Текст книги "Добровольная зависимость (СИ)"

Автор книги: Елена Барлоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Но факт оставался фактом: в тот самый момент у нас имелась только одна каюта на двоих, одна постель и одна ночь в ограниченном пространстве. Я занервничала от подобных мыслей. Сердце забилось чаще, и на мгновение я испугалась, что просто сбегу, потому что не знала, как стоит вести себя. Но хуже всего оказалась мысль о том, что он и вовсе не придёт. Он мог бы провести ночь за игрой в карты, с другими джентльменами, и попросту оставить меня одну. Удивительно, но это пугало меня больше всего.

Полчаса я провела в ожидании мужа. Лишь позже догадалась переодеться в лёгкую ночную рубашку, не стала даже надевать халат, и тщательно причесаться. Ещё несколько томительных минут я пыталась заняться чтением, но ничего из этого не вышло. Книгу я отложила в сторону, вернулась за туалетный столик и взглянула на себя.

«Бледность тебе не к лицу, дорогая, – любила повторять моя дражайшая матушка, – и если не будешь следить за своими локонами, то не сможешь самостоятельно распутывать эти вечные колтуны!»

Слава Богу, с волосами я вполне справлялась, но бледность то и дело касалась моего лица. От волнения, от пустых переживаний. Однако переезд из Уэльса наложил отпечаток и на меня саму: я чувствовала себя гораздо старше, хотя прошло не так много времени со дня венчания; жизнь в особняке, где каждый день слуги готовы были исполнять мои просьбы и желания, понемногу приедалась. Я лишь старалась не превратиться в одну из тех молодых особ, не способных даже выбраться в город без сопровождения целой свиты и лениво перебирающих десятки пар совершенно дорогих перчаток в каком-нибудь элитном салоне… Я бы не смогла позволить себе раствориться в этой рутине богачей и лентяев, и отражение в зеркале каждый день напоминало мне о маме, о сестре, а те в свою очередь – о прошлом, которым я так дорожила.

Бледная, немного взволнованная и такая же неискушённая, как и месяц, и год назад, я улыбнулась сама себе, погасила одну из ламп и встала у постели, чтобы помолиться за здоровье матушки и счастье сестры и её супруга, но не успела преклонить колени, как входная дверь отворилась, и Джейсон вошёл в комнату.

На первый взгляд казалось трудно определить, однако, я почему-то поняла сразу: мой муж был нетрезв. Движения казались чересчур плавными и неторопливыми, к тому же, он не стал застёгивать пуговицы жилетки и запонки на рукавах рубашки кремового цвета. Готье даже не обратил внимания на то, с каким интересом я наблюдала за его поздним возвращением. Он запер дверь, обошёл невысокую ширму в нескольких шагах от кровати, снял жилетку и обувь, и лишь после этого взглянул на меня. Я с вызовом приняла его заметно улучшившееся настроение и спросила, скрестив под грудью руки:

– Вы хорошо провели вечер, сэр, не так ли? Надеюсь, вы осознаёте, что без супруги вашего нового друга я бы не сумела отыскать дорогу до каюты.

Он хитро улыбнулся и состроил обиженную гримасу. Я впервые замечала подобное.

– Ты недооцениваешь себя. Здесь полным полно указателей и стюардов, которые помогли бы тебе вернуться.

– Так вы повеселились, сэр? – переспросила я уже настойчивей. Я не хотела, чтобы он заражал меня своим игривым настроением, но, видимо, было поздно. – В следующий раз пришлите хотя бы записку о том, когда ожидать вас.

– А ты ждала? – поинтересовался он вдруг и тут же сделал шаг в мою сторону.

Насторожившись, я сжала кулаки так, что ногти больно впились в ладони, но внешне старалась остаться такой же невозмутимой. Мой муж взглянул на меня прояснившимися глазами, и от этого взгляда я едва ли не задрожала. Когда он приблизился, медленно, словно боялся спугнуть меня, и оказался так близко, что я могла ощутить его запах – немного одеколона, морской бриз и портвейн – я смело посмотрела ему в глаза, ожидая чего-то особенного…

Он же просто встал по левое плечо от меня и с самым гордым видом посмотрел на ароматный букет возле кровати.

– Надо же! Какая прелесть! Как давно у тебя появились поклонники?

– Не пытайтесь таким образом перевести разговор, – сказала я и всё же невольно улыбнулась, – и откупиться, ясно?

– Вот как? Почему у меня такое ощущение, будто меня обвиняют в преступлении, которого я не совершал?

– Вы же знали женщин и до меня, – засмеялась я. – Мы любим бить побольнее, если того требует ситуация. Вы посмели оставить меня с этой особой, которая ни на минуту не могла закрыть рот! Я с ней очень утомилась.

Он попытался скрыть улыбку, я успела заметить это, однако, даже при неярком освещении было ясно, что мой муж всё так же весел. Я и сама понемногу начинала оттаивать, поскольку, даже при всех обстоятельствах, тянулась к нему, как к своему единственному защитнику и другу. Кто знает, как скоро закончилась бы та ночь, если бы мы оба тогда были пьяны.

– Так ты предпочитаешь тишину и полный покой вместо шумных соседей и прогулок? – спросил Готье после недолгой паузы. – Возможно, мне вовсе не стоило возвращаться? В таком случае, зачем ты отчитываешь меня за то, что я оставил тебя с юной миссис «люблю поболтать»? Да, мне бывает тяжко, когда я пытаюсь понять вас, женщин…

– Но речь-то шла не о вас, – поспешила я смягчить его. – Лишь о чужих, понимаете?

– Будь осторожна, иначе я сочту это за признание. Или комплимент.

Я в смущении опустила глаза. Его голос напоминал тягучий мёд, слишком сладкий, чтобы устоять. Даже такой ледышке, какой была я. Одно было ясно точно: я не хотела привязываться к нему, я боялась, что такая привязанность лишит меня последнего, что оставалось. Лишит меня гордости. И что же я должна буду делать? Стать, подобно другим – зависимой и окончательно предать всё, что так любила и знала? Я опасалась этого. Но наедине с мужем крепчал ещё один страх: он окончательно охладеет ко мне, и кроме той самой гордости у меня не останется ничего.

Готье бросил последний взгляд на букет, немного подумал, затем вновь обратился ко мне:

– Что ж, раз мой небольшой подарок тебя не впечатлил, могу предложить лишь крепкий и здоровый сон. После такой продолжительной прогулки и морского воздуха ты быстро уснёшь, поверь моему опыту.

Признаться честно, я не желала отходить ко сну. Но сказать мужу об этом не решилась. Это означало бы, что мне нужно его внимание. На тот момент я посчитала подобное дурным знаком. Но в следующий же миг задала вопрос, который не ожидала от самой себя:

– Может, расскажете тогда о своём первом опыте?

Он искренне рассмеялся, тихо и мягко, и покачал головой; прошёл мимо меня и остановился напротив, справа от постели. Я наблюдала, как он раздевался, оказавшись на бледном свету лампы, и пыталась понять, наконец, почему он казался мне таким привлекательным и молодым в тот вечер.

– Не думаю, что тебе понравится мой рассказ. И рассказчик из меня никудышный, поверь! – отвечал он, снимая рубашку. – К тому же, я услышал тебя. Ты утомилась…

Он был совершенно неубедителен, и неожиданно для себя я поняла, что Готье желал поскорее избавиться от моего общества, точнее, отдохнуть от моих расспросов. С этим я ничего не могла поделать, лишь подчиниться. Бросив в сторону Готье обиженный взгляд, я увидела, как он начал снимать брюки, и едва сдержала вздох волнения. Однако, он предусмотрительно погасил лампу со своей стороны и встал ко мне спиной. И я последовала его примеру. И, пока забиралась в постель, под тёплое, воздушное одеяло, старалась не касаться супруга и не думать о том, обнажён он был в тот момент, или же нет…

Качка была едва ощутима, создавалось впечатление, будто мы вовсе не находились на огромном корабле. И всё же я не могла заснуть, а, когда позже голоса в коридоре стихли, наступила поразительная тишина. Неторопливые шаги стюарда, делающего вечерний обход, были последним, что я услышала перед тем, как наконец погрузиться в сон.

Пробуждение было внезапным, словно принудительным. Так, что придя в себя, я не сразу осознала, где находилась. Белеющий в темноте кружок циферблата часов, стоявших на тумбе у изголовья кровати, показывал лишь чуть за полночь. Было по странному жарко и тесно; я обнаружила, что лежала, прижавшись к голой спине мужа. В каком-то внезапном порыве я дотронулась рукой до его обнажённого плеча, коснулась пальцами взъерошенных волос на затылке, иссиня-чёрных и мягких, но тут же одёрнула руку, потому что именно в тот момент, он издал короткий стон и окончательно проснулся. Я была растеряна, но вполне готова попросить прощения за то, что разбудила его подобным образом, когда он вдруг повернулся ко мне, оперевшись на левый локоть, и спросил ещё сонным голосом:

– Кейтлин, что-то случилось? Тебе нехорошо?

То, что произошло дальше, ни он, ни я так и не обсудили позже. Почему? Я не знаю. Это был искренний, горячий и внезапный порыв, когда подобное происходит с людьми, как я или Готье, они пытаются либо сохранить приятные воспоминания в памяти, либо похоронить их глубоко-глубоко и никогда не воскрешать, чтобы было легче не потерять себя, не предать. Кажется, я выбрала последнее и частенько задумывалась о том, что решил для себя мой муж, однако, напрямую не спрашивала.

Когда его ладонь коснулась моей щеки, я не пошевелилась, не отвернулась. Контраст наших тел на однотонных простынях в этой тягучей темноте поражал меня. Блеск серых глаз казался мне неестественным, и что-то сказочное, не от мира сего, было в этом строгом взгляде… Несколько секунд прошли и показались мне вечностью, пока наши губы не встретились, и я не ощутила его горячее дыхание, одурманивающее, частое.

Я не выказала никакого сопротивления, нет, скорее, наоборот: это я потянулась к нему, я ответила на тот первый поцелуй, больше похожий на резкий, лёгкий укус, что лишь больше распалило меня. Нас обоих. Его губы завладели моими, и он так крепко прижался ко мне, переместившись со своей стороны постели, сминая одеяло и убирая лишние подушки, что, готова поклясться, можно было услышать, как бьётся его сердце.

Ночное одеяние было сорвано с меня и отброшено куда-то в сторону. Лента, запутавшаяся в волосах, осторожно вытянута и спрятана под подушкой. И лишь раз, один единственный раз, меня испугало то, как скоро всё происходило. В тот момент, когда муж уложил меня на спину и встал на колени рядом с моим нагим, дрожащим телом, я вдруг инстинктивно попыталась закрыть себя руками. Но Готье наклонился ко мне, осторожно накрыв большой ладонью мой живот, и спросил тихим шёпотом, разглядывая моё лицо:

– Ничего не произойдёт, если ты не захочешь. Понимаешь?

Едва я попыталась хоть что-то ответить, когда его рука медленно скользнула ниже, нежно, дразняще, и в тот же миг я забыла о том, что мне может быть стыдно, неприятно, страшно или неуютно. Позже, решила я, всё это придёт ко мне позже… Мне как будто не хватало воздуха; я встретилась взглядом с этими удивительными серыми глазами и, к собственному удивлению, различила в них искру торжества, власти. И то была моя точка невозврата, потому что, когда Джейсон потянулся ко мне для поцелуя, я обвила его шею руками и уже не смогла отпустить. Так уж вышло, но моя воля окончательно была повергнута перед томящим желанием близости. На жаркие, влажные поцелуи я отвечала, пожалуй, с большим энтузиазмом, чем сам Готье.

Я помню, как дрожала под ним и выгибалась, будто кошка, жаждущая ласки от хозяина; помню, что растерялась, не сообразив, куда деть руки, поэтому просто обнимала мужа за плечи, держалась за него, как если бы без него могла провалиться под землю; помню свой первый вздох, когда он резко вошёл в меня и просто замер, уткнувшись носом в мои спутанные волосы и позволяя привыкнуть к нему; как Джейсон дышал и левой рукой ласкал мою грудь, успокаивающе и осторожно, и его невнятный шёпот о том, что боль вот-вот исчезнет… И он был прав, а я приняла его, расслабившись, раскрылась для него, так что даже резкие движения больше не приносили мне неясных, странных ощущений. Было лишь острое желание поскорее утолить жажду, которую он, мой удивительный муж, разжёг во мне. Тогда-то я и ощутила это. Наслаждение, быстрое и сильное, которые мы испытали вместе в те минуты, оставило меня опустошённой, с единственной мыслью о том, что ничего приятнее я никогда не чувствовала. А если и существовало нечто сильнее подобной страсти, то смогу ли я познать её?

Когда Готье приподнялся надо мной, я задрожала от сквозняка; без тепла его тела, без него самого, лежать открытой и обнажённой на большой постели уже не казалось таким приятным делом. Моя кожа была влажной от испарины и скользкой, но мне было всё равно. Едва ли я смогла бы самостоятельно пройти в ванную, хотелось только лежать, закрыв глаза, и пытаться как можно дольше сохранить воспоминания о пережитом наслаждении.

Джейсон молчал, но, по крайней мере, он был рядом. Что-то подсказывало мне, что утром от моего внезапного порыва не останется и следа, и я буду чувствовать себя, по меньшей мере, неловко. А Готье, в привычной ему манере, наденет ту же хладнокровную маску безразличия. Занятно, но в тех немногих женских романах, что попадались мне в библиотеке матери, женщины с лёгкостью сводили с ума таких непоколебимых мужей. На деле же это я ощущала себя побеждённой и выжатой до капли.

Я ожидала уснуть в ту ночь в наступившем спокойствии, одна, как и всегда, но, когда снова оказалась в его объятьях, противиться не стала. Я не помню, как засыпала. Только тепло его тела, руки, лежащие на моих бёдрах, и долгие поцелуи с привкусом портвейна.

Глава 29. Итальянский мотив (Дополнение, часть II)

 Я был один в доме тем вечером. Уэльский камердинер обещал прибыть рано утром, несмотря на мои просьбы приехать после полуночи и забрать те письма, над которыми я как раз работал. Я едва мог ждать. Был слишком взволнован и возбуждён происходившим со мной.

Развод с Мэгги наконец был оформлен должным образом. Эта порочная женщина убралась из моей жизни навсегда. Правда, столкновение с её братом чуть не стоило мне левого глаза. Стоит признать, этот человек хорошо владеет холодным оружием. В его руках тот крошечный клинок оказался внушительной угрозой. Когда Роберт узнал, как «низко» я поступил с его сестрой, он едва отреагировал… Но, если сама Мэгги прибежала плакаться в его жилетку о том, как я её обидел, не удивительно, что наша так называемая дуэль состоялась поздно ночью возле конюшни их загородного дома. Всё же, я был близок к тому, чтобы победить, но не стал ломать ему ноги, и, хотя кровь заливала мне глаз, и я едва мог видеть, просто отпустил. На том и разошлись, несмотря на мою неудовлетворённую бывшую жёнушку.

Дождь начался неожиданно, и с каждой четвертью часа словно усиливался; я всё же надеялся, что камердинер заглянет ко мне в тот день, но в конце концов смирился с тем, что письма мои отправят по назначению лишь утром. В небольшом кабинете, где стоял совершенный запах старинных книг и мятного масла, которое я иногда применял, чтобы бороться с воспалением горла, я провёл около трёх часов. Короткое письмо, выдержанное по большей части в повелительном тоне, с пометкой «Эйвинчес-Хилл», далось мне куда легче, чем три исписанных листа, лежавших передо мной на столе теперь.

Второе послание предназначалось мистеру Браму, отчиму и опекуну Кейтлин Брам. Думаю, не стоит многословить о том, чего я добивался этими сопливыми сочинениями влюблённого подростка. Вот уже несколько недель я всеми силами давил на этого упрямца, пытался сломать его волю и переубедить, заставить, наконец, согласиться на мои условия. Данное письмо должно было поставить точку во всём.

Уже в те минуты я чувствовал себя последним ослом: сходить с ума от тоски и нетерпения, будто мне снова было двадцать лет, и я даже не держал в руках мушкета своего деда, почти не путешествовал и не знал женщин, одним словом, вернулся в тот период своей жизни, который можно назвать беззаботным и наивным.

В мельчайших подробностях я изложил свои переживания на бумаге и, когда свечи в старинном канделябре растаяли полностью, вытянулся, дабы размять мышцы. Я распустил слуг в тот день, мне нужен был абсолютный покой, чтобы сосредоточиться, я даже не заметил, как пролетело время, пока пытался грамотно (тем не менее, не без напора и угроз) и верно составить сообщение Браму в Глиннет.

Ах, Глиннет… Никогда мне не забыть его бесконечные зелёные поля и древние развалины на окраине, напоминавшие нам о наследии предков! Я любил это место когда-то. Теперь же всё, что связывало меня с ним – это отголоски из прошлого и юная особа, которой так отчаянно добивался.

Кейтлин Брам не понимала поверхностных намёков отчима и замуж совершенно не стремилась, так что в конечном счёте он написал мне, что сдался, и не желает больше бороться с упрямством воспитанницы. При том, что её сестрица была уличена в связи с неким офицером, чья семья не терпела такой невесты, и подобное могло окончиться для семьи Брам крупными неприятностями. Честно говоря, судьба Коллет мало меня заботила. Но если бы пришлось сложить к её ногам все богатства мира, только бы её сестра неким чудесным образом стала моей женой…

Какое-то время я дремал за дубовым столом, уронив голову на сложенные руки, а проснувшись, обнаружил, что прошло всего полчаса. Дождь шумно барабанил по карнизу крыши над верандой снаружи; я отыскал ещё свечей, чтобы наполнить кабинет светом. Манжеты на некогда белой рубашке каким-то образом умудрился измазать в чернилах. Видимо, слишком разволновался при написании послания. В тот момент я вдруг подумал о Мэгги… Найди она меня в подобном образе несчастного влюблённого поэта, непременно высмеяла бы. А после непременно приказала б раздеться перед нею, в своей излюбленной кокетливой манере. Я не понимал эту женщину и её странную привязанность ко мне.

Но эти демоны более не потревожат меня. Я знал, когда Кейтлин Брам станет моей женой, всё изменится. В том числе и любые физические желания, которые в последнее время нещадно меня терзали, будут удовлетворены. Но я упрямо не возвращался в Лондон. Кейт будет первой женщиной после Мэгги, и последней до конца моих дней, думал я, и от подобных мыслей бросало в жар.

Я вернулся за письменный стол и как на духу исписал ещё один лист, где коснулся некоторых откровений мистера Брама насчёт его больной супруги и различных карточных долгов. Этот легко ведомый и простодушный мужчина с его любовью к азарту и большим ставкам мог бы послужить мне… так и вышло.

Встреча в парке, разговор с Коллет и её неловкий побег, а затем скорые сборы и венчание. Не успел я оглянуться, и эта маленькая упрямая девушка стала моей женой. То был вихрь событий, и я попросту не успевал вкусить свою маленькую победу. К моему глубочайшему сожалению, она не принесла мне желанной радости.

По дороге из Глиннета на станцию мы ехали тогда молча, сидя рядом, в экипаже. Я знал, что придётся ждать, и не мало. Придётся делать вид и притворяться, будто я лишь привыкаю к ней, и никаких чувств попросту не существует. Я понимал, что придётся быть строгим и непреклонным, как отцу с малым дитя, но в конце концов, то был единственный способ разжечь в ней ту же привязанность, которую испытывал я. Возможно, она даже полюбит меня. Подобным мечтам я предавался многие месяцы.

Кейтлин сидела рядом, вжавшись в дверцу экипажа, и упрямо разглядывала пейзаж за окном. Она думала, я не замечал её слёз на бледных щеках, не слышал редких, тихих всхлипов, но мог ли я? Теперь я стал для неё всем – целой Вселенной – через обманы и гнусные хитрости. Тогда я решил для себя, что, после пережитого, обязан был сделать её счастливой.

Я был так растроган и опечален её состоянием, что едва не выдал себя: желая утешить её, протянул руку, чтобы коснуться её пальчиков… но тут же передумал. А она так и не заметила.

* * *

Мне всегда нравилось в Бергамо. Мой первый учитель по имени Адемаро Косима родился и вырос здесь в тяжёлое для страны время и всё же за свою долгую жизнь успел взрастить немало гениев, к коим я себя никаким образом не отношу, а они, в свою очередь, ни разу не опорочили его имя и стали достойными носителями ремесла. Про таких, как этот строгий, но добродушный итальянец, говорили: он рождён архитектором. И тем не менее, его имя было известно лишь в нашем узком кругу.

Странно, но несмотря на безразличие в отношении детей, ко мне он испытывал отеческую нежность, разве что свойственную человеку с его непростым характером. Косима приводил своих учеников на излюбленный холм на западной стороне, откуда открывался вид на верхний город, показывал им окресты и с благоговением рассказывал одну из тех жутких историй своей юности, которые старики его возраста так обожают приукрашивать.

Я был одним из тех, кому итальянский язык совершенно не поддавался. И только со мной учитель говорил на ломаном, но различимом английском, за что я был безмерно ему благодарен.

Мои первые мысли были о Косиме, когда, после стольких лет, я возвращался в старый город Читта Альта, где нам предстояло провести несколько дней. Я видел восторг и волнение на лице своей молодой жены, когда она с явным любопытством разглядывала серые стены старых зданий, окружавших нас, покрытые зеленью фасады домов и потрескавшиеся вывески местных заведений. На том заканчивалась её радость, ибо, стоило ей обратить взор ко мне, как её улыбка тут же угасала. Она торопилась отвернуться и с деланым интересом разглядывала булыжную мостовую под ногами, ещё поблёскивавшую после дождя.

Только дурак не понял бы, почему она так себя вела. После ночи на «Виктории» Кейтлин ни разу не обратилась ко мне сама, и подобное поведение больно задело моё мужское самолюбие, и, что самое ужасное, напомнило о Мэгги, её вечном недовольстве и полном безразличии. Я не знал, как разговорить свою жену, заставить вновь флиртовать со мной, и это раздражало и заставляло меня нервничать. Я снова почувствовал себя неопытным юнцом и смирился.

Мой товарищ и местная знаменитость Эдгар Беттино любезно пригласил нас в свой дом, который он делил со своей постоянной любовницей, тремя собаками и внушительным штатом прислуги. Это было высокое здание на одной из затерянных улочек старого города, с узкими дубовыми дверьми, и чёрт знает истинную дату возведения подобной конструкции! Однако, внутри такой дом больше напоминал мне собственный, поэтому я решил, что Кейтлин здесь было бы комфортно. Не могу не упомянуть, что, несомненно, я просил для нас отдельные спальни.

Стоить отдать ей должное: Кейтлин держалась крайне любезно с хозяевами. Коллеги, которые по нескольку раз за день могли посетить тот дом, были от неё в восторге, называли её прелестной и очаровательной, отчего я одновременно был горд, а порой и раздражён. Иногда меня попросту съедала ревность.

Эдгар был чуть старше меня и, учитывая его образ жизни, имел больший опыт в любовных делах. Так что, на второй день, после ужина, когда дамы удалились ко сну, он настойчиво упросил меня разделить с ним бокал другой вина. Тогда я не на шутку струсил, потому что понимал: без откровений подобный разговор не состоится.

– На самом деле, друг мой, я был поражён, когда узнал, что ты женился… снова! – говорил он, артистично жестикулируя. – И, между прочим, Мануэль Васко, с которым мы проведём весь завтрашний день, уже в курсе. А как ты сам знаешь, он ярый противник браков. Я слышал, что он напоил полгорода, узнав, что ты вышвырнул ту первую дамочку из своего дома…

Он говорил о Мэгги, и я не мог сдержать улыбку. Знали бы они только, чего стоил мне этот отчаянный жест.

– А теперь он, полагаю, сожжёт полгорода, когда я приведу Кейтлин в его дом, верно?

– Если честно, то я теперь ни в чём не уверен, – пробормотал Эдгар, уставившись на танцующие в камине языки пламени. – Синьора Кейтлин очень молода.

– Да, ты прав.

– И иногда она кажется такой несчастной.

Я боялся этих слов. То, чего мы с Кейтлин достигли до той ночи на корабле, было недостаточно, но это было большое начало. А теперь я мог потерять и это. С самого детства и всю сознательную жизнь я злился, когда не мог добиться своего: злился, когда не мог выучить урок, злился, когда мои товарищи погибали в Индии под пулями врагов, злился, когда понял, что буду несчастен с Мэгги до конца жизни, и так далее. Теперь я злился, потому что не мог подобрать ключик к собственной жене.

– Мой дорогой друг, – продолжал Беттино воодушевлённым тоном. – Я не стану выпытывать у тебя подробности вашего знакомства с синьорой. Скажу лишь, что она тебя совсем не знает. И ты её тоже. В этом-то и вся проблема!

«Не нужно быть гением, чтобы это понять», – мелькнуло в мыслях. Я хмыкнул и сделал очередной глоток. Вино было сладким, даже чересчур, и заметно ударяло в голову. Но для работы следующим днём голова мне нужна была ясная. А вот Беттино этого явно не понимал.

– Она знает лишь, что я мрачный, скрытный, и разрушил ей жизнь, – произнёс я, глядя на огонь. – Я бы хотел стать ей другом, для начала. Но она такая упрямая!..

– О, приятель! Ты действительно дурак. В твои-то года не знать, что никакой дружбы между мужчиной и женщиной быть не может! – мой собеседник ещё долго хихикал, пока окончательно не успокоился. – Можно очаровать женщину сладкими речами, комплиментами, и засыпать дорогими подарками…

– Кейтлин не такая, – отмахнулся я резко. – Нет, всё это ей неинтересно.

Эдгар помолчал, вдумчиво разглядывая полупустую бутылку на круглом столике перед собой, и вдруг сказал:

– Тогда делай, как и все. Как было всегда, из века в век, – он поднял бокал, будто произносил очередной жизненный тост. – Возьми её. Покажи, что ты за мужчина. Пусть раз и навсегда поймёт, кто её хозяин.

Я едва не выплеснул это дорогое вино ему в лицо. Сама мысль повести себя, как грубое животное, просто прийти к ней и заняться… нет, не любовью, а чем-то, чего Кейтлин не заслуживала, была мне омерзительна. Как и воспоминания о близости с Мэгги.

– Ну, ну, не кривись. Не надо морщить своё симпатичное личико, приятель, – сказал Беттино, улыбаясь. – Я знал стольких непокорных женщин, что и пальцев на обеих руках не хватит пересчитать. Но все они женщины, какими бы хрупкими и горделивыми ни казались, и они не могут устоять перед…

– Вряд ли любовные игры что-то изменят в моей ситуации, – грубо перебил я его.

Мой собеседник поднялся, держась за полку над камином, вздохнул и погасил свечу возле статуэтки Мадонны.

– Тогда, Готье, старайся играть лучше. Buona notte, мой друг!

Ночью я долго не мог заснуть, обдумывая его слова. Но кто бы мог подумать, что идеи пьяного итальянца мне ещё пригодятся…

* * *

Тот самый ярый противник браков, подтянутый седоволосый господин Васко, на следующий день принял Кейтлин с удивительной симпатией. Я был поражён, когда за обедом, после обсуждения деталей его очередного проекта со мной и другими джентльменами, он предложил моей жене занять место рядом с ним и почти не притронулся к еде, так как был занят беседами с нею. Время от времени я наблюдал за ними: Кейтлин держалась отлично, была вежлива, улыбалась и скромно прикрывала рот ладонью, чтобы посмеяться, когда Васко отпускал очередную шутку.

Чувствовал ли я себя счастливым мужем, потому что моя супруга такая молодая и прекрасная, и принята в обществе моих коллег и товарищей? Да, несомненно. Ощущал ли я обиду, потому что она до сих пор не обращала внимания на меня, единственного, кто того заслуживал? Ещё как! И с каждым часом я понимал, что обида эта растёт во мне. В конце концов, когда господин Васко поцеловал руку моей жены в последний раз и увёл меня в свой кабинет, чтобы продолжить разговор о новом проекте, я немного остыл, хотя в глубине души бесновался от ревности.

Все мои замечания по поводу чертежей и дальнейших планов он принял со смирением и каждое из них учёл, что было странно, ибо я знал крутой нрав этого человека. Едва ли он мог так легко принять все свои недочёты из уст иностранца намного младше него самого. Затем он пригласил меня с супругой в свой загородный дом, где через пару дней должен был состояться грандиозный ужин. И я в насмешливом тоне отказал ему. О чём позже пожалел.

– Почему вы отказались? Там могло быть так весело! – прокомментировала Кейтлин моё решение, когда мы вернулись в дом Беттино. – Я не понимаю.

– Мне показалось, что с тебя хватит общения с этим господином. Иначе, в следующий раз, когда ты улыбнёшься, его хватит апоплексический удар.

Я старался не перегибать палку, но мой голос всё равно был слишком резок. В какой-то мере, мне хотелось задеть её и дать понять, что я тоже умею дуться. Кейтлин приняла мои слова с покорным молчанием, однако, недолгим:

– Я считала вас более цивилизованным человеком, которому свойственно рациональное суждение. Если вы думаете, что мне свойственно неподобающее поведение, то вы глубоко ошибаетесь.

– И как же это понимать?

– Я бы не оскорбила вас, и тем более не опозорила.

И тогда я понял, что она думала, будто я могу стыдиться её, как когда-то стыдился Мэгги и её манеры флиртовать с любым мужчиной, находящимся с ней в одной комнате. Я не нашёлся, что сказать. Мне было жаль, что я обидел свою жену подобными намёками, ведь в ней самой я ничуть не сомневался. То была обыкновенная собственническая ревность. Я смотрел на неё, такую серьёзную и слегка порозовевшую, и вдруг ощутил невероятный прилив желания, что было совершенно не к месту. Было не просто некомфортно, а больно терпеть. Я поспешил пожелать ей доброй ночи и буквально сбежал, чтобы она ничего не заметила.

Тем же вечером я корпел над чертежом капитéлей, которые Васко планировал соорудить на новом здании. Я устал и начал путаться в вариантах, отвлёкся и задел рукой одну из догоравших на столе свечей. Рукав тонкой рубашки загорелся мгновенно, а горячий воск больно обжёг кожу. Подскочив, я сбил пламя ладонью левой руки и осмотрел последствия бедствия: рубашка была безнадёжно испорчена, кожа под чернеющей тканью заметно покраснела.

Когда через минуту неожиданно раздался тихий стук в дверь, я пытался снять рубашку, чтобы смочить руку в круглой вазе для умывания. Решив, что кто-то из прислуги услышал моё недовольное шипение или грохот, когда я опрокинул стул позади себя, я раздражённо рявкнул «войдите».

В спальню вошла Кейтлин. Она закрыла за собой дверь и встала поодаль от меня, переминаясь с ноги на ногу. Я бросил один взгляд на её ночное одеяние под распахнутым халатом светло-золотистого цвета, и напрочь позабыл о боли.

– Простите меня, сэр, если я помешала, – произнесла она тихо, разглядывая узор на ковре. – Я хотела кое-что вам сказать. Правда, я так долго стояла за этой дверью, боялась, что вы, возможно, спите, но услышала какой-то шум, и вот…

Она говорила так забавно и странно, а ещё никак не выпускала из пальцев поясок от халата, мне казалось, она вот-вот его выдернет. Я отложил в сторону салфетку и повернулся к ней. Увидав мою раненую руку, Кейтлин ахнула и вдруг мигом оказалась рядом со мной.