Текст книги "Развод. Коса на камень (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Глава 7
ЯРОСЛАВ

Я услышал, как она вышла из своей комнаты. Шаги легкие, почти неслышные, но я всегда знал, когда она рядом. Какой-то звериный, древний инстинкт – поднимать голову, принюхиваться, поворачиваться в ее сторону.

Дарья.

Стоит в дверях гостиной, вцепившись в кота, как в спасательный круг. Наглая морда твари устроилась у нее на плече, щурится и нагло так смотрит на меня – мол, я тут главный самец, пассажир.

А она…

Я провел языком по губам, разглядывая. Время будто замедлилось. Каждый кадр – как удар под дых.

Волосы растрепаны. Не так, как у тех модельных кукол с глянца, а по-настоящему. Будто она спала, вскочила, сунула голову под кран и забыла расчесаться. Русые, с золотым отливом при этом свете. Один локон упал на щеку, выбился из общей массы. Идиотское желание – продеть в него палец, намотать, дернуть. По-мальчишески, по-дурацки. Чтобы она охнула, ударила меня по руке, послала куда подальше. И чтобы этот локон разжался, упал обратно, коснулся ее скулы.

Я сжал кулак под столом. Собрался, твою мать. Не маленький.

Она была в каком-то длинном кардигане, накинутом поверх, кажется, шелковой пижамы. Мягкий, домашний, чертовски соблазнительный вид. Никакой брони. Никакого «красного» для боя. Просто Даша. Которая только что проснулась, умылась и пошла искать, где тут кофе, потому что кот, гаденыш, наверное, разбудил в пять утра.

– Доброе утро, – сказал я, не вставая.

Она вздрогнула. Не заметила меня в кресле у окна. Я сидел в темноте, смотрел на огни города и думал о ней. Часа два уже. Мог бы спать. Не спалось.

– Вы… – она поправила кардиган, будто я мог что-то увидеть сквозь три слоя ткани. Глупая. Я все вижу сквозь любую ткань. – Вы не спите?

– Работаю.

– В три часа ночи?

– А ты почему не спишь? – я поднялся, подошел ближе. Кот дернул ухом, но не зашипел. Уже прогресс.

Она промолчала. Но я и так знал. Ей не спалось в чужой постели. В чужом доме. С чужим мужиком за стенкой, который, возможно, снился ей. Или нет. Я не экстрасенс. Но надеялся на первое.

– Кот орет, – наконец сказала она. – Голодный.

– Корм в шкафу над раковиной. Дорогой. Французский. Твой предатель оценит.

Она хмыкнула, прошла мимо меня на кухню. Я остался стоять, прислонившись плечом к колонне. И просто смотрел.

Как она ставила кота на пол. Как тот, виляя задом, попер к миске. Как она открывала шкаф, вставала на цыпочки – босая, боже, какая же она босая, с розовыми пятками и тонкими щиколотками – тянулась за пачкой корма. Кардиган распахнулся. Пижама под ним – короткая. Очень. Шелковая, с кружевом по краю, сползла с плеча.

Я замер.

Медленно, очень медленно, она потянулась – и я увидел край лопатки. Нежную линию шеи, уходящую за ворот. Родинку. Маленькую, темную, у самого позвоночника.

У меня перехватило дыхание.

– Не надо, – сказал я тихо, сам себе. – Не смотри, Громов.

Но я смотрел. Я не мог оторваться. Как наркоман от дозы.

Она достала корм, насыпала коту. Повернулась, чтобы закрыть шкаф, и заметила мой взгляд.

– Что? – она посмотрела на себя, поправила кардиган, натянула повыше. – Опять нарушаю дресс-код? Я просто за кормом вышла. Не ожидала, что у нас ночные совещания.

– Никаких совещаний, – я сделал шаг к ней. Она не отступила. Смотрела в упор, и в глазах – не испуг, а вызов. Такая знакомая уже искра. – Я просто… сидел.

– Сидели. В темноте. И смотрели на мою дверь.

– На город, – соврал я.

– Врете, – она улыбнулась краешком губ. – Ярослав Громов врет как дышит. Привычка?

– Тактика, – я сделал еще шаг. Теперь нас разделял метр. Кот урчал внизу, хрустел кормом, не обращая внимания. Предатель, да. Но сейчас – спасибо. Не мешал.

– Какая тактика? – она скрестила руки на груди. Жест защиты. Но глаза горели. – Загнать женщину в угол в три часа ночи?

– Не в угол, – я кивнул в сторону. – Ты у прохода. Можешь уйти в любую секунду.

– Не уйду.

– Почему?

– Потому что ты не нападаешь. Ты… рассматриваешь.

Она права. Я рассматривал. Каждую черточку. Каждый локон. Родинку над губой – чуть левее, едва заметную. И серьгу. Длинную, тонкую, золотую цепочку, которая танцевала около ее шеи каждый раз, когда она поворачивала голову. Она касалась ключицы. Скользила по впадинке у горла. Щекотала ее, наверное, но Даша не поправляла. Привыкла.

Я хотел провести пальцем по этой цепочке. Спуститься ниже. Туда, где бьется пульс. Глупая, бессмысленная нежность. Я не умел в нежность. Я умел брать, завоевывать, подминать. Но с ней хотелось… медленно. Очень медленно. Как будто у нас впереди вечность.

– Даша, – сказал я. Впервые без отчества. Она вздрогнула. – Иди спать.

– А ты?

– А я посижу еще.

– Будешь смотреть на мою дверь?

– Буду смотреть на город, – повторил я.

Она усмехнулась, развернулась и ушла. Легко, плавно, бесшумно. Кот, нажравшись, потопал за ней, виляя задом.

Я остался один. Сел на пол, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Запах. Ее запах остался в этом углу кухни. Корица, сон, тепло.

«Дерни за локон, – сказал я себе. – И получишь люлей. А может, и не только люлей. Может, она рассмеется. И ты пропадешь окончательно».

Я уже пропал.

Через два часа я услышал шаги. Не ее – тяжелые, а легкие кошачьи. Кот.

Открыл глаза – рыжая морда пялилась на меня с порога кухни. Глаза желтые, наглые. В зубах – мышь. Игрушечную, что ли, притащил?

– Что тебе? – прохрипел я.

Кот подошел, бросил мышь к моим ногам. Посмотрел. Сел. И уставился.

– Не надо мне твоих подарков.

Молчит. Смотрит.

– Она спит?

Не отвечает, зараза.

Я вздохнул, поднялся, взял кота на руки – он, гад, даже не дернулся, замурлыкал. Пошел к ее двери. Приоткрыл – бесшумно, на пару сантиметров. Просто вернуть кота. И всё.

И замер.

Она стояла спиной ко мне у зеркала в ванной, дверь в которую была открыта. Халатик. Коротенький. Шелковый, цвета топленого молока, едва прикрывает задницу. Волосы мокрые – только из душа. Напевает что-то тихо, складывает вещи в ящик комода. Не видит меня.

Плечи. Тонкие бретели халата сползают, оголяя лопатки. Талия – рукой обхватить, и останется место. Ноги – длинные, гладкие, блестят после крема.

Я сглотнул.

Она наклонилась, чтобы положить белье в нижний ящик. Халат задрался.

Запретить. Такие халаты надо запретить законом. На государственном уровне. Потому что это не одежда – это оружие массового поражения.

Она выпрямилась, потянулась – вся, как струна, и в этом движении было что-то до неприличия грациозное, кошачье. Идиотское сравнение, учитывая кота у меня под мышкой, но правда. Она двигалась как хищница, которая не знает, что за ней наблюдают. Расслабленная. Настоящая.

Я смотрел, как её пальцы перебирают шелк пижамы, расправляя складки. Как локон снова упал на щеку – и она не убрала, оставила. Как серьга качнулась, задела плечо, и она чуть склонила голову, придерживая её рукой. Боже, какая же она…

– Любуешься?

Я вздрогнул. Кот вывернулся, шлепнулся на пол и с независимым видом потопал в ванную. А Даша повернулась.

Глаза – льдинки. Лицо – маска. Халат она запахнула, но поздно. Я уже всё видел.

– Я кота принес, – сказал, чувствуя себя идиотом. Громов, мать его, который советами директоров трясет как грушами, стоит с котом в руках и оправдывается.

– Кота? – она подняла бровь. – Который сейчас дрыхнет на моем полотенце? Спасибо, герой. Могла бы и сама справиться.

Она подошла. Быстро. Прямо. Взяла кота за шкирку – тот даже не пикнул, повис тряпкой. И только тогда, когда забрала его, посмотрела на меня в упор.

Ледяным тоном. Таким, от которого у нормальных мужиков яйца сжимаются.

– Ярослав Викторович. Еще раз увижу вас у моей двери – вызываю охрану. Понятно?

– Я…

– Не понял? – она шагнула вперед, я – назад. Она – еще шаг. Я уперся спиной в стену. Даша оказалась в полуметре, кота прижимала к груди как щит, а глаза сверкали. – Ты думаешь, если я согласилась на эту авантюру, то соглашусь и на всё остальное? Ошибаешься. Я – деловой партнер. Не игрушка. Не утешение. Не женщина на ночь. Уясни.

– Я и не…

– Заткнись, – отрезала она. – И проваливай.

И захлопнула дверь.

Прямо перед моим носом.

Так, что я едва успел отшатнуться. Еще сантиметр – и расквашенный шнобель был бы обеспечен. Даже ветерок от двери прошелся по лицу.

Я стоял в коридоре. Один. Смотрел на деревянную поверхность, за которой она сейчас, наверное, прижимается спиной и пытается отдышаться.

Злость.

Вот что я почувствовал сначала. Горячую, мальчишескую злость – как тогда, в детстве, когда отец сказал, что я слабак, и я бил грушу до крови на костяшках. Как меня, Громова, послали? Как меня, который любую бабу получал с полпинка, закрыли дверью перед носом? Да я…

Потом я выдохнул.

И рассмеялся.

Тихо сначала, потом громче. Прислонился лбом к двери и засмеялся – от души, взахлеб, как ненормальный. Кот, наверное, думал, что у хозяина крыша поехала.

Она дала мне отповедь. Ледяным тоном. Сказала «заткнись». Закрыла дверь. Едва не сломала нос.

Ни одна женщина в моей жизни не смела так со мной разговаривать. Ни одна, мать ее.

И я…

Я улыбнулся в темноте коридора. Потер переносицу, куда почти прилетело.

– Дашка, – прошептал я. – Дашка…

Она не боится. Она злится. Она ставит границы. Она не ведется на статус, на деньги, на квартиру на Котельнической. Ей плевать, что я Громов. Ей важно, чтобы я не лез, куда не просят.

Уважать.

Вот что я почувствовал следом за смехом. Глубокое, острое уважение. К бабе, которая посмела послать меня. Которая не дрогнула, не заплакала, не начала кокетничать. Которая взяла кота, прижала к груди и сказала: «проваливай».

Я отошел от двери, прошел в гостиную. Сел в кресло у окна – то самое, где сидел до этого. Город уже затихал, фонари мерцали, где-то вдалеке сигналила машина.

И вдруг, посреди всей этой злости, смеха, уважения накатила…

Нежность.

Теплая, щемящая, дурацкая нежность. Которой у меня никогда не было. Которую я не умел называть, не умел выражать, не умел даже чувствовать.

Она наклонилась тогда, в ванной, и халат задрался. И я увидел край татуировки. Маленькой, на пояснице. Что-то вроде птицы или бабочки – не разглядел, но захотелось разглядеть. Ближе. Пальцами. Губами.

Я провел ладонью по лицу, сглотнул ком в горле.

– Твою мать, Громов, – прошептал я. – Ты влип.

Я встал, подошел к ее двери снова. Прислушался. Тишина. Только кот мурлычет где-то за дверью, и она, наверное, спит, свернувшись калачиком, обняв этого рыжего нахала.

Я не постучал. Не стал ломиться. Просто прижался ладонью к двери, как дурак.

– Спокойной ночи, Даша, – сказал я тихо-тихо. – Ты права. Я не буду лезть. Пока.

Добавил про себя: «Пока. А потом – посмотрим».

Отошел. Лег в своей спальне – огромной, пустой, с простынями, которые пахнут лавандой, а не корицей. Закрыл глаза.

Передо мной стояла она. В коротком халатике. С мокрыми волосами. С локоном на щеке. С серёжкой, танцующей у шеи.

– Дашка, – выдохнул я в подушку. – Что ж ты делаешь со мной, ведьма?

И заснул. Впервые за долгое время – без снотворного, без виски, без попыток убежать от мыслей. Потому что мысли были о ней. И это было единственное, что имело значение.

Глава 8
ДАША

Совещание проходило в конференц-зале на тридцатом этаже. Я сидела по левую руку от Громова, стараясь выглядеть как статуя Свободы – неприступно и величественно. Получалось плохо. Во-первых, на мне было черное платье-футляр от «Dior», которое я нашла в гардеробной (видимо, предыдущая «тень» Ярослава была моего размера). Оно было настолько узким, что я могла только стоять или лежать. Сидеть в нем было пыткой. Шов на попе угрожающе трещал при каждом вздохе.

Во-вторых, прямо напротив меня сидел Руслан.

Он выглядел отвратительно. Мешки под глазами, трясущиеся руки и странный тик левого века. При виде меня он дернулся, как от удара током. Рядом с ним сидел его адвокат – скользкий тип в очках, похожий на помесь хорька с бухгалтером.

– … и в связи с открывшимися обстоятельствами, – вещал хорек, – мой клиент настаивает на пересмотре условий брачного договора. Пункт о передаче активов третьему лицу в лице Дарьи Андреевны Воронцовой является ничтожным, так как был подписан под влиянием заблуждения.

– Под влиянием чего? – лениво протянул Громов, даже не глядя на адвоката. Он изучал свои ногти. – Под влиянием того, что ваш клиент – безмозглый баран, который не читает документы перед тем, как подписать их у нотариуса?

Руслан побагровел. Я прикусила губу, чтобы не заржать.

– Ярослав Викторович, – вклинился Руслан, стукнув кулаком по столу. – Мы можем решить вопрос полюбовно. Я выкуплю у вас обратно эти двадцать процентов. Назовите цену. И вы отдадите мне эту… эту женщину.

Он ткнул в меня пальцем, как в неодушевленный предмет. Громов медленно перевел взгляд на меня. В его глазах горел азартный огонек.

– Дарья Андреевна, – обратился он ко мне официально, но я слышала в его голосе смех, – как ваш деловой партнер, я обязан спросить ваше мнение. Господин Князев предлагает выкупить вас, как… как старый диван на «Авито». Что скажете?

Я медленно поднялась. Платье угрожающе хрустнуло, но выдержало. Я облокотилась ладонями о стол и наклонилась вперед, глядя прямо в бегающие глаза бывшего мужа.

– Руслан, – произнесла я сладким, как патока, голосом. – Сколько ты готов заплатить за старый диван?

– Ну… – он замялся, явно не ожидая такого поворота. – Миллион. Может, полтора.

– Миллион? – я расхохоталась. Смех вышел звонким, истеричным, похожим на звон разбитого хрусталя. – Миллион за женщину, которую ты одиннадцать лет называл женой? За женщину, которая стирала твои трусы, пока ты трахал свою Лизу в моей же машине? Ты серьезно?

– Ну не скандаль, Даш, – зашипел он. – Что ты как базарная баба?

– А я и есть базарная баба, – рявкнула я, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, сметающая все на своем пути. – Ты сам меня такой сделал. Запер дома, запретил работать, превратил в прислугу, а теперь оцениваешь в полтора лимона? Да я за эти деньги только твои любимые трусы-боксеры в цветочек продам на благотворительном аукционе! С автографом Лизы, который она оставила на них губной помадой!

В зале повисла гробовая тишина. Хорек-адвокат открыл рот, но тут же его закрыл. Руслан стал похож на помидор, забытый на грядке до первых заморозков.

– Кхм, – кашлянул Громов, и я увидела, как у него трясутся плечи от сдерживаемого смеха. – Я так понимаю, предложение о выкупе отклоняется. Перейдем к следующему пункту. Дарья Андреевна, присядьте, пожалуйста. Ваш монолог произвел неизгладимое впечатление на присутствующих. Особенно на меня.

Я рухнула обратно на стул. Адреналин схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и странное удовлетворение. Я это сделала. Я сказала ему все, что думала. И небо не рухнуло на землю.

– В таком случае, – продолжил Громов ледяным тоном, – я официально уведомляю вас, господин Князев, что с сегодняшнего дня начинается процедура полного аудита компании «Knyazev Auto». И до ее окончания все ваши управленческие решения будут блокироваться мной и моим деловым партнером, госпожой Воронцовой. На основании того самого пункта брачного договора, который вы так опрометчиво подписали. А теперь – вон из моего кабинета.

Руслан вскочил, опрокинув стул.

– Ты еще пожалеешь, дрянь! – проорал он мне в лицо. – Ты и твой хахаль! Я вас в порошок сотру!

– Миша, – не повышая голоса, произнес Громов, нажав кнопку селектора. – Проводите господ. И проследите, чтобы господин Князев не забыл в зале свои трусы. Они нам тут без надобности.

Два амбала выросли словно из-под земли, подхватили упирающегося Руслана и его адвоката под белы ручки и вынесли из конференц-зала. Дверь захлопнулась с мягким стуком. Я сидела, глядя в одну точку на полированной столешнице, и пыталась отдышаться.

– Это было эпично, – раздался голос Громова прямо над ухом. Он наклонился ко мне, и я почувствовала тепло его дыхания на своей щеке. – Трусы в цветочек. Браво, Дарья. У тебя талант.

– У меня талант попадать в идиотские ситуации, – прошептала я. – Что теперь будет?

– Теперь? – он выпрямился и протянул мне руку. – Теперь мы пойдем есть чизкейк. Ты заслужила. А вечером у нас первое светское мероприятие в статусе деловых партнеров. Прием у губернатора. И там, Дарья, нам придется быть очень убедительными.

Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись, горячие и сильные.

– Насколько убедительными? – спросила я, поднимаясь.

– Настолько, чтобы у твоего бывшего мужа случился инфаркт от злости, – ухмыльнулся Громов. – И настолько, чтобы я сам поверил в то, что ты – моя.

Глава 9
ЯРОСЛАВ

Я вышел из конференц-зала последним. Даша уже ушла переодеваться – сказала, что в этом платье не сможет есть чизкейк, потому что «живот сожмется в узел и я лопну как воздушный шарик, Ярослав Викторович». И улыбнулась. Добровольно. Мне.

Я зашел в свой кабинет, закрыл дверь на кодовый замок и просто прислонился лбом к деревянной поверхности.

Трусы в цветочек.

Мать твою.

Я сжал челюсть так, что зубы скрипнули. Плечи тряслись от смеха, который я сдерживал весь этот чертов час. Она встала. В этом дурацком облегающем платье, которое я выбрал для нее утром – просто чтобы позлить, просто чтобы посмотреть, как она будет краснеть, надевая его. Я не ожидал, что она наденет. Думал, пошлет меня снова. Но она надела. И пришла. И сидела рядом, тихая, сжатая в этот шелковый кокон, а потом – бабах.

Я поднял голову и посмотрел на себя в зеркальное стекло шкафа.

– Ты видел это, Громов? – спросил я свое отражение. – Ты видел, что она сделала?

Отражение молчало. Потому что оно знало. Оно все видело.

Она встала. Не побоялась. Не спряталась за мою спину – хотя могла, я бы прикрыл. Она сама вышла на линию огня. И разорвала Князева в клочья. Голыми руками. При всем честном народе. При адвокатах, при моих людях, при этом хорьке в очках.

Я провел ладонью по лицу. Ладонь дрожала. Я, мать вашу, Громов. Меня пулеметом не проймешь, а у меня руки трясутся после того, как женщина сказала бывшему мужу про трусы в цветочек.

Я подошел к бару. Открыл. Достал виски. Налил.

Посмотрел на стакан. Поставил обратно.

Не надо. Сегодня не надо. Сегодня я хочу чувствовать всё на трезвую голову. Даже если это сожжет меня изнутри.

Я сел в кресло, откинулся, закрыл глаза.

И передо мной снова была она.

Не на совещании. До. Утром. В пентхаусе.

Я проснулся в пять утра – как обычно, без будильника. Тело само подняло меня, повело в душ, заставило побриться, одеться. Но мысли были не о работе. Мысли были за стенкой. Где она спала.

Я прошел в гостиную, сел в кресло у окна. Тот же ритуал, что и ночью. Ждать. Слушать. Чувствовать.

В шесть тридцать я услышал, как скрипнула дверь ее спальни. Шаги – легкие, босиком по паркету. Не ко мне – на кухню.

Я не пошел за ней. Не стал подкрадываться, как в прошлый раз. Просто сидел и слушал. Звякнула чашка. Шипение кофемашины. Ее тихое: «Да боже ж ты мой, как эта штука включается?» – и потом смех. Тот самый, которым она смеялась сегодня на совещании. Звонкий. Колкий. Настоящий.

Я закрыл глаза и просто вдыхал.

Запах кофе. И ее запах. Она прошла по коридору – я знал это, потому что аромат корицы стал сильнее. Она остановилась у двери в гостиную. Я открыл глаза.

Она стояла в том же коротком халате – шелковом, топленом, с бретелями, которые вечно спадают с плеч. Волосы собраны в пучок на макушке – небрежно, карандашом заколотым. Ноги босые. В руке – кружка дымящегося кофе.

– Вы опять здесь? – спросила она.

– А ты опять без лифчика? – ответил я.

Она не покраснела. Не смутилась. Просто закатила глаза и прошла к креслу напротив. Села, поджав под себя ноги. Устроилась как дома. Как будто всегда здесь жила.

– Ярослав Викторович, – сказала она, отхлебывая кофе. – У нас с вами деловые отношения. Я не обязана носить белье в собственной спальне.

– А в гостиной?

– А в гостиной я делаю что хочу, – она посмотрела на меня поверх кружки. Взгляд – поверхностный, ленивый, но я видел. Она тоже меня сканировала. От макушки до пят. И задержалась на… на том месте, где не следовало задерживаться.

Я не отвел взгляд. Она – тоже.

– Ты специально меня дразнишь? – спросил я тихо.

– А ты специально ведешь себя как озабоченный подросток? – парировала она. – Я просто пью кофе, Ярослав. И живу свою жизнь. Если тебя это заводит – это твои проблемы.

Она встала, поставила кружку на столик, потянулась – вся, как струна. Халат задрался. Я увидел край татуировки. Птица. Или бабочка. На пояснице. Там, где кожа самая нежная. Где хочется провести языком, от позвоночника вниз, до самой…

– Дарья, – мой голос сел. Стал ниже, чем я планировал. – Ты сейчас нарочно?

– Что нарочно? – она повернулась ко мне, и бретелька халата снова упала с плеча. Она не поправила. Оставила. Боже, какая же ты… ведьма. – Я потянулась. Это преступление?

– В моем доме – да, – я встал. Сделал шаг к ней. Она не отступила. Смотрела снизу вверх – дерзко, смело, с вызовом. – В моем доме нельзя потягиваться в коротком халате без белья.

– А что можно в твоем доме? – спросила она. Голос тихий, вкрадчивый. Глаза – огонь.

– Можно всё, – сказал я. И остановился в сантиметре от нее. – Но за всё придется платить.

– Чем?

– Правдой, – я поднял руку и пальцем – кончиком пальца, едва касаясь – поправил бретельку на ее плече. Кожа под моим пальцем была горячей. Бархатной. Живой. Она вздрогнула. Едва заметно. Но я почувствовал. – Ты хочешь меня, Даша.

– С чего ты взял? – ее голос дрогнул.

– С того, что твой пульс сейчас под сто сорок, – я опустил палец ниже, провел по впадинке у ключицы. Она не отшатнулась. Смотрела. Дышала часто-часто. – С того, что ты не поправляешь халат. С того, что ты пришла сюда, а не осталась в своей спальне.

– Я пришла за кофе, – выдохнула она.

– Кофе ты уже выпила, – я наклонился к ее шее. Вдохнул. Корица. Сон. И что-то еще – сладкое, острое, пьянящее. Женщина. – Ты осталась, потому что хочешь, чтобы я тебя поцеловал.

– А если и хочу? – прошептала она.

И этот шепот ударил меня под дых сильнее, чем если бы она закричала.

Я замер. Смотрел в ее глаза – расширенные зрачки, румянец на скулах, губы приоткрыты. Один миллиметр. Один гребаный миллиметр отделял меня от того, чтобы сорваться. Схватить ее за затылок, впиться в эти губы, прижать к стене, разорвать этот халат к чертям собачьим и…

Я отступил.

Резко. Как от удара.

– Не сейчас, – сказал я хрипло. – У нас совещание через два часа. А если я начну, мы не закончим до вечера.

Она выдохнула. Шумно. И в этом выдохе было облегчение. И разочарование. Я услышал и то, и другое.

– Ты боишься, Громов? – спросила она тихо.

– Да, – сказал я правду. – Боюсь, что если один раз попробую – уже не смогу остановиться. А ты не готова.

– Откуда ты знаешь?

– Ты дрожишь, – я кивнул на ее пальцы, которые сжимали край халата. – Ты не боишься меня. Ты боишься себя. Того, что можешь разрешить. А потом пожалеть.

Она промолчала. Опустила глаза. И я понял – попал.

– Иди одевайся, Даша, – сказал я мягко. – Платье в гардеробной. Черное. Облегающее. И надень под него что-нибудь красивое. Просто чтобы я знал.

Она подняла на меня глаза.

– Чтобы ты знал – что?

– Чтобы я знал, что ты думала обо мне, когда выбирала белье.

Она ушла. Не ответив. Но я видел – уголки ее губ дрогнули. Чуть-чуть. В улыбку, которую она не позволила себе.

Я открыл глаза. Сидел в кабинете, на кресле, смотрел в потолок. Член стоял колом уже который час, и это начинало бесить. Не потому что хотелось разрядки. А потому что я понимал – никакая разрядка не поможет. Потому что хотелось не просто трахать ее. Хотелось смотреть, как она засыпает у меня на груди. Хотелось слышать, как она смеется над моими шутками. Хотелось, чтобы она злилась на меня, посылала, закрывала двери перед носом – и чтобы это была моя жизнь. Каждый день.

Телефон завибрировал. Сообщение от помощника: «Ярослав Викторович, через час прием у губернатора. Машина подана. Дарья Андреевна готова, ждет внизу».

Я набрал ответ: «Выхожу».

Встал. Поправил галстук. Посмотрел на себя в зеркало. Взгляд – спокойный, холодный, как у удава. Никто не должен узнать, что внутри меня сейчас вулкан.

Я вышел из кабинета, спустился в лифте. Двери открылись – она стояла в холле.

Изумрудное платье. Туфли на шпильке. Волосы уложены волной. Макияж – минимум, но глаза стали огромными. И серьги. Длинные, золотые, с камнями. Она выглядела так, что у меня перехватило дыхание.

Но главное – она улыбнулась. Мне. Без издёвки, без вызова. Просто улыбнулась, как женщина мужчине, который ей нравится.

– Вы готовы, Ярослав Викторович? – спросила она.

– Я готов, – сказал я. И подумал: «К черту всё. К черту правила. К черту бизнес. Сегодня вечером я сделаю ее своей».

Я подошел, подал ей руку. Она вложила свою ладонь в мою – горячую, тонкую, с длинными пальцами. И я почувствовал, как она чуть сжала мои пальцы в ответ.

– Даша, – сказал я тихо, наклоняясь к ее уху. – Ты пахнешь корицей. И это сводит меня с ума.

– Я знаю, – ответила она, не глядя на меня. – Поэтому я и пользуюсь этими духами.

Вот же… дьявол.

Мы вышли на улицу. Сел в машину. Она – рядом. Близко. Так близко, что я чувствовал жар ее бедра через тонкую ткань платья.

– Ярослав, – сказала она, когда мы тронулись.

– Что?

– Если ты будешь так смотреть на меня весь вечер, губернатор подумает, что мы любовники, а не деловые партнеры.

– А мы разве нет? – спросил я.

Она повернулась ко мне. В глазах – тот самый вулкан. Йеллоустоун, мать его. Который рванет на полную, и никто не выживет.

– Пока нет, – сказала она. – Но вечер длинный.

И улыбнулась.

Я улыбнулся в ответ. Волчьей улыбкой.

– Вечер только начинается, Даша. И самое интересное – впереди.