Текст книги "Развод. Формула катастрофы (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Глава 2. Анна. Собеседование с дьяволом

Офис компании «Интеграл-Тех» располагался в деловом центре «Москва-Сити», на одном из верхних этажей башни «Федерация». Я сидела в приемной, рассматривая интерьер, который был продуман до мелочей. Минимализм, но дорогой минимализм: стеклянные перегородки, полированный бетон на стенах, итальянские кресла из черной кожи, в которых, кажется, специально сделали неудобные подлокотники, чтобы никто не расслаблялся. На стенах – абстрактные картины, в которых я, напрягая зрение, пыталась разглядеть графики функций. Запах кофе, печатной бумаги и мужского парфюма с нотками кожи и сандала. Пахло деньгами. Большими деньгами. И амбициями.

Мое сердце колотилось где-то в горле. Я сжимала в руках кожаное портфолио, купленное вчера на последние сбережения (Денис заблокировал карту, когда я уехала – узнала через Пашу). В портфолио лежало мое резюме, распечатанное на дорогой бумаге, и рекомендательное письмо от моего научного руководителя, профессора, который до сих пор вспоминал меня с теплотой.

– Анна Сергеевна? – секретарша с идеальной прической «ракушка» и в очках в тонкой золотой оправе посмотрела на меня с едва заметным любопытством. В ее взгляде читалось: «Кто эта женщина в дорогом костюме, но с глазами затравленного зверька?» – Вас ждут. Проходите, пожалуйста.

Я встала, одернула юбку – строгую, черную, прямую, которую купила вчера в панике, поняв, что в моем гардеробе нет ничего, кроме джинсов, домашних платьев и того самого красного платья. Блузка – белая, простая, но из дорогого шелка – подарок Лены на прошлый день рождения. Туфли – черные лодочки на среднем каблуке, купленные на выпускной из аспирантуры и так и не надетые. Я провела языком по зубам, проверяя, не осталось ли помады, и шагнула вперед.

В приемной было зеркало в пол. Я мельком глянула на себя: строгая, собранная, чужая. Но внутри – ураган. Такой, что, кажется, готов был вырваться наружу и разнести этот стерильный офис к чертям.

– Заходите.

Кабинет оказался огромным. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на набережную и Москву-реку, которая в лучах утреннего солнца блестела, как расплавленное олово. Стол размером с небольшой бассейн, черный, лакированный, на нем – три монитора, стакан с ручками и ни одного лишнего предмета. И человек за столом.

Он поднял голову, и у меня перехватило дыхание. Я ожидала увидеть старого, уставшего, злого дядьку – классический типаж «успешный бизнесмен с тяжелым характером». Передо мной сидел мужчина лет тридцати пяти, с резкими, будто выточенными из гранита чертами лица. Темные волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб. Глаза цвета холодного олова смотрели на меня без единой эмоции. Он был красив той опасной красотой, которая обычно предвещает либо большие деньги, либо большие проблемы. Или и то, и другое одновременно.

– Анна Соболева? – спросил он, даже не вставая. Его голос – низкий, спокойный, властный – заставил меня внутренне подобраться. – Садитесь. Время – деньги. Ваши, кстати, тоже.

Я села напротив, сложив руки на коленях, и включила свою лучшую «я-не-боюсь-профессоров-и-уж-тем-более-вас» улыбку. Улыбку, которой улыбалась оппонентам на защите.

– Спасибо, что нашли время. Я ценю это.

– Времени у меня мало, – он взял мое резюме, которое лежало перед ним, и надел очки в тонкой металлической оправе. В очках он стал выглядеть не менее опасно, но более... интеллектуально. – Поэтому сразу к делу. У вас отличное образование, блестящая диссертация по прикладной математике, но последние годы... – он заглянул в бумагу, – «занимались семейными делами». Это код «сидела дома с детьми»? Или есть другой перевод?

– Это код «занималась семьей», – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. – Но при этом я следила за рынком, читала профессиональную литературу, вела блог о математическом моделировании для начинающих, консультировала знакомых стартаперов. Мой профессиональный уровень не снизился. Возможно, даже вырос, потому что я научилась решать задачи в условиях жесткого дефицита времени и ресурсов.

– Докажите.

Он даже не улыбнулся. Просто пододвинул ко мне ноутбук. На экране – таблицы, графики, кучи цифр, от которых у обычного человека закружилась бы голова и пошла носом кровь. У меня же, наоборот, сердце забилось быстрее от предвкушения. Это был мой язык. Моя стихия.

– У вас десять минут, – сказал он, откидываясь в кресле и сцепив пальцы в замок на животе. – Найдите ошибку в модели ценообразования. Там их как минимум две. И объясните, почему проект, который мы запускаем, провалится с этими данными.

Я посмотрела на цифры. Вдохнула. Выдохнула. И нырнула.

Цифры были моей стихией. Они не врали, не предавали, не уходили в командировки с любовницами. Они подчинялись законам, и я эти законы знала наизусть. Мои пальцы забегали по клавиатуре, открывая вкладки, проверяя формулы, пересчитывая коэффициенты. Мир вокруг перестал существовать. Не стало ни Ковалева, ни его огромного кабинета, ни страха. Остались только цифры и логика.

Через шесть минут я подняла голову. Мои глаза горели. Я чувствовала тот самый кайф, который испытывала в институте, когда решение задачи щелкало в голове, как замок.

– Готово, – сказала я. – Ошибка в третьем блоке. Коэффициент волатильности рассчитан неверно. Вы использовали линейную модель, но здесь нужна полиномиальная третьей степени, потому что данные имеют сезонные колебания и тренд, который не описывается прямой линией. Если пересчитать, прогнозная доходность упадет на четырнадцать процентов. – Посмотрела ему прямо в глаза, не моргая. – И если вы запустите этот проект с текущими данными, вы потеряете около двух миллионов долларов в первый же квартал. Плюс репутационные риски.

В кабинете повисла тишина. Я слышала, как гудит кондиционер, как где-то в коридоре стучат каблуки, как бьется мое сердце – слишком быстро, слишком громко. Ковалев смотрел на меня долго. Так долго, что я начала закипать. Ну что, скажет что-нибудь? Или я тут просто развлекаю местного тирана бесплатно?

– Интересно, – сказал он наконец, снимая очки и откладывая их в сторону. – И давно вы занимаетесь финтех-аналитикой? В свободное от семейных дел время? Или вы этому учились по блогам?

– Я занимаюсь математикой, – ответила я, чувствуя, как во мне закипает злость на его снисходительный тон. – С двенадцати лет. А деньги – это просто приложение. Красивое приложение, но всего лишь оболочка. Моя специализация – находить ошибки в оболочке.

Он усмехнулся. Первая эмоция за всё время. Усмешка вышла кривой, но... настоящей. В ней не было насмешки, было удивление.

– Смелое заявление. Особенно в этом кабинете, где каждый второй считает, что деньги – это и есть математика.

– Я вообще смелая, – сказала, уже понимая, что работу, скорее всего, не получу, потому что перегнула палку. Но терять мне было нечего. Денис и так заблокировал карты. Хуже, чем сейчас, быть не могло. – Иначе бы не пришла на собеседование к человеку, про которого говорят, что он съедает конкурентов на завтрак, а подчиненных – на обед. И на десерт, видимо, оставляет себе их души.

– И кто же это говорит? – он прищурился, и в его глазах заплясали какие-то искорки. Опасные.

– Все. Начиная от моей подруги, которая вас порекомендовала, и заканчивая таксистом, который меня вез.

– Таксист? – он не скрывал удивления, и это удивление было искренним.

– Ну да. Я назвала адрес, он сказал: «О, к самому Ковалеву? Держитесь там. Говорят, он еще тот фрукт. Конкурентов в порошок стирает, а сотрудников нервами кормит».

Я ждала, что он взорвется. Что вышвырнет меня, прикажет охране вывести, черным джипам с тонировкой переехать меня где-нибудь в переулке. Я даже представила, как собираю свои вещи и ухожу, гордо поджав губы. Но он... засмеялся.

Звонко, искренне, откинув голову на спинку кресла. Смех был заразительным, низким, и в этот момент он перестал быть монстром. Стал просто мужчиной. Красивым, опасным, но просто мужчиной, который умеет смеяться над собой.

– Анна Сергеевна, – сказал он, отсмеявшись и промокнув глаза платком. – Вы – первая женщина за последние три года, которая посмела назвать меня фруктом в моем собственном кабинете и цитировать таксиста. Я вам за это благодарен.

– Я не называла, – поправила я, чувствуя, как напряжение начинает спадать. – Я процитировала. Это большая разница. Я лично считаю, что вы скорее... гранат. Твердый снаружи, но если расколоть, внутри много полезного. Или, может быть, кокос. Тоже вариант.

– Тем лучше. – Он встал из-за стола и подошел к окну. Я заметила, что он слегка прихрамывает – едва заметно, но это делало его более... человеческим. – Работа начинается в понедельник. Зарплата – та, что мы обсуждали, плюс квартальный бонус в зависимости от эффективности. График – ненормированный. Подчиняетесь напрямую мне. Вопросы?

Я моргнула. Несколько раз. Я... получила работу?

– Вы уверены? – вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. – Я же... я только что назвала вас гранатом.

Он обернулся. В глазах – холодный блеск, но на губах – тень улыбки.

– В чем? В том, что вы гениальный аналитик? Нет, в этом я уверен. – Он вернулся к столу и сел, снова становясь деловым. – В том, что вы справитесь с коллективом и с моим характером? Посмотрим. Но знаете, Анна Сергеевна, я люблю риск. Особенно когда риск – это женщина, которая называет меня кокосом и при этом за шесть минут находит ошибку, которую мои штатные аналитики искали месяц. Это говорит о том, что либо они плохие, либо вы... исключительная. Я склоняюсь ко второму.

Я медленно выдохнула. Внутри всё ликовало, но я держала лицо. Собрала волю в кулак.

– Я не подведу. Обещаю.

– Надеюсь, – он кивнул в сторону двери. – Всё. Можете идти. Готовьтесь. В понедельник в 9:00 жду с идеями по оптимизации этого проекта. Придете с пустыми руками – уволю. Несмотря на вашу гениальность.

Я встала, кивнула и направилась к двери. Каблуки моих лодочек гулко стучали по паркету. Я уже взялась за ручку, когда он окликнул:

– Анна Сергеевна.

Я обернулась.

– Смените туфли, – сказал он, кивнув на мои лодочки. – В таких здесь не ходят. Они... слишком хорошие для этого гадюшника. Испортите. И вообще, они выдают в вас человека, который не привык к такой обуви. Купите что-то более практичное.

Я посмотрела на свои туфли – единственную красивую вещь, которая у меня была из «прошлой жизни», купленную на последние стипендиальные. Потом на него.

– Это единственное, что у меня осталось от той жизни, когда я была собой, – сказала я честно, не ожидая от себя такой откровенности. – И я их не сниму. Даже ради вашего дресс-кода.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором смешались удивление, интерес и что-то еще, чего я не смогла прочитать. Может быть, уважение.

– Как хотите, – сказал он. – До понедельника. И... – он сделал паузу, – принесите идеи по поводу этих туфель. У нас есть бюджет на маркетинг. Может, запустим линию женской обуви. Шучу. Идите.

Я вышла из кабинета, прошла через приемную под любопытным взглядом секретарши, нажала кнопку лифта. И только когда двери лифта закрылись, отделяя меня от этого храма успеха и амбиций, я позволила себе выдохнуть. Полной грудью. Я прислонилась к холодной зеркальной стене и закрыла глаза.

Я сделала это. Я – Анна Соболева, домохозяйка, мать двоих детей, брошенная жена с заблокированной картой – только что прошла собеседование у самого страшного человека в городе и получила работу мечты. Я вспомнила, как Денис говорил: «Твоя математика никому не нужна». Вспомнила, как он смеялся над моими амбициями.

Я открыла глаза и посмотрела на свое отражение в зеркальной стене лифта. Красная помада, решительный взгляд, туфли, которые я не сниму.

– Ну что, Денис, – сказала я своему отражению, и губы сами сложились в улыбку. – Держись. Твоя тихая домохозяйка вышла на охоту. И она вооружена не только математикой, но и очень злым языком.

Глава 3. Артём. Гранат и кокос

Она вышла.

Я слышал, как стук ее каблуков – этих дурацких лодочек, которые она так отчаянно защищала – затих в коридоре. Секунда – и лифт «динькнул», отрезая ее от моего кабинета, от моей жизни, от моего, как выразилась ее подруга, «гадюшника».

Я остался один.

В кабинете вдруг стало слишком тихо. Кондиционер гудел ровно, монотонно, нагнетая в стерильный воздух стерильный холод. Три монитора тускло светились рабочими таблицами, ожидая моего возвращения в реальность. Стакан с ручками – моя маленькая слабость, единственное, что нарушало минимализм кабинета – стоял на прежнем месте. Все было, как всегда. Но что-то изменилось.

Я не мог понять, что именно.

Я сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, и чувствовал странное, давно забытое ощущение. Будто в моей отлаженной, выверенной до миллиметра жизни кто-то дернул за ниточку, и вся конструкция издала едва слышный, но отчетливый скрип. Не опасный. Нет. Скорее... интересный.

«Гранат», – сказала она. – «Твердый снаружи, но если расколоть, внутри много полезного».

Я усмехнулся собственным мыслям. Гранат. Кокос. Эта женщина, которая пришла на собеседование в туфлях, купленных на последние стипендиальные, и с глазами затравленного, но несгибаемого зверька, посмела меня классифицировать. И не побоялась сказать это в лицо. Таксиста цитировала. Про меня – Ковалева, перед которым трепещут топ-менеджеры и инвесторы – цитировала какого-то таксиста.

Смешно. И одновременно – нет.

Я встал из-за стола, чувствуя привычную, ноющую боль в правом бедре – старый перелом, который до сих пор напоминал о себе, когда я сидел неподвижно дольше часа. Сделал несколько шагов к окну, стараясь не хромать слишком заметно. В кабинете я мог позволить себе расслабиться, но привычка контролировать каждое движение въелась в подкорку.

Панорамное окно открывало вид, который я не уставал рассматривать даже спустя три года. Москва-река изгибалась внизу, как гигантская змея, несущая свои черные воды к центру. Башни «Москва-Сити» отражались в ее поверхности, создавая иллюзию двойного города – одного реального, другого перевернутого, уходящего вглубь. Небо было серым, каким оно бывает в Москве ранней весной, когда кажется, что солнце уже не прорвется сквозь эту ватную пелену.

Я смотрел на реку и думал о ней.

Об Анне Соболевой.

Женщине, которая за шесть минут сделала то, что мои аналитики не могли сделать месяц. И не просто сделала – она увидела ошибку. Не нашла, перебирая варианты, а именно увидела, как видят решение гении. Мгновенно, целостно, без итераций. Я таких людей встречал дважды в жизни. Оба были мужчинами, оба – сломленными системой, выжатыми, как лимоны, и работали теперь на полставки в каких-то заштатных НИИ, потому что их гений никому не был нужен.

А она – женщина, мать двоих детей, брошенная, судя по всему, мужем, который считал, что ее «математика никому не нужна» – она сохранила этот дар. Отточила его. Упаковала в ту самую дерзость, с которой называла меня гранатом.

«Я вообще смелая», – сказала она.

Я повернулся спиной к окну и прислонился к стеклу. Холод проник сквозь пиджак, и это было приятно. Остужало.

Смелая. Да. Но за этой смелостью я успел разглядеть другое. Усталость. Глубокую, въевшуюся в поры, выжженную в уголках глаз. И злость. Ту самую, правильную злость, которая превращает кисейных барышень в воительниц. Она пришла на собеседование, как на дуэль. Не просить – требовать. Не умолять – доказывать.

«Я не подведу. Обещаю».

Обещает. Смешно. Никто не умеет держать обещания. Я разучился верить в них лет десять назад, когда понял, что обещания – это просто слова, которыми люди украшают свою ложь, чтобы она выглядела привлекательнее. Но в ее глазах, когда она это говорила, было что-то... иное. Не слепая вера в себя, не самонадеянность. Осознание. Четкое, математически выверенное понимание: я справлюсь, потому что мне некуда отступать.

Я знал это чувство. Слишком хорошо знал.

Внезапно я вспомнил, как она посмотрела на свои туфли. Как сжала губы, когда я сказал, что они выдают в ней человека, который не привык к такой обуви. Я не хотел ее унизить – мне вообще нет дела до чужой обуви, если честно. Но я увидел эти туфли, эти лодочки на среднем каблуке, чуть поношенные, но ухоженные, и понял: это единственное, что у нее есть. Не только из обуви. Из той жизни, где она была собой.

«Я их не сниму», – сказала она.

И это было не упрямство. Это была идентичность. Последний бастион, который она не готова сдать. И она его защищала – передо мной, перед всем миром, перед мужем, который, как я подозревал, и был причиной этой ее странной войны.

Я прошелся по кабинету, чувствуя, как боль в ноге утихает после нескольких шагов. Подошел к столу, взял ее резюме, которое так и лежало на виду. Перечитал.

Анна Сергеевна Соболева. Кандидат физико-математических наук. Диссертация по прикладной математике, тема: «Методы стохастического моделирования в нелинейных динамических системах». Защитилась в двадцать пять. Научный руководитель – профессор Вознесенский, старый ворчун, который писал мне рекомендательное письмо на полстраницы, где называл ее «самой блестящей студенткой за последние двадцать лет» и «несправедливо забытой гением, которую задушила бытовая рутина».

Бытовая рутина. Красивое название для того, что я прочитал между строк. Муж. Дети. Исчезновение из профессии на семь лет. Семь лет, черт возьми. Семь лет она решала уравнения со множеством неизвестных, где главными переменными были детские кружки, школьные собрания, ужины для мужа и, возможно, надежда, что он заметит.

Не заметил.

Я положил резюме на стол и снова подошел к окну. Теперь я смотрел не на реку – я смотрел на свое отражение в стекле. Сорокалетний мужчина в дорогом костюме, с лицом, которое женщины называли «интересным», а мужчины – «опасным». Седые волосы на висках, глубокие морщины у рта, которые не от смеха, а от привычки сжимать губы. Глаза цвета холодного олова, которые, как говорила моя бывшая жена, «не видят ничего, кроме цифр».

Глава 4. Артём. Катя

Я подумал о ней – о бывшей. О Кате.

Как давно это было? Четыре года? Пять? Я перестал считать после того, как подписал документы, чувствуя только глухую, тяжелую пустоту. Не боль – боль прошла за год до развода, выжженная бесконечными скандалами, молчаливыми ужинами, чужими телами в супружеской постели. Пустота. Ощущение, что из тебя вынули что-то важное, но не сердце – сердце осталось на месте, стучало исправно. Вынули веру. Способность смотреть на женщину и не просчитывать вероятность предательства.

С Катей мы познакомились на последнем курсе. Она была красивой, яркой, с громким смехом и манерами, которые в нашем консервативном институте называли «развязными». Меня это почему-то заводило. Я, тихий математик-отличник из семьи учителей, влюбился в эту девушку, которая могла рассмеяться в лицо профессору и станцевать на столе в студенческой столовой. Я казался себе скучным рядом с ней, но она выбрала меня. Сказала, что я – «самый надежный человек, которого она знает».

Надежный.

Я запомнил это слово. И всю нашу совместную жизнь пытался ему соответствовать. Работал сутками, чтобы обеспечить ее. Строил бизнес с нуля, когда она хотела «жить красиво». Прощал измены, которые сначала были случайными, потом – привычными, а потом – почти официальными. Я прощал, потому что считал: надежный мужчина не бросает жену. Надежный мужчина держит удар. Надежный мужчина – это скала, о которую разбиваются любые волны.

Я не знал тогда, что скалы тоже разрушаются. Не от волн – от времени. И от одиночества.

Развод случился после того, как я попал в аварию. Пьяный водитель на встречке, мое правое бедро, три месяца в больнице, две операции. Катя приезжала два раза. Первый – чтобы сказать, что она «не вывозит» и уезжает к маме в Сочи. Второй – чтобы привезти документы на развод.

– Ты стал другим, – сказала она, сидя на краю больничной койки и не глядя мне в глаза. – Ты всегда был сложным, Артем, но сейчас... ты как машина. Только цифры, только работа. Я не могу с этим жить.

Я смотрел на ее идеальный маникюр, на новое кольцо на безымянном пальце, которое не я дарил, и думал: когда я стал машиной? Когда понял, что она спит с моим партнером? Когда узнал, что она сделала аборт без моего ведома, потому что «ребенок испортит фигуру»? Когда перестал ждать от нее поддержки и привык рассчитывать только на себя?

– Хорошо, – сказал я тогда. Единственное слово, которое мог выдавить из себя.

Она ушла. Я остался в больнице один, с гипсом на ноге и ощущением, что из меня вынули не только веру, но и что-то еще. Что-то, что позволяло чувствовать.

Я выздоровел. Вернулся в бизнес. Утроил обороты. Стал тем самым Ковалевым, о котором шептались в коридорах: «жесткий», «беспощадный», «съедает конкурентов на завтрак». Я построил вокруг себя такую крепость, в которую не мог проникнуть никто. Ни чувства, ни жалость, ни женщины. Особенно женщины.

Женщины после Кати были для меня либо функцией, либо раздражителем. Функция – когда нужно было появиться на светском мероприятии с красивым дополнением. Раздражитель – когда они начинали лезть в душу, требовать эмоций, времени, участия. Я отсекал их быстро и безжалостно, как отсекал убыточные проекты. Это было эффективно. Это работало. И это не приносило боли – только пустоту, к которой я привык.

А теперь – эта.

Анна Соболева. Женщина с глазами затравленного зверька и голосом, который не дрогнул, когда она называла меня гранатом. И кокосом. Женщина, которая пришла на собеседование в туфлях, символизирующих ее последний оплот самоуважения, и за шесть минут сделала то, что мои «элитные» аналитики не могли сделать месяц. Женщина, которая посмотрела на меня так, будто видела не владельца многомиллиардного бизнеса, а просто человека. Со всеми его трещинами.

Я не знал, что меня в ней зацепило. Может быть, ее ум – острый, быстрый, безжалостный к цифрам, как у профессионального хирурга. Может быть, ее смелость – не наигранная, не бравадная, а та, что рождается из отчаяния, когда терять нечего. Может быть, ее туфли – эти дурацкие лодочки, которые она защищала так, будто от них зависела ее жизнь.

Или, возможно, я увидел в ней себя.

Того себя, который десять лет назад стоял на краю пропасти, не зная, что делать с женщиной, которая его предала. Того себя, который выбрал не чувства – работу. Не боль – расчет. Того себя, который построил вокруг себя крепость из цифр, контрактов и достижений, чтобы никогда больше не чувствовать.

Я провел рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами шершавая щетина – не брился сегодня, не было времени. Или желания.

В моей голове вдруг начала выстраиваться формула. Не для работы – для нее. Для Анны.

Я всегда мыслил формулами. Это было моим проклятием и моим даром одновременно. В любой ситуации я видел структуру, переменные, зависимости. Любовь, измена, боль, одиночество – все это имело свои коэффициенты, свои уравнения.

Вот она, Анна. Переменная А.

Брак – переменная Б.

Дети – переменная В.

Предательство – Г.

Я вспомнил, как она сказала: «Моя специализация – находить ошибки в оболочке». Какая ирония. Она искала ошибки в моих проектах, не подозревая, что сама является живым доказательством одной из главных ошибок, которые совершают умные люди. Они влюбляются в тех, кто неспособен оценить их ум. Они тратят себя на тех, для кого они – всего лишь функция. Приложение. Удобное дополнение к чужой жизни.

«Это единственное, что у меня осталось от той жизни, когда я была собой».

Я знал это чувство. Я тоже когда-то был собой. Молодым математиком, который видел в числах не сухие данные, а музыку сфер. Который мог решать уравнения часами, забывая о еде и сне, потому что это было красиво. Который верил, что гениальность – это дар, который нужно использовать, а не прятать по углам.

А потом появилась Катя. И бизнес. И необходимость зарабатывать. И «ты слишком много времени уделяешь своим цифрам, Артем, я хочу внимания». И я начал отдавать. Сначала время, потом силы, потом – себя. По кусочкам. По формулам. Пока от меня не осталась только оболочка – та самая, которую она потом и назвала причиной ухода.

«Ты стал другим».

Да, Катя. Я стал другим. Я стал тем, кого ты слепила из меня. А потом бросила, потому что готовая фигура тебе надоела.