Текст книги "Добровольная зависимость (СИ)"
Автор книги: Елена Барлоу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)
– Что с вами произошло? Вы обожглись?!
– Слегка, – улыбнулся я, когда её пальцы чуть сжали мою ладонь. – Непроизвольный контакт со свечой. Но я буду жить.
– Вам срочно нужно приложить к коже что-то прохладное! – констатировала она, как заправский доктор. – Дайте-ка я помогу.
Пока я позволял ей колдовать над своим ожогом, а она так осторожно касалась салфеткой моей руки, в мою голову закралась одна неожиданная мысль.
– Кейт, скажи мне, ты ничего не пила перед сном?
Она подняла голову, и в больших зелёных глазах я увидел искреннее удивление. Затем на её порозовевшем личике мелькнуло отчаянное смущение. Я понял, что угадал со своим предположением, и снисходительно улыбнулся.
– Просто синьорина Берта предложила мне немного бренди, – пробормотала Кейтлин виновато. – Было невежливо отказываться, понимаете?
– И что же послужило поводом для вашего столь скромного будничного девичника? – поинтересовался я, вглядываясь в её лицо.
– Ничего особенного… А разве обязателен повод для того, чтобы провести время в хорошей компании?
Она произнесла это с таким искренним энтузиазмом и возмущением, я просто не нашёлся, что ответить, лишь засмеялся. И был безмерно рад заметить на её губах улыбку.
Мы достали из комода чистые бинты, и с моими подсказками Кейтлин быстро перевязала мне руку. Она действительно была слегка пьяна: пыталась отшучиваться, пока помогала мне снять испорченную рубашку и ни разу не отпрянула, когда я будто бы случайно касался её.
– Я едва не забыла, зачем пришла к вам, – сказала она вдруг. Мы стояли рядом: я опирался о рабочий стол, загромождённый книгами и чертежами, она – всего в нескольких дюймах от меня. – После возвращения я некорректно повела себя… с тобой. Мне стоило сразу же смириться с твоим решением, а не перечить, и тем более не грубить… Ты всё-таки мой муж, а я обещала, что буду послушной женой.
Её слова подействовали на меня, как резкая команда для верного пса. Пришлось закрыть глаза, чтобы успокоить бушующие гормоны. Я стал стучать указательным пальцем по столу, дабы хоть как-то отвлечься. Когда открыл глаза, Кейтлин всё так же стояла передо мной: слегка растрёпанная, совершенно наивная и очаровательная. Я хотел любить её той ночью. Я хотел сказать ей об этом прямо в глаза, но не смог. Почему-то слова Эдгара всё никак не выходили у меня из головы: просто взять её, потому что я имею на то право. А она примет это с покорностью, потому что обещала. Во всём этом не было настоящего чувства, вот она – проблема. Это убивало меня и злило.
Я пробормотал слова благодарности, мол, не нужны никакие извинения, и, кажется, она улыбнулась. Затем её внимание привлекли бумаги на столе, она склонилась над развёрнутыми листами и какое-то время всматривалась в мои чертежи.
– Что это? – спросила она, указывая на один из набросков. – Очень красиво…
– Это коринфский ордер, – пояснил я. – Своеобразный греческий декор капители.
– А что за листья на нём? Не видела таких прежде.
Я стоял чуть позади неё и преспокойно мог смотреть на Кейтлин сверху вниз. Её волосы, собранные несколькими шпильками на макушке, пахли какими-то сочными фруктами. Этот аромат мог вскружить мне голову не хуже любого афродизиака, но я просто пытался отвлечься на её расспросы. С другой стороны, я лишь сдерживал себя, дурак, и не мог не смотреть на то, как она водит изящными пальчиками по бумаге или непроизвольно кусает розовые губы, когда задумывается. Она сама не знала того эффекта, который производила на меня, ввиду своей неопытности и девичьего невежества.
– Всё это – листья аканта, растения, характерного по большей части для Старого Света, – голос мой почти охрип, и я тихонько откашлялся. – Смотри, какие широкие листья.
– Этот чертёж отличается от других, – произнесла Кейтлин задумчиво.
– Всё из-за растения. Есть легенда о том, как один древнегреческий скульптор увидел на кладбище возле одной из могил плетёную корзину, принесённую якобы в память об умершей девушке. Листья аканта так плотно и густо овили её, что созданная природой картина вдохновила скульптора на новый стиль ордера.
– Весьма поэтично. Я всегда считала творческих людей немного не от мира сего. В хорошем смысле, если ты понимаешь…
Видимо, она хотела повернуться, но, обнаружив, что оказалась почти прижата между моим телом и письменным столом, явно растерялась. То, что я сделал потом, было опять же внезапным порывом. Я нагнулся и поцеловал её в полуоткрытые губы. Вот так, просто. И выпрямился, чтобы оценить результат очередной попытки к нежности, к которой я обычно не был склонен. Потемневшие глаза смотрели на меня настороженно и опасливо, как у маленького зверька, и моя маленькая смущённая жёнушка спросила:
– Зачем ты сделал это?
– Потому что захотел, – ответил я просто.
Судя по её замешательству, она явно ожидала иного ответа. Я так и не понял до конца последствий их с синьориной Бертой празднества, мог судить лишь по блуждающему взгляду и немного вялым движениям степень её опьянения. Возможно, эдакая расхлябанность придала ей смелости или своеобразная атмосфера, которую я счёл вполне романтической.
– Полагаю, ты хочешь и чего-то большего, – прозвучали её неуверенные слова. Я улыбнулся.
Единственная свеча служила для нас крохотным источником света в этой небольшой спальне, из узких окон которой открывался вид на огни города под горой. Это была чудесная, тёплая и тёмная итальянская ночь. Я опустил занавеси и сел в мягкое кресло, расположенное напротив дубовой двуспальной кровати с высоким пологом. Кейтлин осталась на месте, с подозрением разглядывая меня.
– Сними халат, дорогая, и подойди ко мне.
Мой голос звучал, словно не от меня самого, откуда-то со стороны. Глухо и почти тревожно. И на мгновение я испугался, как бы Кейтлин не сочла это за приказ. К моему удивлению (и к радости) она без колебаний, ловко сбросила с плеч халат и, повесив его на спинку стула, приблизилась ко мне. Ночная сорочка на ней уже не напоминала мне те нелепые наряды девственницы, которые она носила раньше. Я оглядел её всю, с ног до головы, поманил пальцем и похлопал себя по ноге.
– Ты ведь не боишься меня, верно? – спросил я, когда она медленно села ко мне на колени. – Скажи, ты считаешь меня привлекательным?
– Я солгу, если отвечу отрицательно, – произнесла она с лёгкой улыбкой.
– Значит, я всё же нравлюсь тебе?
Она закивала, отводя глаза. Смутилась. А мне понравилось это. И я мысленно поблагодарил юную любовницу Эдгара за то, что она помогла моей жене расслабиться, пусть даже с помощью бренди.
– Расскажи, что тебя привлекает во мне, – попросил я и, пока Кейтлин вздыхала и пыталась подобрать слова, привлёк её к себе. – Мне было бы приятно знать, что я не настолько отвратителен, как кажется.
– Это звучит очень грубо. Никто не считает тебя отвратительным, – сказала она и вдруг приложила горячую ладонь к моей груди, чуть выше того места, где находится сердце. – Я слышала, как женщины в доме синьора Васко перешёптывались… и говорили, что ты безумно красив.
– Вот как!
Я искренне засмеялся, потому что, клянусь Богом, не замечал подобного. В любом случае, я не понял бы и половины из их речей, так что они могли обсуждать меня, сколько вздумается.
– И твой голос… Когда ты говоришь, они замолкают и ловят каждое твоё слово. Женщины опускают глаза и заливаются краской, а джентльмены с неподдельной гордостью ведут с тобой беседы, – её ладонь медленно двигалась по моей груди то выше, то ниже, и я чертовски напрягся и даже сжал в руке краешек её ночного одеяния. – Такого внимания, разве что только королева добилась… или я плохо знаю людей.
Кейтлин улыбнулась, но у меня более не хватало сил на шутки. Моё терпение было на исходе. На смену этой показной юношеской романтике пришло другое, более мощное желание, из-за которого сердце начинало бешено колотиться, дыхание сбивалось, а тянущая боль в паху оказывалась просто невыносимой. Борясь с желанием взять и просто задрать ей юбку, я забылся в собственной обжигающей страсти и прослушал, что она прошептала.
– Что, моя дорогая?
– Я хотела сказать, что недавно у меня шла кровь, – повторила она без тени смущения; я кивнул, но в тот момент мне было глубоко наплевать на наследников. – Мне очень жаль, может быть, в следующий раз…
– Поцелуй меня! – выдохнул я и сам прижался к ней, впился в эти губы, как безумец, желающий утолить жажду.
Не помню, когда мои движения вдруг стали столь грубыми и жадными, но той ночью я забыл всё. Я, наконец, получил то, к чему стремился три с лишним года, и наша первая ночь в гостинице была всего лишь прелюдией, когда мы оба были неуверенными и неопытными. Я вдруг открыл в себе настоящее, искреннее желание владеть женщиной, которую действительно любил. Раньше я и подумать не мог, что похоть и любовь способны создать подобные ощущения. Никогда прежде я не чувствовал себя более живым. Я, скорее, очнулся после летаргического сна и теперь жаждал в полной мере познать то, чего был лишён.
Кое-как я распутал пряди её волос, вытащил шпильки и швырнул их куда-то на пол; сжал Кейтлин в своих руках, заставил опереться на мои плечи, и, когда она оказалась на моих бёдрах, согнув ноги, прижался пахом к её животу.
– А знаешь, что мне нравится в тебе? – шептал я между поцелуями; левой рукой я поддерживал её голову, лаская шею, другой сжимал ягодицы, задрав сорочку как можно выше. – Ласкать тебя… чувствовать, какая ты горячая и мягкая… Слышать, как тяжело ты дышишь. Целовать тебя… здесь и здесь.
Она выгнулась и едва слышно застонала, когда я прижался губами к её шее. Одежда всё ещё мешала мне почувствовать её всю, на меня напало какое-то остервенение, и я буквально содрал эту ненавистную сорочку. Подтянул её повыше, чтобы дотянуться до груди, и целовал и сосал её грудь, пока Кейтлин не вскрикнула, и её не затрясло в экстазе. Её тело напряглось, и лишь на несколько секунд я отвлёкся и посмотрел ей в лицо. Какой невероятно красивой может быть женщина в моменты страсти!
Я с трудом заставил себя оторваться от неё, быстро расстегнул ремень и спустил брюки к коленям. Кейтлин сама обняла меня, прижавшись ко мне грудью. Закрыв глаза, я поцеловал её обнажённое плечо, держа над собой за бёдра, и как можно медленней опустил на свой член. Наверное, я потерял от страсти голову, выжил из ума, как говорят. Когда я услышал её вздох – чувственный, экстатический вздох – то непроизвольно вонзил зубы в тонкую кожу на шее. Я начал двигаться, как сумасшедший. Рычал и стонал от напряжения. Мои руки дрожали, но я так и не отпустил её. Мысль о том, что, возможно, на этой гладкой, атласной коже останутся синяки, мелькнула в моей голове и тут же испарилась.
Для меня слишком быстро наступал момент освобождения, но я заставил себя потерпеть. Мои губы наконец отыскали её рот, я мощно двинулся, приподняв её и резко опустив на себя снова. И Кейтлин закричала. Это был возглас женщины, испытавшей в её понимании нечто порочное и тайное, возможно, даже дьявольское. И я улыбался своей очередной победе. В ту же секунду я излился в ней, и это было восхитительно, настолько, что я старался двигаться снова и снова, лишь бы оставаться в ней.
Когда её тело полностью расслабилось, она положила голову на моё плечо, и я почувствовал, как она улыбается. Последовал лёгкий, ленивый поцелуй возле моего левого уха, затем она слегка укусила меня за мочку.
– Ты не джентльмен, ты просто дикарь, – услышал я её насмешливые слова.
– А ты до сих пор пьяна.
– Видимо так.
Я выпрямился, взял её лицо в ладони, и долго целовал, пока она не захихикала в игривом тоне и не попыталась шутливо сопротивляться. Чуть позже я отнёс её в постель и любил медленно, без ошеломляющей резкости и грубостей. Я слышал, как часы через несколько комнат от нас пробили четыре по утру. Кейтлин лежала рядом, закутавшись в одеяло, а я всё смотрел на неё, заставляя себя бодрствовать. Моя рука невольно потянулась к ней, и я убрал непослушный светлый локон, упавший ей на лоб.
– Если бы ты только знала, на что я способен ради тебя. Но ещё слишком рано, слишком рано для правды, – произнёс я полушёпотом, убедившись, что моя жена заснула. – Ты тоже должна полюбить меня. Иначе, всё это напрасно. Ты поймёшь.
Я поцеловал её в лоб в последний раз, осторожно выбрался из постели и стал одеваться. Нужно было поскорее собраться, чтобы через пару часов прибыть на стройку господина Васко. Моя работа начиналась на рассвете…
Глава 30. Прекрасное безумие (Дополнение, часть I)
Холодный, почти безвкусный чай и миска пресной каши на завтрак; небольшой чемодан с парой моих старых платьев, туфель, кое-какого белья, платков и шали. Во внутреннем кармане плаща, который я то и дело проверяла перед дорогой, лежало письмо из Эйвинчес-Холл. В последний день лета я всё ещё не могла поверить, что со мною происходило это: я уезжала из Глиннета в Кардифф. Моё сочинение, посланное в пансион чуть больше месяца назад, было оценено весьма высоко, и последующая переписка с местной дирекцией вдохновила меня на решительный шаг. И вот, настал знаменательный день.
До сих пор я надеялась, что углублённый курс литературы (во всех её проявлениях) поможет мне в дальнейшем развитии моих талантов начинающего автора. Я твёрдо намеревалась влиться в тот писательский круг, где меня принимали бы не как простушку-выскочку, или указывали на моё истинное место, а оценивали исключительно творческие результаты. Радуясь предстоящей поездке, я грезила о публикациях в различных газетах, о хвалебных статьях критиков, о тиражах в сотни, а, возможно, и тысячи книг по всему Острову…
Окончательно я очнулась от этих искрящихся в моей голове грёз лишь в дилижансе, трясущемся под накрапывающим дождиком, спустя примерно полчаса. Скорое прощание с сестрой, брошенное «до свидания» молчаливому отчиму, хмуро глядящему на мои сборы, и вскоре наш маленький Глиннет остался позади. Но чем ближе я была к заветной цели, тем чаще и тревожней билось сердце. Когда дилижанс повернул налево, на юг, я окончательно разволновалась. Пальцы невольно постукивали по раме окошка слева от меня, я не могла успокоить нервы и чувствовала, как живот скручивает очередной спазм. С раздражением я думала о том, что завтракать совсем не стоило.
Мысли то и дело возвращались домой, к Коллет, к матери, которая до сих пор находилась в госпитале, и к бедственному положению нашей семьи. Банк отчима лопнул, мистер Брам был почти разорён, так что неясно, какими средствами он собирался оплачивать лечение мамы. Коллет в свою очередь категорически отказалась продолжать поиски богатых женихов, которые могли бы помочь нам (по частым предположениям отчима) и решительно заявила о желании выйти замуж за солдата, который был беден, как церковная мышь. Оставалась только одна надежда – я сама. Младшая дочь, всё ещё юная, но без всяких видимых поклонников. В этих делах я не была никому помощницей. Учёба и карьера – всё, чего я желала. Возможно, мне было бы куда спокойней покидать Глиннет, если бы не человек, вторгнувшийся в мою жизнь несколько недель назад, и буквально толкавший меня на самый край Бездны…
До того лета я видела Джейсона Готье всего лишь раз, на каком-то приёме, три года назад. Он танцевал с Коллет, которая тогда успела пококетничать со всеми джентльменами, в том числе, и с ним. Позже она говорила, что он не заинтересовал её, и, что удивительней всего, это оказалось взаимно. Я помнила, как он был молчалив, держался подальше от толпы, а сестра говорила, что он не улыбался и казался очень холодным и безразличным. С тех пор образ высокого, тёмного фантома в элегантном чёрном фраке быстро испарился из моей памяти, но через три незаметно пролетевших года этот «призрак» вдруг явился в наш маленький дом и с какой-то пугающей бесцеремонностью заявил свои права на меня. Мистер Брам был попросту шокирован, как и мы с сестрой. Я поняла бы заинтересованность Готье именно Коллет; она была удивительно красива и всегда умела вставить острое слово так, что любой из джентльменов падал к её ногам… Однако, всё его внимание было адресовано только мне.
Этот странный человек сперва показался мне просто богачом с какими-то специфическими причудами. Заявления о том, что он хочет жениться на мне едва ли не немедленно, забавляли, и во время первых визитов я лишь улыбалась, благодарила его за внимание и твёрдо говорила «нет». Но со временем гостевые визиты превратились в настоящее преследование. Я получала письма от Готье каждый день, в них он изливал свои чувства ко мне, объясняя столь внезапный порыв тем, что я понравилась ему ещё на том давнишнем приёме, но он решил подождать, пока я стану старше и обрету ясность мыслей взрослого человека.
Слабые попытки отчима уговорить его оставить меня в покое успехом не увенчались. Честно говоря, мне кажется, мистер Брам был только рад случившемуся. Если бы я засомневалась хоть на секунду, он скрутил бы меня по рукам и ногам и отправил Готье в качестве подарка.
Иногда я буквально сталкивалась с ним в парке. Поразительно, но Готье знал, где я буду, когда и с кем. А вскоре подоспели слухи и сплетни, чему я, конечно, не удивилась. Кто-то предполагал, что именно из-за меня отставной капитан развёлся с Мэгги Уолш, с которой прожил десять лет, другие сплетничали о том, что наши семьи связывает некий договор, по которому якобы я должна стать женой Готье, и так далее. Поначалу я игнорировала любое внимание со стороны соседей к себе, к нашей семье, но позже становилось всё труднее не замечать пристальные, иногда и осуждающие, взгляды знакомых в мою сторону.
Разговоры с моим неожиданным ухажёром ни к чему не приводили. Стоило отдать ему должное, Готье был упрям и твёрд в своих намерениях. Я не принимала его подарков, которыми он явно пытался «купить» моё согласие. И я наблюдала за ним, беспокойным и обозлённым иногда, всматривалась в это аристократическое лицо и отмечала, что он, несомненно, был привлекателен в своём томительном одиночестве. И строгое выражение его лица менялось, и голос смягчался, когда он говорил о том, что могло ждать меня, скажи я «да»; говорил о том, что не сделает мне обиды, что буду жить в доступной ему роскоши и никогда не услышу отказа в своих просьбах. И однажды, на мои слова о том, что я вовсе не достойна подобного внимания и всяческих богатств, которые не заслужила, Готье ответил:
– Вы достойны всего, что я обещаю, и даже больше, Кейтлин. И если согласитесь стать моей, ни ваша сестра, ни родители не будут в чём-либо нуждаться.
Странно, но чаще всего Готье просил «стать его», и ни упоминания о «жене», «супруге». Было в этом что-то слишком интимное, пугающее меня, что заставляло краснеть и отводить глаза. В конце концов, я осознала, что просто боялась его. Иногда казалось, что во взгляде серых глаз я замечала нечто порочное и таинственное, сулящее то ли невыносимую боль, то ли наслаждение, ради которого любая на моём месте незамедлительно сдалась бы. Порой мне думалось, что женитьба – всего лишь предлог. Попроси он стать его любовницей, я бы просто не позволила ступить за порог нашего дома…
В последний раз, когда мы виделись, он резко перебил меня, подошёл так близко, что я услышала слабый аромат его одеколона, и раздражённо произнёс, неотрывно глядя в моё бледное лицо:
– Ты и понятия не имеешь, дорогая Кейтлин, на что я готов ради этой связи. Ради нас с тобой. Думаешь, я испытываю наслаждение от собственного недостойного поведения? Я давно уже не зелёный юнец, которому неоскорбительно бегать за девицей, отвергающей его. Но я делаю это, со смирением и покорностью. И от подобных чувств я разрываюсь на части. Ты уже достаточно измучила меня… как и я тебя. В следующий раз я не уйду ни с чем.
По дороге в Кардифф я вспоминала те его последние слова и дрожала от собственной фантазии, рисовавшей мне возможные варианты его безумия. Из книг, которые мистер Брам старался прятать от нас с сестрой, я узнала, на что способны мужчины в порывах гнева. Что уж говорить о многочисленных греческих пьесах, где мужчины походили на настоящих дикарей, так что порой я думала: бедные, бедные девушки…
Дилижанс остановился далеко от главного входа, подъездная дорога к пансиону тянулась на добрых пятьдесят ярдов, полагаю. Я вышла у невысокой каменной стены, раскрытыми железными воротами впускавшей меня на территорию заведения, где мне предполагалось провести год или два. Позади дилижанс с оставшимися пассажирами уже несколько минут, как укатил, а я стояла под той железной аркой в совершенно глупом ступоре и не могла заставить себя сдвинуться с места. И первый шаг в самостоятельную жизнь дался мне сквозь страх и боязнь чего-то неотвратимого и страшного.
Сам пансион напомнил мне наш городской собор, сохранившийся с незапамятных времён, с раскрошившимся красным кирпичом, остроконечными крышами и окнами такими тёмными и узкими, что невольно напрашивались мысли о том, кого же там воспитывали: юных дарований или обыкновенных угрюмых монашек?
До того сильно я волновалась, что все проговорённые заранее фразы так и остались невысказанными, когда невысокая, стройная женщина (представившаяся одной из преподавательниц) вышла встретить меня. Она любезно предложила понести мой чемодан, но я настойчиво отказалась. Вскоре мы уже шли по каменистым дорожкам парка, огибая восточное крыло пансиона, и не успела я оглянуться, как оказалась одна в большой комнате с серыми стенами, скудной мебелью и рядами узких постелей, аккуратно заправленными чистым бельём. И именно в тот момент, когда вокруг меня была только тишина и одиночество, я почувствовала себя защищённой; все страхи и волнения испарились, будто их и не было, и я улыбалась сама себе, потому что осознала, как всё это было глупо. Но то, что произошло за следующие несколько минут, то, чего я никак не могла ожидать, разрушило мои планы, и я окончательно убедилась, что мне не суждено было оказаться здесь.
Та же женщина, проводившая меня в комнату отдыха, вернулась и сообщила, что у крыльца меня ожидает некий джентльмен и настойчиво просит спуститься для разговора. Сердце моё упало в ту же секунду; я бросилась к ближайшему окну и попыталась разглядеть подъехавший экипаж. К сожалению, со своего места я увидела лишь тёмную, богатую повозку. Преподавательница окликнула меня ещё раз, и я, дрожащая и перепуганная, ответила, что вскоре спущусь. Судя по её последнему брошенному в мою сторону взгляду, в этом месте не так часто появлялись богатые незнакомцы и требовали привести к ним их воспитанниц.
Могла ли я отказаться и остаться в своём маленьком ненадёжном укрытии? Да разве это спасло бы меня? Ещё больше я испугалась увидеть его в этом помещении. Я представила, как он идёт по коридорам, недовольный и решительный, и одёрнула саму себя. Мой чемодан остался на постели, я даже не успела разобрать вещи.
Джейсон Готье стоял, слегка ссутулившись, у подножья лестницы, по которой я спускалась с несвойственно-медленной скоростью. Как и прежде, одет он был в элегантный костюм и короткий плащ тёмно-синего цвета. Его строгий, опрятный вид – как доказательство его положения в обществе, превосходства надо мной и моей семьёй, придало мне немного смелости и разозлило. Да как посмел этот наглец преследовать меня в чужом городе, где я, наконец, нашла своё место?! Не успела я подойти ближе – нас разделяли всего пара ступеней – и высказать свои мысли по поводу его возмутительного поведения, как Готье сам повернулся ко мне и, глядя пристально в глаза, заговорил:
– Я поражён вашей решимостью, моя дорогая! Честное слово, я не ожидал, что вы так скоро покинете Глиннет, я даже не был готов. Пришлось быть чуть настойчивей с вашим отчимом, чтобы убедиться – вы не просто так сбежали.
– Вы не можете быть настолько наивны, сэр, полагая, будто я брошу всё и убегу от страха к вам, – ответила я, вцепившись в перила левой рукой. – До последнего момента я надеялась на ваше благоразумие, но вы доказали мне его отсутствие…
– От страха ко мне? Вот значит, как получается? – на лице мужчины появилась улыбка, больше напомнившая мне оскал. – Я явился к вам с душой нараспашку, Кейт. Я верил в вашу взрослую осознанность. Высказался, был честен и стелился перед вами, как одержимый перед Святой Девой. И я не трогал вас и пальцем, в конце концов!.. Вы даже не представляете себе, какие дикие мысли посещали меня, какие отвратительные идеи возникали в моём мозгу! И всё-таки я до конца выдержал своё испытание и не считаю себя проигравшим.
Я понимала, о чём он говорил, но легче не становилось. Возможно, когда-то я действительно была чересчур горделива и груба с ним. Я игнорировала его письма и дорогие подарки. К тому же, он обещал обеспечить мистера Брама и маму после её выздоровления… На мгновение я задумалась о возможных вариантах развития событий, но обернувшись и взглянув на фасад пансиона, вспомнила, ради чего находилась здесь, училась и к чему конкретно стремилась. Поэтому посмотрела на человека, клявшегося мне в любви при каждом удобном случае, и просто сказала:
– Вы просите невозможного, сэр. Я повторяла это бессчётное количество раз. Я не знаю вас, а вы не знаете меня. Если вы женитесь на мне, то вскоре убедитесь, какую ужасную ошибку совершили. Я не гожусь для этой роли. Взгляните на себя, сэр! Зачем вам так нужна простушка из провинции? Я очень прошу вас вернуться домой и забыть обо всём, что было.
После собственных же слов я вдруг ощутила приторную горечь. А как же я? Как я смогла бы это забыть? В глубине души я понимала, что не каждая девушка могла похвастаться таким настойчивым вниманием со стороны известного на Острове богача. Никто из джентльменов прежде не проявлял ко мне интереса, я терялась в тени сестры и была вполне этим довольна. И тем более не могла подумать о том, что когда-нибудь буду буквально прятаться от мужчины.
Когда Готье сделал шаг ко мне, я выпрямилась. В серых глазах – только решимость и уже знакомая мне тёмная, таящаяся где-то в глубине порочность. Иногда мне казалось, будто в этом человеке скрыты две личности: одна была аристократична и вежлива, хоть и нелюдима, а другая – жаждущая и яростная – ждала своего часа, когда сумела бы явить себя миру. А, скорее, именно та его тёмная ипостась предназначалась для меня.
Когда он заговорил привычным холодным тоном, я вдруг осознала, что после его монолога у меня не останется шансов для побега:
– Сейчас я кое-что скажу вам, мисс Брам. Вам, разумеется, это не понравится, вы будете ненавидеть меня, если уже, конечно, не чувствуете ненависти. Но я должен сказать это, чтобы положить конец нашим неясностям… и моим мукам. Благоразумие во мне потеряно, это так, вы правы. И я давно уже перестал обращать внимание на несвойственные мне порывы. Я попросту привык к ним, точно так же, как когда-то привык к мыслям о вас. Как человек, набравшийся жизненного опыта, могу лишь заметить – моя одержимость не связана ни с детскими обидами, ни с неудавшимся браком с женщиной, которую не любил. Моя одержимость целиком и полностью связана с вами, и оправдывать вас я не стану… Нет, нет, дорогая, не смотрите на меня этими невинными глазками… будь она проклята, ваша невинность!
Я отшатнулась под его прямым взглядом. Заметный шрам над веком его левого глаза придавал этому взгляду какую-то ироничную, даже циничную тень. Теперь Готье буквально обвинял меня в том, что я свела его с ума, Боже! И когда он протянул руку и настойчиво сжал мои похолодевшие пальцы, меня затрясло.
– Вы обезумели, вы не в себе… – прошептала я не своим голосом, загипнотизированная, будто зверёк перед змеёй.
– Не отрицаю, но всё же, дослушайте! Для нас с вами теперь одна дорога, потому что никто – даже вы сама, моя дорогая – не спрячете от меня желаемое. А теперь самое главное, слушайте внимательно! Мне ничего не стоит поговорить с дирекцией этого заведения. Полагаю, не стоит вдаваться в подробности, вы и так понимаете всю суть. Они могут расстаться с вами на положительной ноте или же отказать в самой грубой форме. Ну, так что же? Что вы предпримете дальше? Вернётесь домой? Но вряд ли при нынешних обстоятельствах разорённый мистер Брам примет вас обратно. Разве что, я мог бы за определённую сумму помочь ему с этим тяжёлым решением…
– Почему вы так жестоки ко мне? За что? – пискнула я, потому что слёзы уже застили мне глаза, но я не желала разрыдаться при нём, только не при нём.
– Я не жесток, Кейтлин, я просто очень и очень настойчив. Но разве кто-то предупреждал меня, какие муки я буду испытывать на протяжении долгих месяцев после одной встречи с вами? Нет, отнюдь! Думаете, я не пытался забыть, как вы пели в тот вечер? Итальянский романс, кажется… А ведь я давно уже не мальчишка, который не может унять свои похотливые юношеские желания. Никто не предупреждал, что это будет так колоссально жестоко и больно. И я не смог заставить себя отказаться от вас, понимаете?.. Не плачьте, прошу, теперь это уже ни к чему.
Я вырвала руку из его длинных пальцев и замахнулась для удара. Этот жест, который мог бы причинить ему, если уж не боль, то хотя бы неудобство, смягчил бы мою ярость, от которой я мертвела буквально на глазах. Готье успел перехватить моё запястья, а я, взглянув за его плечо, заметила любопытного кучера, жмущегося на козлах. На мгновение я подумала об обитателях пансиона, заметивших нас с Готье и из окон наблюдавших за этим небольшим представлением. И я в очередной раз стала объектом лишнего внимания!
– Кейтлин, прошу вас, не опускайтесь до подобных сцен. Я знаю, вы гораздо выше этого, – сказал Готье уже тише.
– Как вы можете надеяться, что я соглашусь выйти замуж, когда вы заставляете меня так вас ненавидеть?
– Потому что, если я отпущу вас, у меня не останется ничего. Презирай меня и испытывай ненависть, больше тебе некуда идти. Только со мной. Ты толкнула меня в Ад, Кейт, сама того не осознавая. И я не намерен коротать там вечность в одиночестве.
И тогда я сдалась… Потому что понимала, что никогда в жизни не испытаю большей боли и слабости. Он тянул меня в свой Ад, и у меня не осталось сил сопротивляться. И худшим из всего было лишь то, что я не могла и не хотела ответить на чувства человека, готового бросить к моим ногам весь мир. Я видела это в его глазах, слышала невысказанные обещания в его словах. Даже его обвинения звучали как покаяния, как благодарность за то, что я сотворила с ним такое.
Перед моими глазами погас дневной свет, и я просто перестала что-либо чувствовать. Даже эту пресловутую ненависть. Когда Джейсон Готье попытался заговорить со мною снова, я не услышала его. Моё неожиданное пассивное безразличие закрыло его от меня, закрыло от меня окружающий мир, и, полагаю, я впала в состояние, когда приняла бы с безразличной покорностью даже собственную смерть.
