Текст книги "Все хорошо, мам (сборник)"

Автор книги: Елена Безсудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 9 страниц)

– Мама звонит и спрашивает, как мои дела, и я отвечаю, что хорошо. А что хорошего-то? Собаку вон взяла. Из приюта. С лапой. Рельсами раздавило. Никто не хотел, а мне жалко стало. – Анастас потрепала Фриду, и та доверчиво подставила для ласки розовое пузо. – Я и сама как инвалид. Вроде бы с виду нормальная, а ножка хромает. Думала, уеду в Барсу, и отпустит. А ни хрена! Не отпускает.

Анастас уткнулась в мою грудь. Сквозь мокрую футболку проступили соски.

– Что это? – встревожилась Анастас. – Слезы?

– Молоко. Я давно не кормила. И съела мороженое. Оно жирное. Вот молоко и полилось.

Анастас провела рукой по мокрым пятнам.

– Можно попробовать?

Скрестив руки, я стянула футболку. Грудь разбухла, голубые вены тянулись к светлым ореолам вытянутых младенцем сосков. Их них текли бежевые струйки. Анастас осторожно провела языком по каждому.

– Сладкое. Странно пахнет. Мама никогда не кормила меня грудью.

Анастас прижалась ко мне и тяжело задышала. Ее слезы смешивались с молоком и устремлялись вниз по животу.

– Я иногда просила ее рассказать, какая я была маленькая. А она не могла, потому что не помнила. Не помнила. Меня. Моих первых шагов. Первого слова. Жаловалась только, что я много какала. Я как-то нашла фотографии – мама со мной на руках, такая счастливая, придерживает мою голову в платочке, чтобы лицо лучше было видно в объектив. А на обороте дата – за год до моего рождения. Я спросила, что за фигня. Она рассказала, что на фото – не я. У них с папой до меня была девочка. Она умерла в три месяца от пневмонии…

– Они любят нас так, как могут, не стоит требовать чего-то большего. Они просто не умеют по-другому.

Я стала убаюкивать хрюкающего Анастаса, как Веру. Я гладила ее по влажным от ночной жары волосам и целовала в холодный потный лоб. Шептала, что это тоже любовь. Настоящая, земная, со всеми ее уродливостями, а не та, о которой поют поэты. Я говорила и говорила, а потом молчала, пока Анастас не заснула под стук моего сердца.

Я освободилась от ее тяжелого тела и в одних шортах вышла с сигаретами на балкон. Ослепила мрачный мир зажигалкой, затянулась и выдохнула дым в остывающее ночное небо. Напротив, в оранжевом окне сосед смотрел в наши окна и дрочил.

* * *

Когда я проснулась, Анастаса уже не было. Она уехала готовить к выступлению Грея веранду на горе с сумасшедшим, по ее словам, видом на город. Рядом дремала Фрида. Увидев, что я зашевелилась, она подняла голову, зевнула и дыхнула на меня тухлятиной.

Грудь сильно болела, и я довольно долго сцеживала молоко, стоя под душем. Собака с интересом наблюдала, как я сжимаю ее пальцами и тонкие бежевые струйки смешиваются с водой. Интересно, у нее были когда-нибудь щенки.

Я осмотрела себя в большое зеркало, мягкое тело родившей женщины, повернулась спиной – ссадины еще не зажили. Но я не могу попросить Мастера бить меня нежнее. Иначе не будет никаких ощущений. Мы познакомились с ним три года назад. Раз в неделю я отпрашиваюсь с работы прямо с утра, бабка ведь не отпускает меня на ночь, и мы уезжаем в его загородный домик с глухим забором. Там он истязает и насилует меня. Связывает руки за спиной и бьет кожаной плеткой с металлическим шариком на конце. Я кричу на всю деревню и знаю, что никто не услышит – кроме нас там никого нет. Я люблю Мастера. Он никогда не делает мне больно случайно. И он дал мне Веру.

В двенадцать у меня была назначена встреча у Саграда Фамилия. Анастас оставила на столе йогурт и хлебцы, но я так волновалась, что не могла проглотить и кусочка. Вспомнив, что рыбин гостеприимная хозяйка купила на последние евро, я положила несколько синих купюр на полку с Бродским, придавив их гранатовой пепельницей.

Я пыталась удлинить ресницы тушью, но не могла – тряслись руки. Я нашла в помойном ведре среди вчерашних рыбьих костей два довольно приличных бычка и выкурила их один за другим на балконе. Я села на пол, подтянула к себе Фриду и уткнулась в ее пахнущий псиной лоб.

– Собака, все хорошо, все хорошо, собака.

Я вышла из милого дома Анастаса, который уже облепили строители с ведерками с краской, но вспомнила, что забыла дурацкие валенки. Пришлось возвращаться. Я бежала к метро с неудобным пакетом в руках, и мне не хватало воздуха. В глазах плыли темные круги. В животе сжался клубок тошноты, по спине струился ледяной пот. Я вышла из подземелья и оказалась в тени главного монстра Барселоны. В его прохладе старались задержаться и раскаленные автомобили, и туристы. Саграда Фамилия напоминал сожженные свечи. Подъемные краны замерли в ожидании нового поворота в мировой истории.

Я глянула на часы – ровно двенадцать, и стала всматриваться в прохожих, в одинокие фигурки у подножия здания. Я вся превратилась в одно стучащее сердце.

– Аннуля! – Я услышала ее голос, он совсем не изменился за эти годы, и обернулась.

Навстречу мне приближалось солнце. Солнце, которое так жестоко отняли у меня двадцать лет назад.

Мама вцепилась в меня и зарыдала на всю площадь. Мы стояли обнявшись, прохожие с недоумением оборачивались.

Я не могла плакать.

– Господи, Аня, – мама наконец обрела дар речи. – Я уехала, потому что не могла жить с твоим отцом и его ужасной матерью. А ты так на нее похожа – вылитая Антонида!

Я смотрела на ее красивое лицо в мелких морщинках и не могла поверить, что она такая старая. Сделала короткую стрижку. Стала блондинкой. Ростом ниже меня. Или совсем не изменилась? Двадцать лет стерлись, будто их и не было. Для души не существует времени.

Мама снова заплакала, заметалась, по-бабьи закрывала рот рукой в тонких золотых браслетах. Тыкала в меня заграничными пакетами и восхищалась валенками. Я стояла как истукан. Наконец мы решили, что нам надо сесть и выпить кофе.

Она делала заказ и просила стейк прожарки медиум велл, я же не могла есть совсем и просто смотрела на нее, чтобы помнить еще долго. Мама рассказывала про свою семью, про работу в банке, про какие-то пышные кусты, которые она вырастила этим летом в своем Вифлеемском саду.

Я не могла вымолвить ни слова. Я вспомнила, что в моем детстве у нее был розовый халат в черных розочках. И запах, медовое молочное тепло. Я хотела положить голову ей на колени и лежать так вечно, гладить пальцем розочки.

И чтобы не было этого предательства.

– А вот, смотри, Алик с дочками сняли про меня фильм, подарок на день рождения. – Мама достала телефон и нажала стрелку, чтобы продемонстрировать видео. Фотографии мамы и всех ее увлечений – люстры с каплями хрусталя, декоративные гномы у нарядного дома, стриженые туи, медовики и чизкейки. «С днем рождения!» – кричат ей домашние и чокаются изящными бокалами. Ее идеальная семья. В которой не нашлось места для меня.

– Как ты? – спросила мама. – Как твои дела? Как ты жила все это время?

Мне хотелось рассказать ей все.

Про то, как после ее побега я год молчала, потому что умерла – ростки не живут без солнца. Про то, что много лет не могла испытывать никаких чувств, пока не познакомилась с Мастером.

Про то, как я стыдилась рассказывать, что она бросила меня, будто это была моя вина. Как ненавидела тех, кто осуждал ее, потому что продолжала любить.

Про то, как очевидная психопатия Антониды довольно скоро перестала быть забавной чертой характера и трансформировалась в неочевидное и оттого еще более изощренное насилие. А наша однушка – в филиал ада на земле. Мне было запрещено гулять после школы, заводить друзей, подходить к телефону, вспоминать и говорить про маму. Ночью, намазавшись мазями, Антонида укладывалась спать вместе со мной – боялась, что сбегу. Она гладила меня пальцами в трещинах и говорила, что я – ее жизнь. В трещинах застревали мои длинные волосы.

Про то, как моя спасительница надевала мне на голову тарелку то с супом, то с геркулесовой кашей только за то, что я «фашистка, воротила от еды нос, потому что в блокаду не жила».

Про то, что раз в месяц, аккурат в полнолуние, как истинный оборотень, Антонида устраивала эпический скандал с дракой и неизменным монологом, который отлетал бы у меня от зубов, даже если бы я очнулась после столетней летаргии. Главной его героиней была мама – «кукушка и проститутка которая сбежала в Израиль с поганым евреем потому что на меня ей всегда было плевать и правильно сделала у меня же диагноз еще в роддоме поставили я недоношенная мать специально родила меня на два месяца раньше срока уже тогда хотела выкинуть но бабушка меня выходила а в результате выросла внучка-жучка никакой благодарности другая бы руки целовала в ногах валялась а я только чужих люблю из дома все бегу шляюсь а бабушка между прочим могла бы жить сейчас в Германии припеваючи ее приглашали и не раз как сотрудника уважаемого НИИ она спутники запускала про нее в вечерке писали но бабушка не поехала из-за меня и деда этого старого мудака гниет теперь в треклятом Марьино».

Про то, как вечером, притомившись от себя самой, Антонида демонстративно утирала слезы на кухне. К ней робко приходила ошалевшая от скандала собака, прижималась к ноге. Баба протягивала ей шоколадную конфету и говорила: «Одна ты у меня подруга, кругом все предатели».

Про то, как после бабкиных бомбардировок я приходила в школу понурой, с расцарапанным лицом и синяками, аккуратно сложенными в ворот свитера. Говорила, что «поцарапала собака» – все знали, что кошки у меня нет.

Про то, как совершенно невозможно рассказать, что дома тебя сначала избивают, а потом просят прощения – «просто жесткая рука». И так продолжается из месяца в месяц, из года в год. Ох, уж эти женские циклы.

Про то, как, успокоившись, бабушка пекла пиццу, собирала всех за чаем и просила прощения. Мазала мои царапины календулой и обещала, что больше так не будет. Это все ее характер. Неуравновешенный. Она же не специально. У нее и отец такой был. Напьется пьяный и ну всех дубасить. С этого момента можно было расслабиться недели на две: наша мучительница подавала деду тапочки, не уставала повторять, какая я талантливая, доставала с антресолей мои детские рассказы, носила их училке по литературе на рецензию и сулила мне будущее великого писателя – «получше Зощенко». Но вскоре наступал период «нарастания напряжения». Бабка недобро молчала, рылась в наших вещах, собирала компромат – запрещенный дедушке «Беломор» и мои рисунки, на которых я давно боялась изображать маму, и готовилась к очередному наступлению. Дед, в предвкушении очередного скандала, сбегал с собакой и шатался с ней по «треклятому Марьино» безумным старцем часов эдак по пять в день. Ну а потом все повторялось. И однажды после очередного светопреставления дедушка умер. Сердце.

Про то, как вскоре после этого события бабка ударилась в религию и обнаружила, что все наши беды – от лукавого, а я – не только «с диагнозом», но и бесноватая. Началась череда изнурительных постов и поездок по храмам: вставали в пять утра, отстаивали службы, показывали меня батюшкам. Попы кропили лоб святой водой, бабка расплывалась в заискивающей улыбке. Я регулярно заваливалась на службах в обмороки. Бледная немочь только подтверждала наличие нечисти в моем девичьем теле. В ход пошли паломнические туры. Но черти не изгонялись. Наоборот, стало хуже – у меня начала расти грудь. Сначала набухла левая, а потом правая. Обнаружив асимметрию, Антонида еще раз убедилась в моей ненормальности и велела при девочках из класса в бассейне не раздеваться – засмеют.

Про то, как однажды на даче загорелся соседский дом и весь поселок выбежал его тушить в чем мать родила. Я тоже помогала и таскала ведра в одной пижамке, но бабушка отловила меня в толпе и потащила в дом за волосы со словами «Аннуля, заплети косу – тут же мужчины!».

Про то, как она учила меня ненавидеть свое женское тело со всей его стыдной, гнусной физиологией. И опять же раз в месяц с отвращением выдавала пачку ваты, марлевый бинт и огромную булавку, чтобы прикалывать самодельную и весьма ненадежную конструкцию к застиранным хлопковым трусам. Головка булавки впивалась в клитор, и я боялась, что когда-нибудь она расстегнется и войдет в меня своим ржавым острием.

Про то, как отправила учиться на «книговеда» («Наша Анна так любит книги, читает запоем», – рассказывала она окружающим, которые говорили про нее «симпатичная такая женщина Антонина Николаевна»), продолжая спать со мной на одном диване, пропитанном мазью Вишневского и троксевазином, хотя второй, дедушкин, давно освободился. Про то, как в мыслях уже встречала со мной, убогой забитой книговедшей, свою древность.

Про то, как я, ужаснувшись такой перспективе и устав от ее безумия, предприняла было попытку суицида. Выпила весь Антонидин димедрол – оборотни не спят по ночам. Увы, меня откачали – засунули длинный противный шланг в рот – и даже не отправили в психиатрическую больницу, хотя я очень просила («Ты хоть представляешь себе, что такое психиатрическая больница, Аня, ты оттуда не выйдешь нормальной», – уговаривал психиатр из Склифа). Он не мог знать, что в нашем доме было хуже, чем в дурдоме. «Больная!» – констатировала Антонида, когда наутро ей позвонили из больницы, и попрятала таблетки.

А потом я принесла в подоле Веру, и теперь… Куда я теперь от нее денусь.

Но я ничего не рассказала.

– У меня все хорошо, мам. Есть муж и дочка. Мы живем в красивом доме, – соврала я.

– Да, ты писала. А работа? Чем ты занимаешься?

– Я – главный редактор мужского журнала о роскошной жизни.

Мама посмотрела на меня с облегчением и гордостью.

– Не проходит и дня, чтобы я не думала о тебе, Аннуля. – Она заправила выбившуюся прядь волос мне за ухо. – И о том, что я сделала с тобой. Я не просто бросила тебя совсем маленькой девочкой, я оставила тебя с психопаткой. Сначала она не разрешала звонить и писать тебе…

– А потом ты и сама перестала.

– Я просто выбросила из памяти ту часть жизни. Мне надо было сохранить себя. Это была война, а на войне не бывает без жертв. Я влюбилась. Алик очень хороший человек. Впереди была жизнь. Я выбрала ее.

Могу ли я принести Веру в жертву Антониде, если у меня впереди когда-нибудь замаячит жизнь?

– Я рада, что у тебя все хорошо. – Мама взяла меня за руку. Самое прекрасное прикосновение на свете. – Что ты согласилась встретиться. Как ты смогла простить меня?

– Если бы я не простила, я бы сдохла.

* * *

Уже вечером круизный лайнер уносил маму с валенками к берегам Италии. Еще немного – и она вернется домой, к своим новым дочерям и кустам в Вифлеемском саду. Я еще долго сидела у подножия Саграды и пыталась запечатлеть в скетче мамино лицо, но не могла его вспомнить. Анастас написала, что, несмотря на мое неожиданное отсутствие, поэтическая встреча удалась, публика в восхищении, и она уже посадила слегка пьяного Грея в такси.

– Оставайся! – пошутила она вместо прощания.

Мы с порнографом еле нашли друг друга в барселонском Эль-Прате, такой там был бардак, и застряли минимум на пять часов – рейс задержали. «Maniana»[12]12
  Maniana (исп.) – завтра.


[Закрыть], – беспечно махали испанцы из-за стойки регистрации. Мы расположились прямо на полу.

– Купил своим дребедени… – Грей положил рядом яркие пакеты с подарками. – Яну – деревянный поезд, Машке – кукол и браслетов.

– Это твои дети? – удивилась я.

– Не совсем. Это дети моей музы Киры.

Кира – это что-то новенькое.

– А вот, смотри. – Грей достал телефон, зашел в фейсбук и показал мне фото. С экрана на меня снова смотрел белозубый Лёнечка. – Это тоже мой сын, он живет в Барселоне. Написал мне письмо. Узнал как-то, что я буду в городе, хотел встретиться. А я не ответил. Гад я после этого или нет?

Тоже сын…

– А почему не ответил? Почему не встретился?

– Не люблю драм. Жить надо легко. К тому же мне показалось, что он пидор.

– Но когда-то ты был для него всем миром.

– Ну, это всего лишь устройство детской психики. А в этом взрослом «всем мире» никто никому ничего не должен. Кто сказал, что мы обязаны любить своих детей? А они нас? Это придумано для того, чтобы мы всегда чувствовали вину. От Лёньки я ничего не требую. Я кинул семя. Пусть выживает. А когда я буду умирать, стакан воды мне принесет молоденькая нимфа. Хорошая, кстати, тема для стихотворения. Старик и нимфа.

Грей достал блокнот, который всегда носил с собой, и стал писать в нем очередной порновирш мелким нервным почерком.

Пока он упивался вдохновением, я тихонько встала, взяла рюкзак и пошла прочь из здания аэропорта.