Текст книги "Повелитель снежный (СИ)"
Автор книги: Елена Синякова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)
Как уха варится, да хлеб в печке печется, и голос бабушки слезливый, оттого что из последних сил своих она меня за плечи трясла, слезами умываясь и не понимая, отчего я кричу во сне, пытаясь схватить кого-то невидимого.
Лишь глаза свои тяжелые от слез открыла, как разрыдалась бабушка, к себе меня прижимая и все причитая, что сон это все, сон всего лишь, а саму трясет всю от испуга.
И я рыдала вслед за ней, оттого что проститься пришлось с Повелителем моим прекрасным, кому без смущения и сомнения я отдала и душу, и сердце и тело свое.
Рыдаю горько оттого, что не знаю еще, как без него прожить смогу лето это долгое, зная, что скоро будет в земле лежать он беспомощный и обескровленный, чтобы сила вся его брату перешла и землю возродила ото сна зимнего.
11 глава
Может в другой стране – там, где не тает снег, бабочкой на стене дремлет минувший век – пленник иной зимы, той что ушла давно, линию злой судьбы соединив в кольцо.Ветер Лозанны свеж – встань на крыльцо и пей, таинство слов «ля неж» по вечерам сильней... Вечный призыв к игре /жаль коротка строка/, рифма тебе и мне – бабочка в дымке сна, магия той зимы – выдох и снегопад... Я твои вижу сны, как много лет назад.Может в другой стране, нежно касаясь век, думаешь обо мне, смотришь на первый снег.@Снежный Рыцарь
Ничего не боялась я, в ожидании, когда же снова рядом будем и утону в голосе его волшебном я, но прав был Повелитель мой снежный, говоря о том, что тяжело будет эту весну и лето пережить.
Даже Тайка и та хмурилась по волосам моим водя руками, и все головой качая, когда весна пришла, и снег растаял, забирая последнюю ниточку мою, что с Повелителем нас связывала:
– Что же твориться с тобой такое, Даринушка? Словно ни кровинки в тебе не осталось, аж кожа вся посерела…давай на улицу выйдем, а то вся истончишься ты, света белого не видя!
Но не о таком свете мечтала я белом, устало головой качая, и пытаясь убедить всех, что в порядке я, даже если на ногах едва держалась, за стены и мебель редкую хватаясь, чтобы встать.
Не считая разлуки страшной с Повелителем моим, больше всего меня печалило, что снова все заботы и дела по хозяйству на бабушкины плечи легли. Тяжело ей было, поэтому и Тайка у нас постоянно крутилась, каждый день и про кузнеца рассказывая, что спрашивал о здоровье моем, как только видел подругу мою.
Только не было мне дела до него.
Никакой другой красоты не видела больше я, увидев Повелителя своего в обличии его настоящем.
С ним душа моя была стонущая, с ним все мысли были и сны горячие, когда сквозь веки закрытые, да ресницы тяжелые ощущала я, как ночами плачет бабушка, словно со мной прощается, обхватывая себя руками морщинистыми и раскачиваясь из стороны в сторону, как тогда было, много лет назад, когда к дверям нашим он впервые пришел, чтобы забрать меня.
Ничего не рассказывала ей, да только чувствовала, что и без слов моих бабушка все знает. Обо всем догадывается. И тяжело на душе моей было, оттого что проститься нам придется…так тяжело, словно сердце мое на куски разрывало все.
– Гляди, как бы не померла внучка твоя, – шептались соседи на улице, чьи голоса слышала я из приоткрытого окна, когда бабушка на улицу выходила или в огороде была, – Совсем пропадает зеленоглазая, словно силы какие душу ее забирают!
А сами небось крестились и только и думали, скорее бы меня со свету изжить, слыша от Тайки, что ничего есть я не могу, только воду пью ледяную, от которой мне дышать легче становится.
Тяжело мне было, да только Повелителю моему еще тяжелее, пока лежал он в земле сырой обессиленный и обескровленный, но знала, что слышит он меня во сне своем, потому и говорила с ним мысленно, каждую минуту говорила, каждую секунду ласкала словами своими, что скоро закончится все, и вместе мы будем.
В каждом сне свое тяжелом искала я его.
Все блуждала по лесам, камни отыскивая, и ощущая, как земля под ногами жжется, волдыри на ступням нагих оставляя, а то и сжигая кожу до гари, и боль страшную причиняя, да только все равно раз за разом я в лесах оказывалась, пытаясь камень большой найти, и зная, что только он спасет меня и никогда не нагреется.
На этом камне кровь любимого моего была…она стекала в землю, к нему по каплям возвращаясь, чтобы смог он силу свою к приходу зимы восстановить.
Лишь с приходом лета жаркого, смогла я на ноги подниматься, воодушевленная тем, что услышала отголоски голоса любимого и долгожданного.
В себя приходить стал Повелитель мой, силу свою возвращая и меня заставляя жить не смотря ни на что.
Только дышать совсем тяжко было.
Убивала меня жара летняя, когда пряталась в доме я от лучей солнца палящего, выходя только ночами темными. Словно сова жила я, к ночи просыпаясь и начиная делами заниматься по дому, да во двор выходя.
Жалея меня, бабушка и окон не открывала, чтобы жару в дом не впускать, а когда из дома она выходила, я в подпол спускалась. Ложилась на землю сырую и холодную, и так хорошо становилась мне, словно на груди Повелителя своего лежала я, дыхание его глубокое и ровное ощущая.
И все чаще казалось мне, что голос его слышу, но слишком далекий и призрачный, чтобы слова различать, и этому всей душой радуясь, что очнулся он и время летнее на убыль пойдет скоро!
Тяжелее всего в июле было мне, когда солнце летнее достигло высоты своей, землю лучами согревая, и всю душу выжигая мою жаром своим, отчего дышать не могла я, то и дело водой ледяной себя обливая и метаясь во снах своих днем удушливым.
Так тяжело, что казалось, будто жизнь вся моя уходит по крупицам собранная, поэтому пряталась за шторами темными я, и лишь глубокой ночью из дома выходила, будто вурдалаком стала.
Но помня слова Повелителя снежного о брате своем, не вынесла муки и пошла к реке, чувствуя, как от каждого шага ноги мои подгибаются, словно вот-вот упаду я.
И ведь бояться должна я, что едва не утонула в водах реки этой, а так мучилась, что и это уже не страшило меня, когда на берег тяжело опустилась, едва дыша и опуская одну руку в воды темные ночные, прошептав:
–…тяжело мне, Дунаюшка…словно погибаю я.
И страшно от мысли этой, что не переживу лето долгое и так и не увижу любимого своего.
Стала вода в реке подниматься медленно, на берег выходя, и меня водами своими окутывая, словно обнимает меня кто-то, но и тогда страшно не было мне, потому что так измучилась я, что ко всему готова была.
Даже испугаться не успела, а в голове своей слышу голос незнакомый.
Не такой низкий, как у Повелителя моего, но такой приятный, словной ручей журчит водой родниковой, душу успокаивая и мысли убаюкивая:
– Воздуха побольше набери, Дарина, и дыхание задержи, как сможешь.
Так и сделала я, блаженно глаза закрывая и чувствуя, что водой меня в реку уносит, но аккуратно так и бережно, что и пугаться не хочется, даже когда под водой оказалась я вся и смокнулась она над головой моей, тело омывая свежестью, и словно силы мои возвращая.
И ведь не чувствую холода я, а знаю, что вода холодная, поэтому и хорошо мне так, как если бы на снегу белом и пушистом лежала бы, потому и легко каждой волосинке, каждой ресничке черной, словно заново родилась я после мучений.
Так легко и свежо, что руки в воде раскинула, голову запрокидывая и наслаждаясь тишиной и покоем воды, которая удерживала меня, не давай вверх уплыть и не пытаясь затянуть в пучину, словно и правда обнимал меня кто-то руками своими заметно и невесомо.
Открыла глаза свои в воде и вижу, что не одна я.
Словно пред собою вижу лицо, что в воде почти прозрачное и если бы день был, то и не заметила бы, а в ночи темной и свете луны, что сверху светит глазами Повелителя моего снежного, теперь вижу очертания лица красивого, и глаза синие, словно океан бушующий, с ресницами, что золотом отдают, и очертания носа прямого и губ красивых, и даже копну волос, что в воде вьются плавно и медленно, словно вместе с водой вздыхают и отдают бирюзой и золотом.
Так вот какой ты, брат младший Повелителя моего снежного, Дунай, царь воды живой и океанов.
Рассматривает он меня с интересом, руками своими держа осторожно, и словно укачивает в колыбели, а я улыбалась ему, всей душой благодарная за то, что оживил он меня, не дав сгинуть на жаре, что даже ночью тело мое терзало.
– Спасибо тебе, Дунаюшка, – прошептала в воде пузырьками, что на поверхность плавно полетели вместе с дыханием моим, а он улыбается и головой кивает, когда снова голос его в голове своей услышала:
– Приходи, Дарина, и не бойся ничего. Ни в одном мире никто не обидит тебя больше. Скоро брат мой очнется, и вместе вы будете. Недолго уже осталось.
Я бы и обняла его, если бы могла, когда дыхание стало заканчиваться и руки меня на поверхность подняли аккуратно, на берегу посадив, а в толще воды темной блеснули чешуйки золотые, которые в глубине спрятались.
Лучше мне стало, словно родилась я заново, слыша, что скоро Повелитель мой силу свою соберет и очнется, тогда и лето страшным быть перестанет, как только голос его услышу, пусть даже далекий и глухой, когда на другой стороне мира был он, под камнем, что во снах своих я видела, и все бежала к нему по земле обжигающей, чтобы обнять и от жара убивающего спрятаться, зная, что никто меня тронуть не посмеет, когда рядом он.
С того дня так и ходила я ночами украдкой к Дунаю, чтобы в водах холодных силу свою найти, разговаривая с братом Повелителя своего в те короткие минуты, что в воде находиться могла, задержав дыхание. Полюбила я его за то, что любимого моего только он касаться мог, мне подобно, и что весточки от него приносил, душу мою успокаивая, надежду вселяя на то, что все хорошо у нас будет.
К сентябрю, когда на убыль солнце пошло и стал голос Повелителя моего слышаться, я твердо на ногах стояла уже, радостная и дрожащая в предвкушении встречи скорой…одно только меня пугало и болью в сердце кололо – чем сильнее и веселее я становилась, тем больше бабушка моя любимая сникала, словно силы все свои теряла, и вот уже с постели почти не поднималась, от еды и воды отказываясь, и лишь глядя на меня глазами печальными, словно прощалась.
Как оставить ее смогу?
Как уйду вслед за Повелителем, когда сердце мое кровью обливалось при виде слезинок тихих, что на ресницах белых дрожали?
Не могла сказать ей, а сама про себя думала, что как только очнется Повелитель мой, уж он то придумает, как нам быть, чтобы бабушку с собою взять можно было. Думала, что не откажет он мне в просьбе моей единственной, и знала, что бабушка полюбит его сердцем всем, как только увидит, ибо злом он не был, как в сказках она мне рассказывала.
Лишь когда урожай с полей собрали, и земля вздохнула облегченно, к приходу зимы готовясь, смогла я и днем из дома выходить, внимания не обращая, что стали все креститься при моем появлении, да еще сильнее шептаться о том, что выжила я, да еще белее стала, покуда глаза мои ярче горели теперь.
Дело мне не было до разговоров этих. Не заботили меня люди глупые, когда я Повелителя своего ждала и свадьбы нашей скорой, уходя на дальнее озеро за рыбой, в чем теперь мне Дунай помогал незримо, одаривая уловами и указывая на грибы и ягоды в лесу поздние.
Сдружились мы с ним, словно душами приросли друг к другу, заботой о Повелителе нашем.
Как только приходила к озеру я, улыбаясь, гладила ладонями воду зеркальную, и видела, как в толще ее неясной золотые чешуйки бликами светятся, тут же Дунай приходил, никогда вида своего вне воды не показывая, но даже на земле мне помогая.
Так в один из дней рыбу собирала я, прямо из воды доставая и в корзину складывая, когда услышала, как в лесу ветки трещат, и голос надрывный зовет меня:
– Дарина! Даринаа!!
Не должны были меня у озера дальнего видеть, поэтому бросила корзину свою в камышах я, чтобы потом за ней вернуться, поспешив скорее в лес, а там кузнец с глазами перепуганными и волосами взъерошенными, что сразу сердце мое дрогнуло, понимая, что случилось худое что-то, иначе стал бы он меня в лесу-то искать, да звать?
Кинулась к нему скорее в глаза его заглядывая и услышать боясь, когда он за руку меня схватил за собой к деревне увлекая:
– Бабушка твоя! Плохо ей совсем! Задыхается, умирает!
Словно сердце мое на куски окровавленные разорвалось, отчего дышать не могу, рыдать не могу, стою на месте, словно корни в землю пустила, а он все тянет за собой, рукой в даль показывая:
– Скорее! Успеть тебе надо! Конь там мой, поехали! Сама можешь не успеть добежать то!
Лишь тогда смогла я ногами шевелить, бросившись за ним к опушке лесной, где и правда конь стоял, фыркая и ногами землю воротя, словно испугавшись чего, но не думала я об этом, в слезах за кузнецом к коню кидаясь, когда он сам в седло влетел ловко, и мне помог запрыгнуть, ногами его ударив и направляя вперед скакать со всей силушки.
Рыдала я, слезы вытирая и света белого не видя, слыша лишь как сердце мое колотиться, не силах с родным человеком проститься и от себя отпустить ее, когда счастье так близко было уже, да как конь фыркает и пыхтит, летя со скоростью такой, словно сам бес за ним гнался….
…потому сквозь пелену слез и поняла не сразу, что и деревню-то нашу мы проскакали, устремляясь куда-то!
Лишь когда рычание в глубине души своей услышала, да крик оглушающий Повелителя своего в голове, вздрогнула вся, видя, как и лес уже за спиною моей оказался, и деревня, и бабушка, да только кузнец останавливаться никак не собирался.
– Что делаешь ты?!! А как же бабушка моя?!! – кричала я, пытаясь из рук его сильных и жестоких вырваться, да поводья натянуть, чтобы заставить коня остановиться, да только куда мои силы против его?
– Все равно моею будешь ты!!! – закричал в ответ кузнец, еще сильнее меня руками своими сжимая, словно кости сломать готов был, да коня бедного подгоняя криками и хлыстом, чтобы скакал он, пока дух свой не испустит, – Не смогли тебя выкрасть пришлые, замерзли глупые в лесу, у самой деревни, словно и впрямь все силы природы за тебя горою встали!
И страшно мне стало от мысли о том, что те мужчины за мной шли и поплатились за это жестоко, попав в руки Повелителя моего, и навсегда оставшись ледяными статуями бездушными.
–…а как же бабушка моя?!...
– Да что с нею ведьмой старой будет? – усмехнулся он жестоко и злобно, глазами своими яростными и бесстыжим по моему лицу скользнув, когда поняла я, что обманул он меня, – И тебя ведьмой вырастила! Но ничегоооо, знаю я как это исправить! В церкви нас обвенчают, всю дурь эту ведьминскую я из тебя выбью, а уж как вернемся, то никто и слова не скажет! Моею ты будешь!! Испорченная никому не нужна будешь, и в округе все согласятся! Правду говорил мне отец, что ты как плод запретный! Чем больше отговаривают от тебя, тем сильнее вкусить хочется!
А у самого глаза так и светятся безумием, словно не ведает он что творит, боль мне причиняя и планы свои замышляя, не понимая, что на гибель себя обрекает!
Не слыша, как кричит в голове моей Повелитель мой снежный, землю на части разрывая да так, что даже небо содрогнулось испуганно громом ахнув.
– Остановись, пока не поздно! – кричать я пыталась, чтобы услышал он меня через безумие свое и стука копыт коня ретивого, в руки сильные впиваясь, и отцепить от себя пробуя, да только безуспешно, – Другому я принадлежу!
Но это еще больше кузнеца разозлило, когда с криком он за шею схватил, поперек седла укладывая, чтобы душу всю выбить рукой своей, что на бедра мои с силой опустилась да так, что взвыла я, беспомощно за горячие бока коня хватаясь, и понимая, что земля под копытами его содрогается, а деверья за спинами нашими валятся, словно спички, корнями своими вековыми со стоном переворачиваясь.
– Оставь меня и беги, пока не поздно!! Погибель настигнет тебя страшная!! – все равно кричала, понимая, что уже ничего не спасет кузнеца глупого, потому что вырвался Повелитель из земли жаркой и дело времени только, а настигнет нас даже если на другом конце света был он.
– Совсем ополоумела ты, девка!! – закричал кузнец, слова мои слыша и видимо нутром своим чуя, что не лгу я, а предупреждаю из сил последних, когда вцепилась в ногу его зубами, пока не взвыл он от боли, а я вкус крови его не почувствовала даже через ткань плотную, полетев головой вниз с коня, оттого что поводья натянулись и кузнец, словно мешок меня скинул на землю горячую, сам с него спрыгивая.
От удара я едва дышать могла, не в силах на ноги подняться и ладонями в землю упираясь, ощущая, как она с каждой секундой все горячее для меня становится, словно лава прибывает и жгется так, что невыносимо мне.
– Беги отсюда, беги…не будет тебе спасения, но может хоть пару часов поживешь, покуда погибель тебя не настигла, – шептала я, морщась от боли и пытаясь глазами отыскать себе прибежище от жара невыносимого, который все сильнее становился, словно сама земля воспалилась, а я в сон свой попала, пытаясь глазами хоть один камень отыскать.
Да разве слышал меня кузнец глупый, снова ко мне кидаясь и рукой замахиваясь в безумии своем, но только ударить не решился, вдруг в ужасе отшатываясь, словно рога на мне выросли.
Только все гораздо хуже было, и не было больше времени у него, чтобы смерть свою страшную отсрочить, когда земля под ногами нашими содрогнулась вся, отчего все камни в округе подпрыгнули испуганно, и последние деревья со стоном повалились в борозду глубокую, словно в могилу падая, а кузнец пошатнулся, глаза округлив и не веря тому, что видел.
Из земли прямо, что стонала и расползалась, змей черный появился.
Смерть его страшная.
Любовь моя с глазами голубыми.
Даже закричать кузнец не успел, тут же в лед обратившись, стоило только глазам голубым и полыхающим яростью нечеловеческой на нем остановиться.
Так и застыл он изваянием бездушным со взором, в котором весь страх человеческий отразился при виде смерти истинной, которая шипя метнулась к нему, оплетая кольцами тела длинного и могучего с силой такой, что на мелкие части статуя эта развалилась…страшно и жутко смотреть было на это, видя, что в кусках того, что человеком было даже кровь застыла, рассыпаясь по земле теперь, словно камни драгоценные были это.
Старалась не смотреть на это я, глаза отводила, и плакала от горя, что виной смерти стала страшной, и улыбалась радостно сквозь слезы Повелителю своему, которого раньше времени установленного увидела, ощущая, что земля все горячее становится, так, что невыносимо уже на ней находиться….и слыша, как шипит в ранах жутких и глубоких кожа на змее черном, который кровью истекает, словно поджаривается на земле этой.
Проклинала я кузнеца и глупость свою, рыдая и крича надрывно, пытаясь змея огромного на себя затащить, и спасти от ожогов страшных, видя, как кровь его запекается, засыхая на ранах страшных, отчего кожа трещать стала!
Только кто поможет нам?
Кого на помощь звать, когда земля все горячее становится, волдырями на теле моем и снова содрогается вся да так, что и змей на руках моих раскачивается?!
– Оплети меня телом своим, любимый! – рыдала я, голову большую змеиную к груди своей прижимая, пытаясь от жара смертельного спасти, и с ужасом понимая, что силы моей не хватит, чтобы все тело это длинное на себе уместить, да только змей не слышал и глаза его голубые от бессилия и боли страшной закатывались под трепещущими веками, пока я тянула на себя кольца черные, оставляя на ладонях своих кровь его багровую, и крича Дуная брата, да только где воду найти, когда вокруг земля одна убивающая, да деверья поваленные?
– Что ты делаешь, человечка глупая?! Смерть твоя лютая на коленях!!
Вздрогнула, когда голос услышала незнакомый и низкий, в ужасе отшатнувшись и голову змея к себе еще сильнее прижимая, защитить пытаясь, когда мир перед глазами поплыл куда-то.
Словно Повелитель смотрел на меня, склоняясь сверху и брови хмуря, только другой совсем!!
То же лицо прекрасное, те же глаза бездонные, да только зеленые, как трава молодая, и волосы светлые! И не просто светлые, а словно луной посеребренные! И огромный такой же! И даже шрамы на груди, что солнцем расходятся видно, словно с ума я сошла от горя своего видя, то что не могла бы видеть!
А он все хмурится, кругами вокруг нас ходя быстро и порывисто, словно приблизиться не решаясь, и реальный такой, что силу я его ощущаю, словно кусает меня кто-то.
– Опусти змея и домой беги, покуда сила к нему не вернулась! – смотрит он на меня и хмуро вроде, но не злобно, растерявшись и ресницами порхнув, когда снова я разрыдалась в себя приходя, и закричав, что было силы, не замечая, как у самой кожа шипит вся от ожогов, гарью и горечью крови во рту отдаваясь:
– Спаси его!! Умирает от ран страшных Повелитель мой снежный!!!
Не чувствовала крови и боли своей я, пока сердце мое на части разрывалось, и руки пытались обессилено тело его черной на себя заволочь, даже если сама горела вся, тела своего не жалея, но видя, как округлились глаза Повелителя второго, и подскочил на ноги он вдруг меч из ножен достав.
Не успела даже и подумать я, что он убить нас может ударом одним, когда тот с силой нечеловеческой землю вспорол, да так, что она изломом пошла, затрещав и застонав от боли своей.
– ДУНАЙ! СЮДА СКОРЕЕ! – закричал Повелитель второй, что кровь из ушей моих пошла и силы стали покидать тело мое, вместе с кровью в землю утекая, когда услышала я рокот страшный и шум волн, будто вся вода мира неслась к нам скорее на помощь, заполняя расщелину водой чистой и холодной, от которой жизнью веяло.
– Отпусти его, Дарина, – в бреду своем огенном голос Дуная слышала я, дыша судорожно и хрипло, когда вода окутала нас, оплела руками своими ласковыми, пожар в теле туша и раны страшные заживляя, все равно крепко к себе прижимая голову змея своего голубоглазого, что на волнах качался, вытянувшись во всю силушку свою, но не приходя в сознание, – Унесу его туда я, где он силы свои отыщет. Отпусти его, сестраа. Все хорошо будет.
Разжала я пальцы свои, через веки тяжелые и ресницы слипающиеся видя, как руки Дуная в воде овивают любимого моего, унося его течением подводным в земли далекие.
