Текст книги "Развод. Формула катастрофы (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Глава 9. Артём. Точка бифуркации

Она вышла из кабинета.

Я слышал, как стук ее каблуков – этих самых ложочек, которые она отказалась снимать – затих в коридоре, смешался с общим гулом открытого пространства, с голосами сотрудников, с шумом вентиляции. И снова остался один.

В кабинете было темно. Я не включал верхний свет – только экраны мониторов бросали бледное мерцание на стены, на черную лакированную столешницу, на мои руки, сцепленные в замок. За окном Москва-река уже не блестела золотом, как утром, а отливала свинцом, тяжелая, медленная, равнодушная. Вечер накрывал город своей серой тканью, и в этом сумраке я чувствовал себя странно – не как хозяин положения, не как человек, который привык управлять всем и вся, а как... наблюдатель. Который вдруг заметил, что смотрит не на систему, а внутрь себя.

Я прокручивал в голове наш разговор.

Я вызвал ее в кабинет через час после того, как повесил трубку после звонка ее мужа. Не нужно было этого делать. Можно было написать в мессенджере, передать через секретаря, отложить до завтра. Но я хотел увидеть ее реакцию. Хотел знать, как она отреагирует на известие о том, что этот... этот тип, который посмел запереть ее в клетке, теперь пытается достать ее даже здесь, на моей территории.

Она вошла – прямая, с высоко поднятой головой, в той самой черной юбке, которую купила на первую зарплату, и в белой блузке, которая, как я заметил, уже была не такой новой, но сидела на ней безупречно. Волосы собраны в низкий пучок, несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Никакой лишней косметики, только помада – не красная, как в первое собеседование, а спокойная, розовато-бежевая. Она адаптировалась к корпоративному стилю, но сохранила себя. Я это ценил.

– Садитесь, – сказал я, и мой голос прозвучал суше, чем я планировал. – Разговор есть.

Она села напротив, сложив руки на коленях, и смотрела на меня с тем самым выражением, которое я уже изучил за два месяца: спокойное внимание, смешанное с легкой настороженностью. Она научилась не бояться меня, но все еще ждала подвоха. Слишком много лет она ждала подвоха от мужчин, которым доверяла. Я знал это чувство.

– Ваш муж, – начал я, и слово «муж» прозвучало как пощечина. Я хотел сказать «бывший», но документы о разводе еще не были оформлены, и формально он оставался ее мужем. – Денис Соболев. Ресторанный бизнес. Я правильно понимаю?

Она напряглась. Я видел, как дрогнули ее пальцы на коленях, как чуть сузились глаза. Но голос остался ровным:

– Да. А что? Он звонил? Писал? Приходил?

– Он звонил мне вчера. В десять вечера.

Я сказал это буднично, как о чем-то незначительном, но внутри все кипело. Я вспомнил этот звонок. Я был дома, разбирал бумаги, когда телефон завибрировал. Номер был незнакомый, но я взял трубку – привычка, от которой не мог избавиться: вдруг важный инвестор, вдруг партнер, вдруг что-то срочное. Вместо этого я услышал голос, в котором сочилась фальшивая вежливость и плохо скрытая агрессия.

«Ковалев? Денис Соболев. Мы пересекались в бизнес-клубе. У меня к вам разговор».

Я слушал его, и с каждой секундой мне все больше хотелось не слушать, а просто нажать на кнопку отбоя. Но я ждал. Он говорил о «некомпетентности» Анны, о том, что ее место дома, о том, что я «проявляю излишнюю благотворительность», намекал на связи в налоговой, на проблемы, которые может создать. Он говорил, как хозяин, который потерял свою вещь и требует ее вернуть.

А я слушал и думал: этот человек владел ею. Спал с ней. Держал за руку. Целовал, наверное, когда-то. И не понял, кого потерял. Не понял, что у него было сокровище, а он променял его на... на что? На деньги? На любовниц? На свою дурацкую важность?

– И что вы ответили? – спросила Анна, и я услышал в ее голосе напряжение. Она боялась, что я поддамся давлению. Боялась, что я уволю ее, как просил муж.

Я посмотрел на нее. На ее тонкие пальцы, которые слегка побелели, сжимаясь в замок. На бледную полоску на безымянном – след от кольца, который она до сих пор не пыталась скрыть. На глаза – эти огромные глаза цвета лесного ореха, в которых сейчас плескалась тревога.

– Я сказал, – медленно произнес я, смакуя каждое слово, – что его звонок – это харассмент и попытка давления на сотрудника компании. Что если он позвонит еще раз, я подам в суд. И еще я сказал, что вы – лучший аналитик в моей команде, и я скорее закрою компанию, чем откажусь от такого сотрудника из-за личных разборок вашего бывшего мужа.

Я видел, как меняется ее лицо. Сначала удивление – широко раскрытые глаза, чуть приоткрытые губы. Потом неверие – она качала головой, словно пыталась отогнать наваждение. Потом – благодарность, такая яркая, такая искренняя, что у меня перехватило дыхание.

– Артем Сергеевич, я... – начала она, и я заметил, как блеснули ее глаза. Она не плакала, нет, но была близка к этому.

– Не благодарите, – перебил я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотел. Я не выносил женских слез. Не потому, что они меня раздражали, а потому, что они делали со мной что-то, чего я не мог контролировать. – Я сказал правду. Ваши показатели за два месяца выше, чем у любого аналитика за последний год.

Я замолчал, чувствуя, что сказал достаточно. Даже слишком много. Я, который никогда никого не хвалил, который считал похвалу развращающим фактором, только что назвал ее лучшей. Я снял очки, потер переносицу, давая себе секунду, чтобы взять под контроль эмоции, которые начинали выходить из берегов.

– Но если вы принесете мне отчет с ошибками, – добавил я, возвращая лед в голос, – я уволю вас к чертям собачьим, несмотря на ваши показатели. И тогда ваш муж будет праздновать победу. А я не люблю проигрывать. Тем более таким, как он.

Она кивнула. В ее глазах уже не было слез – там горел огонь. Тот самый огонь, который я увидел в первое собеседование, когда она назвала меня гранатом и отказалась снимать свои дурацкие туфли.

– Я не подведу, – сказала она, и в этом обещании была не надежда, а уверенность.

– Знаю, – ответил я и кивнул на дверь. – Работайте.

Она встала, поправила юбку – этот жест, который я уже знал наизусть – и направилась к выходу. Я смотрел ей в спину, на прямую линию плеч, на гордую посадку головы. И когда она уже взялась за ручку двери, я добавил:

– И, Соболева... если ваш бывший муж еще раз позвонит вам или кому-то из сотрудников, сообщите мне. Я подключу юристов. У нас хорошие юристы. Лучше, чем у него.

Она обернулась, и я увидел в ее глазах нечто, от чего у меня внутри все перевернулось. Благодарность. Уважение. И что-то еще, что-то, что я не мог идентифицировать, но что отозвалось в моей груди глухим, тяжелым ударом.

– Спасибо, – сказала она тихо. – За всё. За работу. За... – она запнулась, подбирая слова, – за то, что не позволили ему решать за меня. Еще раз.

Она вышла. А я остался.

Глава 10. Артём. Готов рискнуть

Я сидел в темноте, и в голове крутились мысли, которые я не мог остановить.

Она изменилась за два месяца. Нет, не изменилась – она установилась. Как растение, которое долго держали в темноте, а потом вынесли на свет. Каждый день я видел, как распрямляются ее плечи, как уверенней становится походка, как ярче загораются глаза. Она пришла ко мне затравленным зверьком, который ощетинился от страха и гордости, а теперь – теперь она была хищником. Острым, умным, опасным. Моим лучшим аналитиком. Моим...

Я оборвал мысль. Нельзя. Не сейчас. Не с ней.

Я встал, прошелся по кабинету, чувствуя, как ноет бедро – старый перелом напоминал о себе после долгого сидения. Подошел к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Москва-река внизу казалась черной, маслянистой, но я знал, что стоит включиться подсветке на небе, и она заискрится, засияет, превратится в драгоценность. Так и она. Анна. Ей нужен был только свет.

Я закрыл глаза, и в темноте передо мной всплыли лица. Кати – моей бывшей жены. И Анны. Они не были похожи. Катя – яркая, шумная, требовательная. Анна – тихая, глубокая, спокойная. Катя брала, Анна отдавала. Катя ушла, когда я перестал быть удобным. Анна ушла, когда поняла, что ее не ценят. Но в одном они были похожи: я не смог удержать ни ту, ни другую. С одной – потому что стал машиной. С другой – потому что я еще даже не начал пытаться.

Я усмехнулся своим мыслям. Машина. Катя была права – я стал машиной. После развода я превратил себя в идеальный механизм: никаких лишних эмоций, никаких слабостей, только расчет, только эффективность, только победа. Я построил компанию, которая приносила миллиарды. Я уничтожал конкурентов, не моргнув глазом. Я выстраивал вокруг себя стены, которые никто не мог пробить. И я думал, что это – сила.

А потом пришла она. В своих дурацких туфлях. С цитатой таксиста. С названием «гранат». И кокос. И эти стены, которые я строил годами, вдруг показались мне не защитой, а тюрьмой.

Я открыл глаза. В отражении стекла я увидел себя – темный силуэт на фоне темного города, с сединой на висках, с глубокими морщинами, которые провели годы, а не смех. Сорок лет. Я прожил сорок лет, и только сейчас, глядя на свое отражение, я понял: я устал быть машиной.

Я вернулся к столу, сел, открыл ящик. Достал лист, на котором написал про Анну в день собеседования. Перечитал:

Анна Соболева

Кандидат физико-математических наук

Специализация: нелинейные динамические системы

Особые приметы: смелая до безрассудства, защищает свои туфли как знамя, называет начальника гранатом и кокосом.

P.S. Формула катастрофы: когда встречаются два человека, которые разучились чувствовать, но помнят, как это делается. Результат – либо взаимное уничтожение, либо... новая система. Более устойчивая. Более сложная. Более живая. Посмотрим, что получится у нас.

Я смотрел на эти строчки, и мне становилось смешно. Я, Ковалев, который всегда смеялся над романтиками, над теми, кто верит в любовь с первого взгляда, над теми, кто позволяет чувствам управлять решениями, я сижу в пустом кабинете и пишу стихи о женщине, которую знаю всего два месяца.

Я взял ручку и дописал внизу:

Два месяца спустя:

Она стала лучшим аналитиком. Она стала... важной. Не для компании. Для меня. Я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, хочу ли я что-то с этим делать. Но когда ее бывший муж позвонил и потребовал ее уволить, я почувствовал не злость конкурента, не раздражение начальника. Я почувствовал ярость. Такую, какую чувствовал только однажды – когда понял, что Катя спала с моим партнером. Но тогда я злился за себя. Сейчас я злился за нее. Это другое. Это страшное. Это... живое.

Я отложил ручку. Посмотрел на часы. Девять вечера. Она уже, наверное, ушла домой. К детям. К своей маленькой съемной квартире, которую снимала на свою зарплату, которую я платил. Я мог бы платить ей больше – она заслуживала больше. Но я боялся. Боялся, что если я начну делать для нее исключения, если я начну относиться к ней не как к сотруднику, то... то что? Я потеряю контроль. А я не умел терять контроль. Я не позволял себе этого с тех пор, как вышел из больницы с гипсом на ноге и с пустотой в груди.

Я вспомнил Катю. Вспомнил, как она сидела на краю моей больничной койки, с новым кольцом на пальце, и говорила: «Ты стал другим». А я стал другим потому, что она меня таким сделала. Потому что я отдал ей себя по кусочкам, а она эти кусочки разбрасывала, не глядя. Потому что я думал, что любовь – это терпеть, прощать, ждать. А оказалось, что любовь – это когда тебя не нужно терпеть, прощать и ждать. Когда тебя принимают. Ценят. Видят.

Я не был уверен, что умею видеть. Я привык смотреть на людей как на функции, как на переменные в уравнении бизнеса. Но Анна... Анна не была функцией. Она была константой, которая меняла все уравнение. С ней система, которая казалась мне устойчивой, вдруг стала непредсказуемой. И это пугало меня больше, чем любой рискованный контракт.

Я снова подошел к окну. За стеклом медленно плыли огни города – красные, белые, желтые. Машины, люди, жизнь. А я стоял в своем стеклянном кубе, в своей крепости, которую построил, чтобы защититься от боли, и думал: а не пора ли мне выйти?

Я вспомнил, как она смотрела на меня сегодня. С благодарностью. С уважением. С чем-то еще, что я боялся назвать. И я понял: я хочу, чтобы она смотрела на меня так всегда. Не как на начальника, не как на «фрукта», не как на граната, который нужно расколоть. А как на человека. Который может быть слабым. Который может ошибаться. Который может... чувствовать.

Но я не умел быть слабым. Я не умел показывать свои чувства. Я умел только командовать, требовать, добиваться. И я боялся, что если откроюсь, если позволю себе то, что уже зрело во мне, то спугну ее. Или, что хуже, – разочарую. Потому что за два месяца я стал для нее тем, кем она хотела меня видеть: сильным, надежным, защищающим. А внутри я был просто мужчиной, который боялся повторить свою ошибку. Который не знал, как любить, не разрушая. Как быть рядом, не подавляя. Как быть человеком, а не машиной.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была приятной – она возвращала меня в реальность. Я не могу влюбиться в свою сотрудницу. Я не могу позволить себе эту роскошь. Это разрушит все, что я построил. Это сделает меня уязвимым. А я дал себе слово – больше никогда не быть уязвимым.

Но тогда, когда я смотрел на ее уходящую спину, я понял: это слово я уже нарушил. В тот самый момент, когда назвал ее лучшим аналитиком. В тот момент, когда сказал, что скорее закрою компанию, чем позволю ее бывшему мужу решать за нее. В тот момент, когда встал между ней и этим человеком, который посмел ее обидеть.

Я вздохнул, провел рукой по лицу, чувствуя шершавую щетину. Я не брился сегодня – не было времени. Или желания. Я выглядел, наверное, уставшим. Старым. Но когда я думал о ней, мне казалось, что я молодею. Что во мне просыпается что-то, что я считал давно мертвым.

Я вернулся к столу, убрал лист в ящик. Закрыл ноутбук, собрал бумаги. Пора было ехать домой. В пустую квартиру, где меня ждал только холодильник с запасом замороженной еды и телевизор, который я включал для фона, чтобы не слышать тишину. Раньше эта тишина меня устраивала. Теперь она давила.

Я надел пальто, взял ключи, вышел из кабинета. Приемная была пуста, секретарша уже ушла. Я прошел к лифту, нажал кнопку. В ожидании я смотрел на дверь ее кабинета – маленькой комнаты, которую я выделил ей на второй неделе, потому что в open space она отвлекалась на шум. Я сделал это, чтобы она работала эффективнее. Или чтобы видеть ее реже? Не помню. Сейчас я хотел видеть ее чаще. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Лифт приехал. Я зашел, нажал кнопку первого этажа. Двери закрылись, и в зеркальной стене я увидел свое отражение. Уставший мужчина в дорогом пальто, с горящими глазами. Глазами, которые, кажется, наконец-то проснулись.

Я вспомнил формулу, которую написал в тот первый день. Формулу катастрофы. Два человека, которые разучились чувствовать, но помнят, как это делается. Я был одним из них. Она – другим. И встреча двух таких людей могла привести либо к разрушению, либо к созданию новой системы. Более сложной. Более устойчивой. Более живой.

Я не знал, что у нас получится. Я не знал, рискну ли я. Я не знал, готова ли она. Но одно я знал точно: я больше не хочу быть машиной. Я хочу чувствовать. Даже если это больно. Даже если это разрушит мою крепость. Даже если я проиграю.

Потому что лучше проиграть, пытаясь быть живым, чем выиграть, оставаясь мертвым.

Лифт остановился. Двери открылись. Я вышел в холл, прошел через турникеты, кивнул охраннику. На улице было холодно – ранняя весна обманывала днем, а вечером напоминала, что зима еще не сдалась. Я поднял воротник пальто, достал телефон. Хотел написать ей. Что-то простое, деловое. «Проверьте третий блок отчета». Или «Завтра в 9:00 жду с идеями». Но вместо этого я написал:

«Вы сегодня хорошо поработали. Отдыхайте. Завтра будет сложный день».

И отправил. Через минуту пришел ответ:

«Спасибо. Вы тоже отдыхайте. Не работайте допоздна».

Я посмотрел на экран и улыбнулся. Улыбнулся в темноте московского вечера, под холодным ветром, который трепал полы моего пальто. Улыбнулся, как не улыбался много лет.

Я сел в машину, завел двигатель, выехал на набережную. Москва-река текла рядом, черная, но я знал, что где-то там, за горизонтом, уже светило солнце. Оно ушло за облака, но не исчезло. Просто ждало своего часа. Как я. Как она.

Я ехал домой, и впервые за долгое время мне не хотелось включать радио, чтобы заглушить тишину. Я хотел слышать себя. Свои мысли. Свои чувства. Которые, оказывается, никуда не делись. Они просто ждали.

Формула катастрофы. Точка бифуркации – момент, когда система может выбрать любой путь развития, и выбор зависит от малейшего изменения начальных условий. Моим изменением была она. Анна. Женщина в туфлях, которые она отказалась снять. Женщина, которая назвала меня гранатом. И кокосом. Женщина, которая заставила меня вспомнить, что я – человек.

Я не знал, какой путь выберу. Но знал, что больше не буду прятаться.

Я включил поворотник, свернул на набережную, и огни Москвы провожали меня домой. А в голове стучала одна мысль, простая и пугающая одновременно:

Я хочу ее. Не как сотрудника. Не как функцию. Не как переменную в уравнении. Я хочу ее как человека, который может стать моей новой системой. Или моей катастрофой. И мне все равно.

Я нажал на газ, и машина рванула вперед, в темноту, которая уже не казалась мне пустотой. Потому что в конце этой темноты был свет. Был понедельник. Была она.

И я был готов рискнуть.

Глава 11. Денис. Охота

Я не мог спать. Не мог есть. Не мог работать. Аня выела мне мозг, даже не присутствуя физически.

Я ездил мимо ее дома на Пресне, мимо школы, где учился Кирилл, мимо офиса «Интеграл-Тех». Как маньяк. Как последний идиот. Но остановиться не мог. Я парковался напротив ее дома и смотрел на окна. Смотрел, как зажигается свет в ее кухне, как мелькает тень – ее тень. Она двигалась по комнатам, и я замирал, пытаясь угадать, что она делает. Готовит? Читает детям сказки? Сидит с ноутбуком, уткнувшись в цифры?

Она изменилась. Я видел это даже из окна машины, когда она выходила из подъезда утром. Она выходила не уставшей домохозяйкой в пальто, купленном три года назад, а женщиной, которая знает себе цену. Прямая спина, уверенный шаг, дорогие костюмы (я узнал этот бренд – Armani, теперь она могла себе их позволить на свою зарплату). Волосы она распустила, и они падали на плечи рыжеватыми волнами. И этот ее взгляд – спокойный, равнодушный, когда она проходила мимо, не замечая меня. Она смотрела сквозь меня. Как сквозь пустое место.

А потом я увидел его.

Ковалев вышел из офиса вместе с ней. Они о чем-то говорили, она смеялась – тем самым смехом, запрокинув голову, который я видел на фото. Он взял ее под руку – жест собственнический, покровительственный, мужской. Она не отстранилась. Он открыл перед ней дверь своей машины – черного Range Rover – и она села.

У меня в голове помутилось. Я хотел выскочить из машины, набить ему морду, увести ее, закричать: «Она моя! Она моя жена, мать моих детей!». Но я сидел. Потому что понимал: она не моя. Уже нет. Я сам вышвырнул ее, как ненужную вещь, а теперь пытаюсь вернуть. Но вещи не возвращаются, когда их выбросили. Они находят новых хозяев.

Я поехал к Лене. Она жила в центре, в старой сталинке с высокими потолками. Домофон не работал, я позвонил в квартиру. Она открыла не сразу, долго смотрела в глазок, потом все же впустила. Стояла в дверях, скрестив руки на груди, в джинсах и футболке с надписью «Savage». Волосы были собраны в небрежный пучок, на ногах – шерстяные носки.

– Чего тебе, Денис? – спросила она, даже не предложив войти.

– Поговорить. – Я чувствовал себя униженным, но переступил через гордость.

– О чем? О том, как ты променял семью на дешевых моделей с длиной ног от ушей? О том, как Аня плакала у меня на плече, пока ты трахался в Милане с переводчицей? О том, как Кирилл ждал тебя с цветами, которые сам вырастил на подоконнике, а ты даже не позвонил? О том, как Соня спрашивала, почему у нее нет папы, как у других детей?

– Лена, – я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. – Я знаю, что был не прав. Я знаю, что я козел. Но я хочу всё исправить. Я хочу вернуть семью.

– Исправить? – она рассмеялась горько, но в этом смехе не было веселья. – Денис, ты не можешь исправить то, что сломал. Ты не заметил, как она угасала. Как переставала улыбаться. Как переставала ждать. Как перестала быть собой. Ты убил ее, Денис. Своим равнодушием, своими изменами, своими «формы не те». А теперь, когда она воскресла, когда она снова стала собой – сильной, умной, красивой – ты вдруг заметил? Ты захотел игрушку обратно, потому что другой мальчик играет с ней лучше?

– Я люблю ее, – сказал я, и сам удивился этим словам. Я их не планировал, они вырвались сами, из какой-то глубины, о существовании которой я не подозревал. – Я люблю ее, Лена. По-настоящему. Я понял это, когда вернулся в пустую квартиру.

Лена посмотрела на меня долгим взглядом. В нем смешались удивление, недоверие и... что-то, похожее на жалость. Или сочувствие.

– Любишь? – переспросила она. – А что ты сделал для этого? Ты хоть раз спросил, о чем она мечтает? Ты знаешь, что она хотела открыть свой математический кружок для детей из малообеспеченных семей? Что она хотела защитить докторскую, но бросила аспирантуру ради тебя? Что она хотела просто, чтобы ты обнял ее и сказал: «Я горжусь тобой, Аня. Ты у меня умница»? Ты когда-нибудь говорил ей это?

Я молчал. Я не знал этого. Ничего не знал. Я знал, какие у нее размеры, какую одежду покупать, чтобы она хорошо выглядела на корпоративах. Я знал, что она любит ромашковый чай и ненавидит кофе. Я знал, что она боится грозы. Но я не знал о ее мечтах. Я никогда не спрашивал.

– Иди домой, Денис, – сказала Лена, открывая дверь шире, давая понять, что разговор окончен. – И оставь ее в покое. Если ты ее правда любишь – дай ей жить. Она заслужила счастье. Даже если оно не с тобой. Даже если это счастье – Ковалев.

Я вышел на лестничную клетку, и дверь захлопнулась за моей спиной с глухим стуком.

* * *

Я ехал домой и думал. Вспоминал нашу жизнь. Нашу свадьбу – дождь, фату на ветру, ее счастливые глаза. Рождение Кирилла – я тогда был счастлив, кажется. Или мне так казалось? Я помню, как держал его на руках, крошечного, красного, сморщенного, и чувствовал гордость. Я создал новую жизнь. Рождение Сони – я был на переговорах в Питере, приехал через два дня. Аня уже лежала с малышкой на руках, уставшая, бледная, но счастливая. Я поцеловал ее, подарил цветы, которые купил в киоске у метро, и уехал. Через час. Потому что работа. Потому что нужно было вернуться в ресторан. Потому что клиенты ждали.

Когда я последний раз обнимал ее просто так, без повода? Когда говорил, что люблю? Когда смотрел на нее не как на функцию, не как на мать моих детей, не как на домработницу, а как на женщину? Я не помнил. Я рылся в памяти, как в мусорном ящике, и находил только пустоту.

Я заехал в ресторан – мой новый проект, ради которого я летал в Милан. Он назывался «La Dolce Vita» и располагался в центре, на Кузнецком мосту. Интерьер был выдержан в итальянском стиле: терракотовые стены, кованая мебель, картины с видами Тосканы. Он был красивый, дорогой, успешный. Я прошел в зал, сел за столик в углу, заказал виски. Официант принес двойной Macallan без льда.

– Денис Юрьевич, – ко мне подошел управляющий, молодой амбициозный парень в идеально выглаженной рубашке. – Всё хорошо? Выглядите уставшим. Может, принести ужин? У нас сегодня свежая риболла.

– Всё отлично, – отрезал я. – Иди работай. Не нужно ничего.

Я остался один. Сидел, пил, смотрел на пустой зал. Раньше я чувствовал гордость, когда видел свои рестораны. Каждый из них был моим детищем, моей победой. Теперь – пустоту. Что толку в ресторанах, если дома никто не ждет?

В кармане завибрировал телефон. Лика. Я посмотрел на ее имя на экране, на ее фото – улыбающаяся, в солнечных очках, на фоне моря. Красивая, молодая, идеальная. И чужая.

– Привет, – пропела она, когда я ответил. – Я вернулась. Соскучилась? Может, встретимся? Я соскучилась по тебе.

Я посмотрел на бокал с виски, на янтарную жидкость, на свои руки, сжимающие телефон. Взял себя в руки.

– Лика, – сказал я. – Нам нужно прекратить. Всё. Навсегда.

– Что? – в ее голосе зазвенело непонимание, граничащее с паникой. – Дэн, что случилось? Ты в Москве? Я могу приехать. Мы можем поговорить.

– Это не обсуждается. – Я чувствовал, как каждое слово дается с трудом, но знал, что это правильно. – Прости. Я не могу больше. Я должен попытаться сохранить семью. Или хотя бы... попытаться стать человеком.

– Это из-за нее? – злость прорвалась наружу, и голос Лики стал резким. – Из-за твоей жены? Ты выбрал ее? Эту старую, толстую...

– Не смей, – оборвал я. – Не смей говорить о ней. Она мать моих детей. И ты не имеешь права. – Я помолчал, чувствуя, как тяжело дышать. – Прощай, Лика. Будь счастлива.

Я отключился, заблокировал номер, удалил все фото из галереи. Долго смотрел на экран, потом убрал телефон.

Я потерял всё. Жену, детей, себя. И мне предстояло это принять. Или попытаться вернуть. Но для этого нужно было стать другим. Настоящим. Таким, каким я не был никогда. Ни с Аней, ни с Ликой, ни с кем.

Вопрос – смогу ли я? Смогу ли я измениться, или я навсегда останусь тем самовлюбленным козлом, который променял семью на контракты и любовниц?

Я заказал еще виски. Второй. И подумал, что, может быть, завтра стоит записаться к психологу.