Текст книги "Все хорошо, мам (сборник)"

Автор книги: Елена Безсудова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

– А вы знаете, что ваш Герман ругается матом? – подлили они масла в огонь.

– Я тоже ругаюсь, – призналась я. – Хотите послушать?

Куркули надулись и испарились.

Из города приехал Андрей, поохал над Германом и в наказание отобрал у него планшет. В ночи мы ели лапшу и молчали. Герман виновато притулился на диванчике.

– И какими же матерными словами ты ругаешься? – спросил для приличия муж.

– Я только одно знаю, – отрапортовал Герман. – Хунья!

– Ну а как твой рассказ? – обратился Андрей уже ко мне.

– Герои творят черт знает что. Они неуправляемы, как дети. Я бросила семена в почву, а что там вырастет – никто не знает.

– Напиши повесть про нашу жизнь здесь, в Ан-Вьене, – предложил супруг, – в этом подбрюшье дьявола и его приспешников. Это же идеальное место для зловещего убийства. Как минимум, таинственного исчезновения.

Мы посмотрели на Германа и замолчали.

– Я знаю, как назову наш детский сад, – произнес наконец Андрей. – Когда мы все же его откроем, сколотив капитал на лапше.

– «Почемучка»? «Незнайка»? «Гномик»? – гадала я.

– Нет. Он будет называться «Маленький гаденыш».

* * *

Через неделю Андрей привез меня в новый офис. Строго говоря, это был цех по производству лапши. Кухня сверкала серым металлом, как бока свежевыловленной зубатки. Холодильник пух от морепродуктов, мяса и овощей. Вьетнамская повариха (разумеется, ее звали Нга), увидев меня, прогундосила что-то в телефонный переводчик.

– Я никогда не смотрела такая чистая кухня, – прояснилось на экране.

Помурлыкав над Майечкой, повариха взгромоздилась на барный стул и углубилась в тетрис.

– А почему она ничего не делает? Где же заказы? – удивилась я.

– А заказов нет. – В дверях появился Пашка. – Бизнес – дело такое, пока не начнешь, не поймешь, пойдет он или нет.

– С первого раза у нас получились только наши дети, – добавил Андрей.

Я не удержалась и заметила, что прежде, чем запускать стартап, стоило бы провести маркетинговое исследование.

Андрей посмотрел на меня как на предателя и признался, что китайцы оказались жуткими скрягами. Они закупаются лапшой быстрого приготовления и самым дешевым пивом в местных магазинчиках. И в ужасе шарахаются от татуированного Пашки, который раздает листовки на пляже. Мы заказали себе у себя по удону и понуро поехали домой. У входа во дворец нас поджидала взволнованная Няшка.

– Ваш сын сегодня пытался утопить моего Леву в бассейне. – Она тыкала пальцем в Германа, который нес пакеты с удоном. – Хотелось бы понять, откуда в ребенке такая немотивированная агрессия. На шезлонге, накрытый, как пирог, полотенцем, лежал тринадцатилетний ябеда. Пока мы, тренькая пакетами с купленным к удону вином, пытались выяснить подробности происшествия (равнодушный Андрей путал детей Няшек с детьми Программистов), Герман заорал:

– Смотрите, змея, там змея!

Действительно, на камушке, на самом солнцепеке безмятежно спала, свернувшись спиралью, черная змейка.

Няшка схватила младшего сына в охапку и бросилась к шезлонгу с встрепенувшимся Левой. Герман сжал челюсти и прижал к подбородку удон. Я – Майечку. Андрей – вино. На крик из окна первого этажа выпрыгнул дедушка Куркуль. Не ожидая от него такой прыти, все остолбенели. Дед в два прыжка оказался около змейки и пнул ее ногой. Змея изогнулась и сделала в сторону обидчика отчаянный бросок. Няшка с детьми завизжали.

– Она не ядовитая! Здесь нет опасных змей, она не укусит, если ее не трогать. – Андрей пытался вразумить деда. Но тот уже тащил из сада рогатину, которой немедленно треснул рептилию по крошечной головке. Змейка извивалась и жалко шипела. Дедушка вошел в раж и наносил удар за ударом, пока черепушка ее не раскололась надвое, а сама змейка не превратилась в мертвый кусок шланга. В воздухе повисла почтительная к смерти бессмысленного существа тишина.

– Змея умерл-а-а-а, – зарыдал Герман, нарушив всеобщее скорбное молчание. У его ног валялись коробочки, из которых червеобразной массой вываливался удон. За ним заголосили другие дети, в том числе Марианна, которую бабка высунула в окно – посмотреть на дедушкин подвиг.

– Деда, зачем ты убил змею-у-у? – завывала она с подоконника. Пахнуло жареной картошечкой. С лучком.

Куркуль подцепил тело змейки орудием убийства и метнул его через забор. Няшка закрыла Леве глаза ладонью.

– Ты что ж, совсем идиот, – запричитала бабка. – А если б она тебя укусила? А если б летальный исход? Вывоз тела в Россию стоит полтора миллиона рублей!

– Она первая на меня набросилась, – жаловался Куркуль.

– Набросилась она на него, конечно! Небось перед этой выпендривался? – Бабка махнула кряжистой кистью в мою сторону. Я поправила платье. – Хватом он решил показаться, пионер-герой. С питоном сразился. А за груз-200 кто бы платил?

Няшка, облепленная сыновьями, наконец обрела дар речи:

– Только что на глазах у детей вы совершили преступление – убили живое существо. – Голос ее дрожал, как холодец. – Нанесли детям травму. Теперь нам придется ходить к психологу. Я напишу на вас жалобу в общество защиты животных!

– Пошла нахуй, – неожиданно ответил дедуля. В окне маячила фигура Куркулихи. Она сменила гнев на милость – в руке ее сверкала на закатном солнце рюмочка с боевыми ста граммами. Остальные девятьсот были пущены на мытье полов – Куркули боялись вьетнамских инфекций.

Андрей брезгливо собрал с горячей травы остатки лапши, которую успели атаковать мухи, в коробочку и выбросил вслед за змеиным трупиком.

Ужинали вином на балконе.

– Когда я увидела этот странный дом, все эти грешные фигуры, потолочного черта, нелепый беременный барельеф над входом, то подумала, что в этом месте с героями, то есть с нами, просто обязано произойти что-то невероятное. Например, окажется, что мы стали участниками реалити, придуманного самим Сатаной.

– И жизнь настолько переплелась со сценарием, что мы перестали отличать правду от художественного вымысла, – оживился муж.

– Или вы, Андрей, – я добавила в голос немного вкрадчивого металла, – откроете свою легендарную удонную, завалите лапшой весь Нячанг и превратите нас в миллионеров.

Муж скрыл досаду, пригубив бокал с результатом брожения шелковичных ягод.

Вы знали, что вьетнамское вино – из шелковицы?

– А тут ничего не происходит, – продолжала сокрушаться я. – Все только обжираются, бухают, трахаются и скупают разную дрянь и… И еще требуют чего-то от собственных детей.

– А чем же занимаешься здесь ты? – Андрей отомстил мне за милую колкость про удон.

– Я писатель. Я созерцаю.

– Но ты, очевидно, ставишь себя выше всех этих людей, – заметил он. – Ты даже не знаешь, как их зовут, наградила обидными прозвищами и считаешь полными идиотами. Но чем ты лучше?

– Как это – чем? Я красива, умна. Я занимаюсь пиаром…

– Ты просто находишься во власти Saporbia. Гордыни. Смертного греха, который считается непобедимым. Ты капризно сетуешь, что здесь ничего не происходит. А как же убийство змеи? Дьявольские уродцы в фойе, стало быть, рады этому маленькому злу. Бесы никогда не отпустят нас. Иначе не будет равновесия, и мир перевернется. Нам жизненно необходимо грешить.

– Но герои обязаны пройти путь, они должны измениться, понимаешь, – горячилась я. – Современный читатель – существо избалованное. Он не станет читать про людей, которые не сделали и не смогли! Читателю подавай экшн! Его надо развлекать, держать в напряжении, двигать сюжет. А с нами ничего не случилось! Мы не разбогатели на лапше. Мистер Сун не оказался старым извращенцем, расчленяющим гостей в подвале дворца. К чему тогда эти сумасбродные декорации. Зачем нам эта глупая жизнь?

Я чувствовала себя ребенком в украшенном воздушными шарами доме, к которому никто не пришел на день рождения. Солнце уже клонится к горизонту, смягчая очертания мебели и предметов, а праздника так и не случилось. Я оказалась обычным человеком, в судьбе которого не произошло ничего захватывающего. Я оказалась писателем, который нарушил все законы жанра.

– Жизнь – это когда ничего не происходит. Ее суть в отсутствии сути. – Андрей поджег начинающую затухать антимоскитную спираль, которую мы жгли в надежде защитить себя от лихорадки Денге. – Нам кажется, что смысл есть разве что в каких-то значимых событиях, но их слишком мало. А вот то, что мы сейчас сидим тут, говорим о ерунде, дети, раскинувшись, спят в своих люльках – это то, что, возможно, ты запомнишь больше, чем нашу кубинскую свадьбу.

Ну, со свадьбой я бы, конечно, попросила. В свидетели был приглашен язвенный ящер, а на следующий день нас ограбили невероятной красоты проститутки – разве такое забудешь?

– Возможно, ты прав. В простых вещах любви больше, чем в напыщенных церемониях.

В мой бокал с потолка свалился маленький прозрачный геккон. В его гекконовой жизни только что произошло приключение, а он его даже не осмыслил. Я выловила пресмыкающееся ложкой и выпустила на стол. Хмельной геккон откинул хвост и убежал. А вы знаете, что сперматозоиды, прорвавшись в яйцеклетку, тоже откидывают хвосты?

– Вы видели, сколько времени? – На балкон, шаркая ногами, явился Герман. – Почему вы до сих пор не в кровати? Вечером не уложишь вас, утром не поднимешь.

В нашей семье нет совсем никакой бабки (и, признаться, мы благодарны за это судьбе), но Герман неплохо ее заменяет.

* * *

Следующее утро решило сжалиться над жадным до нетривиальных событий писателем – у Няшек бесследно исчезло большое белое полотенце, которым был накрыт недоутопленный в бассейне Лева. Я узнала об этом из объявления, написанного фиолетовым фломастером и прилепленного скотчем у входа во дворец. Чем не история одного исчезновения?

Пока я раздумывала, как закрутить сюжет вьетнамской повести вокруг этого безобразного факта, Андрей сообщил, что мои пессимистические прогнозы оказались верны. Удонный бизнес действительно отцвел, не успев расцвести.

– Не буду вешать тебе лапшу на уши, – муж расправил свою косматую бороду, будто стряхивая с нее коммерческий провал, – за десять дней не было ни одного заказа. Одна француженка проявила было интерес, но больше к Пашке. От вока же она отказалась, сославшись на расстройство желудка.

– Что же мы будем делать? – привычно запаниковала я. – Ты хоть немного волнуешься о нашем будущем?

– Для этого у нас есть ты. А будущего – нет. Есть только здесь и сейчас. Разве не этому взгляду на вещи учит твоя йога?

– Йога учит меня втягивать мышцы промежности в себя.

– Я это оценил. И у меня есть идея.

– Какая же?

– Секрет. Для начала нам надо совершить визаран[8]8
  Визаран (от англ. visa run) – способ продления пребывания в азиатских странах иностранцами с помощью выезда и въезда в необходимое государство, используя при этом только обычный безвизовый въезд. Во Вьетнаме это делается, как правило, через Лаос.


[Закрыть]. Пакуй баул, baby, мы едем в Лаос, продлевать визы. – Супруг сделал царственный пас рукой в наше прекрасное грядущее.

Вот так всегда: пока герой мыслит масштабно, скромная хранительница тлеющего домашнего костерка копошит угли и подкидывает в него дровишки.

Узнав, что мы не только остаемся во Вьетнаме, но и едем в некий Лаос, Герман запрыгал на месте на одной ноге и безапелляционно заявил, что отправится туда только в костюме эндоскелета[9]9
  Эндоскелет – персонаж компьютерной игры Five nights of Freddy.


[Закрыть].

– Даже не хочу знать, кто это, – простонала я, но Герман немедленно принес белую тряпицу, расчерченную черным маркером и с прорезанной дыркой для головы, и облачился в нее. При детальном рассмотрении эндоскелет оказался полотенцем Няшек, унесенным ветром на наш балкон.

Вдоволь поглумившись над соседями, мы решили отдать им наше, все равно они одинаковые. Я достала из шкафа толстую белую махру, захватила из холодильника дружественную бутылочку вина, влезла во вьетнамки и пошлепала с подношением на второй этаж.

За дверью было слышно, как Няшки скандалят. Нет, не может быть, мне это, наверное, чудится. Эти люди просто не могут ругаться! У них отсутствует зона мозга, отвечающая за критику и агрессию. Внутри их черепных коробочек сохнут комья патоки и молочного шоколада с разноцветным драже.

– Ты на живот свой посмотри! – кричал Няшка-отец. – Висит, как у кенгурихи! Скоро станешь такой же жирной, как баба с третьего! Иди йогой займись, я не могу трахать такой живот!

– О чем ты говоришь? Какая йога? – парировала Няшка-мать. – Я целыми днями занимаюсь детьми! Я тебе их, между прочим, родила. А если не нравится мой живот, иди и трахни эту мажорную говномамашу с пятого! А меня, между прочим, приглашал на вино сосед с четвертого!

– Иди! Пей! И живот ему свой покажи. И пизду еще – со швом до жопы. Он сразу тебя расхочет.

У двери послышалась возня с тапками, и она распахнулась. Из бедлама квартирки, сверкая белками глаз на загорелом лице, выскочил блюститель родивших животов и вагин, неучтиво отпихнул меня вместе с полотенцем и вином и поспешил на свет божий. Пару секунд я, закатив глаза, припоминала, кто живет на пятом. Это что ж выходит: мажорная говномать – это я?

– Увы, но мой живот тоже обвис. – Я вошла в прихожую и свободной от даров рукой задрала прилипшую к телу футболку. – Не факт, что он так уж возбудит твоего мужа. И у меня тоже шов до жопы, – попыталась я успокоить соседку.

Младший мальчик Няшки, ставший невольным свидетелем некрасивой сцены, потянулся к вазочке с конфетами.

– Не смей жрать это дерьмо, урод! – набросилась на него Няшка. – Хочешь, чтобы и у тебя нарушился обмен веществ?

Няшка ударила сына по рукам, схватила вазочку и бросила ее в стену. Осколки осыпались на пол, смешавшись с карамельками, произведя эффект новогодней хлопушки.

Ребенок заорал, превратившись в один большой рот.

– Я ужасный человек, я ужасная мать, – запричитала Няшка, рухнула на диван и, притянув к себе сына, заговорила речитативом. Речь ее напоминала молитву:

– Да, мой хороший, я понимаю, что тебе сейчас очень хочется съесть эту конфетку, я разделяю твои чувства, но сейчас конфетки есть нельзя, сначала мы едим полезную еду, брокколи, котлетки, морковку, капусту, кабачки, брокколи, котлетки, морковку, капусту, кабачки…

В прихожей я обнаружила потрепанный веник и стала неловко собирать им тупые осколки с пола. Няшка продолжала бубнить про кабачок и брокколи. Обессилев, она рявкнула «Нет!» и залилась слезами окончательной капитуляции перед учениями модных младенческих бонн.

Ее сын послушно замолчал и занялся игрушечным самосвалом.

– Ira, – произнесла я в наступившей наконец тишине.

– Меня Женей зовут, – представилась соседка, потирая пальцами заплаканные глаза. – И мужа тоже.

– Ira – на латыни значит гнев. Пятый и самый распространенный смертный грех.

Женя встала с софы, забрала из моих рук «ой, наше полотенце» и уже не ледяное белое и скорбно побрела за штопором.

– Я просто хотела быть хорошей матерью. – Она все еще шмыгала носом, открывая бутылку. – Я не думала, что это так тяжело – воспитывать детей, придумывать дурацкие занятия, слушать бред, который они постоянно несут, и изображать, что мне это нравится, делать все так, как велят эти психологи из Интернета, и при этом ежедневно качать пресс. Я ведь даже не могу прыгать с детьми на батуте – я обоссываюсь! Недержание мочи после родов. Надо походить на процедуры, наверное… Ты слышала про вульво-вагинальное омоложение?

Я не слышала. Я разлила вино по кружкам. Бокалов у соседей не нашлось.

– У меня есть кое-что получше. – Няшка птичкой упорхнула в ванную и принесла косметичку. Из нее она достала сверток фольги, в котором притих многообещающий белый порошок.

– Берем с местными мамочками, – призналась Женя. – С детками так устаешь.

На детском планшете она ловко раскатала четыре скрипучие дороги карточкой из магазина «Сластена» и протянула мне трубочку из-под сока «Крепыш», купленного в русском магазине.

– Давай быстрее, пока Лева в бассейне. – Женя убрала в себя две полоски и протянула мне гаджет.

Я послушно расправилась со своими. А в Москве сейчас снег…

Женя протерла планшет влажной салфеткой, «чтобы не попало деткам».

– Ты такая красивая, – завистливо протянула Няшка (О, Invidia[10]10
  Invidia (лат.) – зависть, один из смертных грехов.


[Закрыть]!) – Неужели и у тебя после родов обвис живот?

– Обвис, – призналась я. – А еще он весь в растяжках! Вот, смотри.

Я снова задрала футболку и продемонстрировала испещренную полосами плоть.

– А еще на заднице, – вспомнила я и закатала шорты. – И целлюлит! – Я вцепилась в белую, нетронутую солнцем ягодицу и с силой сжала ее пальцами.

– А грудь! – вошла в раж Женя и стянула футболку. – Вот, вот и вот. – Она опустила голову, отчего подборок ее стал двойным, собрала в ладони свои скромные полосатые грушки с крупными сосками и посмотрела на них с благодарностью.

Налюбовавшись на разрушительные следы материнства, мы нашли их невыразимо прекрасными и расстались почти подругами.

* * *

Пока я на втором этаже предавалась порокам, на нашем пятом Андрей собрал в дорогу баул и покормил Майечку банановым пюре. К дворцу подъехал мини-бас и повез нас в Лаос. Сначала – по закоулкам Ан-Вьена, затем по главной улице Нячанга Чан-Фу, оккупированной лживыми туристическими кафе. Свернули в переулки, где кипела настоящая жизнь. Здесь, среди фруктовых развалов с дурианами, за утлыми столиками коротали вечер местные. Они пили пиво, вылавливали из супа кости и сморщенные куриные лапы, играли в нарды и карты. На стульях были разложены коричневые ступни с желтыми пятками. Насытившиеся вьетнамцы предавались Acedia[11]11
  Acedia (лат.) – уныние, лень, седьмой смертный грех.


[Закрыть] – почесывали и поковыривали свои мозоли. Ноги здесь не считаются чем-то интимным, что стоит прятать в глухих ботах под столом. Ноги.

Нги.

Вскоре электрический город закончился, и автобус провалился во тьму. Майя свернулась на моем животе теплым клубком. Андрей и Герман сопели рядом, накрывшись шкурой эндоскелета. Вокруг невидимой лавой разливалась любовь.

Солнце из-за гор вытягивало как щупальца первые лучи.

– Здравствуй, солнышко, – прошептала я.

* * *

Восьмого марта, пока мы были в Лаосе, у Пашки родился еще один сын. Пашка по этому случаю переусердствовал с ромом, упал с байка и сломал ключицу. Его красивая и уже не беременная жена вышла на работу – она трудилась кассиром в русском магазине. Супруг с младенчиком, бутылочками и заживающей ключицей засел дома и вел там бессмысленную борьбу с коликами.

Секретным спасительным планом Андрея оказался новый стартап. Он придумал проводить во Дворце Апокалипсиса квесты. Я вышла на пиар-пенсию, избавившись от своих перверзных нарциссов, добила «Лёшика», который вышел из-под контроля, переименовала рассказик в «Лайк. Шер. Репост» и села придумывать сценарии со зловещими преступлениями, которые предстояло раскрыть участникам экспедиций.

Няшки украли нашу идею и открыли в Нячанге детский сад «Кокосик».

Программисты купили две пары новых адидасов.

Дедушку Куркуля простили и оснастили подержанным байком, на котором он колесил по окрестностям, распугивая тощих псов.

А Жиробасы, так и не совершив ничего героического, улетели в свой Благовещенск.

И только дяди-Мишиной дочери Тане, вероятно, в силу возраста удалось преломить набросанный свыше ход событий. Как и многие юные бунтарки, она собрала скромный чемодан и сбежала. Тоже в Москву.

Вам наверняка интересно, была ли у дяди Миши жена. Была. Но она сидела у себя в комнате, к нам не выходила и в рассказ не попала. Впрочем, теперь все же попала.

Кленовый сироп

В семнадцать лет в моей голове была пустота. Блаженный вакуум, который можно наполнить любыми веществами и материями.

Благовоспитанные барышни в этом возрасте мечтают выйти замуж. Конечно, по любви. Умные – подумывают открыть приют для собак. Сложные – замутить с талантливым, но безвестным бас-гитаристом. Для пущего драматизма.

Я же мечтала попасть на настоящую американскую вечеринку.

Однажды мне это удалось. Для осуществления легкомысленного намерения пришлось даже эмигрировать. Не в Америку – в Канаду.

После насупленных соотечественников канадцы казались невероятными душками. Меня, дочь суровой средней полосы России, очаровывали их неизменные улыбки и how are you. Делиться сокровенным было совсем не обязательно. Канадцев вполне устраивало дежурное I'm fine.

Моим проводником в мир русской эмиграции стал Майкл. Он учил меня водить машину. Выбрасывать из рафинированного инглиша, выпестованного британскими репетиторами, лишние артикли и сложносочиненные времена. Канадцы любят простоту. В Майкле был здоровый лоск, не свойственный болезненным московским парнишкам конца девяностых. В нем напрочь отсутствовала правильная злоба юности, которая взращивается советской школой, русскими классиками, старыми квартирами и прокуренными подъездами. Ни бунтарства, ни раскола, ни надлома. Ни капли темного романтизма. Майкл был физически и ментально настолько здоров, что являлся живым пособием по человеческой нормальности. После пары глупых романов со сложными творческими людьми, обитавшими на гуманитарных факультетах, он казался мне существом с другой, высшей планеты.

Между тем Майкл был всего лишь моим кузеном. Если быть точнее, сыном сестры маминого нового мужа. Сложная семейная связь, несмотря на отсутствие кровного родства, не позволяла воспринимать его как объект вожделения.

В день, когда сбылась розовая мечта, Майкл заехал за мной ровно в пять. Он был возбужден и напоминал молодую восторженную собаку. Даже от припаркованной у дома машины бежал как-то боком. Опрокинул стакан ледяного лимонада, предложенного мамой.

– Ты слышишь? Мы едем на вечеринку! Ты же хотела попасть на настоящую американскую вечеринку?! Сейчас мы туда отправимся! Нас ждут барбекю и большой бассейн!

Мама разволновалась и выдала мне свой купальник. Синий, в желтых пальмовых листьях.

Я померила. Грудь у меня явно в папу.

Майкл укладывал волосы маминым гелем. Они блестели и вились как змеи. Мама нараспев, с американским акцентом поинтересовалась, в честь чего намечается пати.

– День рождения у одного парня, – Майк неопределенно махнул рукой.

Мама на русском напутствовала, чтобы в десять меня привезли домой. Майкл улыбался брекетами и уверял, что все будет fine. Мамин английский был пока не fluent, но акцент ей удавался хорошо.

* * *

Дом, где гремела вечеринка, был кинематографичен и богат – идеальная площадка для съемок сусального семейного фильма. Там, где он, она, трое детей и большая слюнявая собака. Мама мечтала о таком доме. Скромный таунхаус, в котором мы поселились, ее не устраивал. Бывает, что люди живут так, словно их жизнь – временная. Мама не покупала в таун мебель, лишь самое необходимое. Не украшала стены картинами, медвежьими шкурами и семейными фотографиями. Задний двор грустно зарастал травой без надежды на клумбы и альпийские горки. Мама берегла дизайнерские фантазии для жилища мечты. Таун стоял сиротой.

– Hello, nice to meet you! – На добротном крыльце нас встречала блондинка в изящных очках-невидимках с цепочкой из искусственного жемчуга. За ее спиной маячил полноватый добродушный канадец в клетчатой рубахе. Блондинка улыбалась всем телом. Уши ее уходили куда-то на затылок, лопатки смыкались на спине. Вокруг глаз веселились морщинки, которые хозяйка дома наверняка мазала кремом, не подозревая, насколько они прекрасны. В ушах и на позолоченных курортным солнцем пальцах сверкали алмазы. Ноги хозяйки удобно чувствовали себя в черных резиновых шлепанцах. Канадцы носят сланцы даже с вечерними платьями. Они ходят в них, пока градусник не покажет ноль. В сланцах удобно. Настолько, что мне стало неудобно за свои туфли. Я поспешила их снять. Среди груды резиновых тапок нарядные туфли смотрелись очень по-русски.

Канадский папаша приятельски хлопал нас по плечам. Мы утверждали, что дела наши fine. Майкл достал подарок – бейсбольную перчатку. Клетчатый изобразил восторг – Great! Adorable! – и унес ее в неизвестность.

Золотистая блондинка, которую звали Пегги, повела нас через весь белый солнечный дом на задний двор, откуда доносились музыка, визг, плеск воды и запах чего-то жареного.

Пати была в разгаре. Из еды – хот-доги, из алкоголя – теплая кола. Предусмотрены были и развлечения: настольный хоккей и футбол. Гости оккупировали игровые столы. Трещали движущиеся пластиковые человечки. Майкл принес мне бумажную тарелку с сосисками. Клетчатый налил колу из огромной бутылки. Солнце плескалось в бирюзе бассейна. Из установленных на лужайке динамиков Бритни повторяла, что она сделала это снова и снова. Стало очевидно – я попала на самую скучную вечеринку в своей жизни.

Пока я облизывала кетчуп с сосисок, гости напивались колой за барной стойкой, организованной прямо в бассейне. Розовые упитанные канадки. Почти всех звали Дженнифер. Это имя они произносили старательно, со смачным плевком в районе долгого f. Сквозь перемолотые сосиски пробивались идеальные белые зубы.

Тут же на большом резиновом крокодиле плавала мускулистая кучка канадских парнишек. Они брызгали в дженниферов водой. Дамы кокетливо визжали. Из них выскакивали кусочки хот-догов. Дженниферы старательно собирали их пальцами и снова отправляли в рот.

– Тебе, наверное, тут скучно, – забеспокоился Майкл. – Мне бы хотелось попасть на русскую вечеринку, – мечтательно добавил он. – С водкой и песнями под гитару. Отец рассказывал, что вы, русские, умеете веселиться, – предположил он, будто сам был совсем не русским. Будто каких-то десять лет назад не жил с родителями на Соколе и не был пухлым мальчиком Мишей с большим ранцем за спиной.

– Мне классно, – соврала я, чтобы не обижать «кузена». – Просто все это странно. Где же именинник? У кого день рождения?

– Никто не знает, – Майкл легкомысленно пожал плечами. – Разве это важно? Все просто пришли хорошо провести время.

– Есть хот-доги и пить колу? – не выдержала я.

– Хочешь, я их развеселю? – оживился Майкл. – Знаешь, какое русское слово кажется канадцам смешным? Они катаются по земле от смеха, когда слышат его!

В голову не приходило ничего приличного.

Майкл глотнул для храбрости колы. Стащил через голову футболку и, оставшись в шортах, сиганул в бассейн. Вода сомкнулась над его свернутым в прыжке телом. Вынырнул он у бара и, преодолевая сопротивление воды, тяжело взгромоздился на высокий стул.

– Зубная щетка! – гаркнул Майкл, и все заржали.

– Shit-ka! – одобрительно повторяли гости.

Оказалось, это была его любимая шутка.

Кусты зашевелились – в них прятался симпатичный скунс. Над моей головой растворялся в лучах чужого солнца канадский клен. Стриженый газон приятно холодил голые ступни. Невидимые нити ныли в животе и тянули домой. Совсем домой. Зубная skit-ка…

– Ладно. – Майкл, довольный произведенным на дженниферов эффектом, уже отряхивался рядом, как молодой спаниель. – Я знаю, чем поднять тебе настроение.

Намерение оказалось серьезным. В рюкзаке Майкла, помимо сменных штанов, заботливо положенных его мамой, нашлась бутылка джина. В кармане толстовки – марихуана. Предаваться порокам на глазах у хозяев и осоловевшей от хот-догов публики нам показалось неуместным. К тому же «кузен» мерз в мокрых шортах.

Мы зашли в дом и, сгорбившись, как воришки, направились к лестнице. В конце коридора послышался бодрый голос Пегги. Она кричала что-то про клоунов и торт. Мы взлетели на второй этаж и юркнули в первую открытую дверь. Жалюзи были наглухо закрыты. Комната тонула во мраке. Майкл запер дверь изнутри, нажав круглую кнопочку на ручке.

Мы расположились на мягком ковролине и достали наши сокровища.

– Лучше либо пить, либо курить, – предупредила я, – иначе может не вставить.

Мне хотелось казаться искушенной.

Майклу тоже. Он сделал несколько громких глотков и, пока я перенимала у него эстафету, раскурил самокрутку.

Джин обжигал рот, трава – легкие. Мы кашляли и хихикали. Сидеть стало мокро – с братца натекла лужа. Майкл рассказывал, что в Канаде ему скучно. И он, конечно, мечтает вернуться in Russia. Потому что in Russia даже до детского сада дойти – целое приключение. Однажды Майкл заснул и свалился с санок прямо в сугроб. Отсутствие балласта сонный отец заметил только в госучреждении. Ржака, правда? А тут – тоска. Тоскища.

– Ты бы хотела заняться со мной сексом? – неожиданно спросил Майкл.

Я приложилась к бутылке и всерьез задумалась. Косяк жег пальцы.

Майкл признался, что у него никогда не было девушки. Зато у него есть обрезание. Я никогда не видела, как выглядит обрезание. А еще он подозревал, что у него маленький. Мне стало любопытно.

– Покажи! – потребовала я.

Майкл послушно стянул влажные шорты. Сумрак скрывал предмет его беспокойства.

Над кроватью я нащупала выключатель. Предметы в комнате обрели очертания. Глаза привыкали к свету, на сетчатке постепенно проявлялась чужая красивая жизнь.

Шелковое супружеское ложе Пегги и Клетчатого. Триптих с ночным Торонто в изголовье. Дверь в просторную ванную открыта – поблескивают омолаживающие пузырьки.

На стенах – фотографии. Пегги и Клетчатый у алтаря. Пегги и Клетчатый на море. Стоят в волнах, держась за руки. Она – в утягивающем закрытом купальнике, он – с честным пузцом. Пегги и Клетчатый у штурвала вертолета. У подножия Эйфелевой башни. Под гаргульями и химерами собора Богоматери.

Пегги и Клетчатый держат на руках ребенка. Мальчика с неестественно большой головой и тощими паучьими ножками.

Подросший мальчик-паучок в инвалидном кресле. На исчезнувших в штанишках коленях – толстый щенок золотистого ретривера.

Мальчик-паучок сжимает скрюченной лапкой грамоту за какое-то достижение.

Надежный, как кирпич, полицейский держит на руках сухое тельце.

Известный хоккеист дарит рыжей мальчишечьей голове футболку с автографом.

Это у него была американская вечеринка.

Майкл тревожно переступал с ноги на ногу. Скользнув взглядом по его курчавым гениталиям, я заверила, что с ними все fine. Я не лукавила.

Майкл выдохнул с облегчением и тоже обратил внимание на фотографии.

– Надо было подарить ему «Монополию», – наконец резюмировал он.

Недопитый джин и мокрые штаны Майкла убрали в рюкзак – к маминому купальнику, который я так и не надела. Остатки марихуаны не с первой попытки смыли в унитаз.

А внизу Пегги и Клетчатый выкатили к бассейну именинника в инвалидном кресле. Исчезающего парнишку с фотографий. Интересно, сколько ему исполнилось? Семь? Десять? Пятнадцать? Дженниферы пожирали пятиярусный торт, который венчала надпись: Happy Birthday, Jack! Клоуны затеяли игру в футбол, расставив на лужайке карликовые ворота. Крошечный Джек пытался хлопать тощими ручонками. Золотистый ретривер кидался на мяч. Рядом лежали подарки.

Роликовые коньки, скейтборд, теннисные ракетки и наша бейсбольная перчатка. Канадцы любят спорт. Я не знаю, был ли паучок Джек счастлив. И как измеряется счастье человека, у которого, по сути, есть только голова. И который никогда не сможет по-настоящему оценить ни коньки, ни теннисные ракетки.

Прощаясь, Пегги расплакалась. Она призналась, что сын страдает каким-то сложным врожденным заболеванием, отчего его голова растет, а остальные части тела просто обрамляют ее безвольными плетями.

– Но мы каждый год собираем для Джека вечеринку, – она смахнула слезы и заулыбалась, – у него совсем нет друзей, а нам так хочется, чтобы он повеселился. На прошлый берсдей мы вывозили гостей в Wonderworld, realyl Но в этом году муж не смог продать свои дома, и мы вынуждены экономить. Заходите к нам: у нас столько игр… Настольный теннис, бильярд, игровые автоматы в подвале. Правда-правда, you can have a look! Мы все делаем для того, чтобы Джек не чувствовал себя не таким, как все. Чтобы он был normal.