. Ей было за пятьдесят, она всю жизнь преподавала литературу, терпеть не могла фальшь и смотрела на людей так, что даже лжецы рядом с ней начинали чувствовать себя маленькими.
– Господи, Мира, – выдохнула она, ставя сумку на стул. – До чего ж ты себя довела.
Мирослава отвернулась, потому что слезы все-таки подступили.
– Тетя Люда…
– Иди сюда, моя девочка.
Людмила осторожно присела на край кровати и, наклонившись, обняла ее так бережно, будто Мирослава снова была ребенком, упавшим с велосипеда и ободравшим колени.
И только в этих объятиях Мирослава наконец-то разрыдалась по-настоящему.
Не красиво. Не тихо. Не по-женски сдержанно. А сотрясаясь всем телом, задыхаясь, цепляясь пальцами за ее плечи, будто если отпустит – развалится совсем.
Людмила молчала. Только гладила по волосам.
Когда слезы немного схлынули, она подала платок и воду.
– Рассказывай.
Мирослава рассказала все.
Про звонок Кристины Максимовой. Про ресторан. Про Галину Дерезину. Про прессу. Про пощечину. Про больницу. Про ночной визит Леона. Про то, как он даже здесь умудрился говорить с ней не как с любимой женщиной, а как с проблемой, которую надо взять под контроль.
Людмила слушала молча.
И чем дальше, тем жестче становилось ее лицо.
– Значит, так, – сказала она, когда Мирослава замолчала. – Первое: ты сейчас никуда не дергаешься и не рвешься домой. До выписки лежишь. Второе: все разговоры с этим человеком – только при мне или через юриста. Третье: если он думает, что ты одна и тебя можно продавить, он очень ошибается.
– Тетя Люда, – слабо улыбнулась Мирослава. – Ты сейчас звучишь страшнее него.
– И правильно. Кто-то же должен.
Мирослава вытерла щеки и с тоской посмотрела в окно.
– Я не понимаю, как так вышло. Он ведь не был чудовищем. Он… он любил меня.
– Может, и любил, – спокойно сказала Людмила. – Только некоторые мужчины любят так, что женщине потом приходится выживать.
Эта фраза впилась в самое сердце.
Любовь, после которой нужно выживать.
Да.
Именно так это и выглядело.
– Он вчера сказал: «Ты моя жена». Так… как будто я вещь. Как будто можно сделать со мной что угодно, а потом напомнить, кому я принадлежу.
Людмила поджала губы.
– Вот потому и надо включать голову раньше, чем сердце. Особенно рядом с такими.
Мирослава опустила глаза.
– Я же слепая была, да?
– Нет. Ты была влюбленная. А это часто страшнее.
После обеда пришла врач и обрадовала: состояние стабилизируется, если дальше все будет спокойно, через пару дней можно отпустить домой под наблюдение.
Домой.
От одного этого слова внутри снова защемило.
Дом, где каждая вещь пропитана им. Где его рубашки в шкафу. Где на кухне его чашка. Где на подоконнике горшок с базиликом, который он зачем-то сам купил и почему-то ужасно гордился, что тот прижился. Где в спальне постель, на которой они засыпали, обнимаясь. Где детская, которую они выбирали вместе.
И где он, вероятно, уже снова все решает без нее.
Будет ли она вообще возвращаться туда как жена?
Или вернется уже как женщина, которая собирает свою жизнь по кускам?
Телефон Людмилы, лежавший на столике, завибрировал.
Та взяла его, посмотрела на экран и приподняла брови.
– Это он.
Мирослава напряглась всем телом.
– Не бери.
– Возьму.
– Тетя Люда…
– Возьму, сказала.
Она нажала на прием и включила громкую связь.
– Слушаю.
На другом конце повисла короткая пауза.
– Это Людмила Сергеевна?
– Да. А вы, полагаю, человек, который решил добить мою племянницу публичным унижением?
Голос Леона стал холоднее на градус.
– Я хочу поговорить с Мирой.
– Не хотите. Вы хотите на нее надавить.
– Я не собираюсь ничего делать через вас.
– Придется, – отрезала Людмила. – Потому что пока она восстанавливается после вашего представления.
– Я приеду вечером.
– Нет.
– Это не вам решать.
– Ошибаетесь. Сейчас – мне.
В трубке стало очень тихо.
Потом Леон заговорил медленно, отчетливо, как человек, привыкший, что его слушают до конца.
– Я не знаю, что Мира успела себе придумать, но я не отказываюсь ни от нее, ни от ребенка. И если вы хотите ей добра, не настраивайте ее против меня.
Людмила усмехнулась.
– А если вы хотите ей добра, перестаньте создавать ситуации, в которых женщину в положении увозят в стационар после новостей о чужой помолвке.
– Это не помолвка.
– Да мне все равно, как вы назовете свой позор.
Мирослава прижала ладонь ко рту. В другой ситуации она бы даже испугалась. Но сейчас слова тети Люды обжигали сладким, почти детским чувством защищенности.
Наконец-то кто-то говорил с ним не снизу вверх.
– Передайте ей, – глухо произнес Леон, – что я все равно приеду.
– Передам, – спокойно ответила Людмила. – А вы передайте своей Галине Дерезиной, что беременных женщин лучше не трогать. Иногда они потом встают – и очень больно кусаются.
И отключилась.
Мирослава уставилась на нее с восхищением.
– Я тебя обожаю.
– Еще бы, – буркнула Людмила. – Ешь суп.
– Не хочу.
– Надо.
– Не лезет.
– Мирослава Димитрова, если ты сейчас же не возьмешь ложку, я вызову твою мать, и тогда ты поймешь, что такое настоящий ужас.
Мирослава не выдержала и рассмеялась сквозь остаточную хрипоту.
И в этом смехе впервые за последние сутки появилось что-то, кроме боли.
Что-то живое.
Что-то похожее на начало сопротивления.
–
