Текст книги "Мост бриллиантовых грез"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Впрочем, еще рано. Только половина девятого. Роман любит долго спать, вот и сейчас он спит.

Где он спит? Совсем рядом, в убогой комнатенке под крышей, на какой-нибудь раскладной кровати? Или далеко – на широченной постели Катрин, под зеркальным потолком?

Ох, эта Катрин… Мещанка! Черное шелковое постельное белье, зеркальный потолок, канделябры, достойные украшать коридоры Лувра… Проклятая пустая кукла с убогими вкусами! Но такая роскошная, такая бесстыжая, такая богатая!

Если это Катрин увезла Романа, Фанни убьет ее. Она на все готова, только бы вернуть его, вернуть! Любой ценой! А если не удастся, она убьет Катрин. Убьет Катрин и Романа. А потом себя! Нет, лучше с себя начать. Тогда удастся освободиться сразу. Мучения сразу закончатся…

Фанни почти с ужасом обхватила руками плечи. Что с ней? Стоит здесь, посреди улицы, пронизанной ветром, и жаждет смерти… Из-за чего? Из-за кого? Да неужели это любовь? О да, только любовь (последняя любовь!) способна подвести тебя к самому краю отчаяния и заставить балансировать над бездной, ни о чем не жалея, ни на что не оборачиваясь, ни с чем не прощаясь – глядя только вперед и вперед, видя перед собой только любимые глаза, которые затмевают для тебя весь божий мир, и солнце, и светила…

А на что ей оглядываться? На прежнюю одинокую жизнь? Какое у нее могло быть будущее без любви? Состариться и уподобиться тетушке Изабо, которая по воскресеньям ходит в маленький парк для детей близ церкви Сен-Медар, садится там на лавочку и принимает вид заботливой бабули, наблюдающей за своими внуками? Надо видеть блаженное выражение ее лица! Все дети, которые катаются на горках, бегают по садику, пинают мячи, лепят пироги из песка, – ее воображаемые внуки. Она смеется, когда смеются они, она всплескивает руками и срывается со скамейки, когда они падают, – но тотчас спохватывается и снова садится, сложив на коленях руки…

А в жизни у нее одна только бестолковая Фанни, которой тоже уготована та же участь – греться около чужого огня…

Да ради Господа Бога! Зачем такая жизнь, такая старость? Зачем вообще – старость?! Умереть сейчас, пока на твое мертвое лицо еще можно взглянуть с восхищением и сожалением: «Жалко, рано умерла. Еще молодая, красивая…»

Почему Фанни не взяла сегодня с собой какой-нибудь нож? Или бритву?.. Сейчас бы вскрыть себе вены, привалиться к стенке страхового агентства «Кураж» и тихо истекать кровью, вспоминая глаза Романа, губы Романа и напевая, как напевала не так давно ему:

 
Doucement, doucement,
Doucement s’en va le jour.
Doucement, doucement
А pas de velours.
 
 
Тишина, тишина,
Медленно уходит день.
Медленно, в тишине,
Как по бархату.
 

Шум улицы будто отсекло от Фанни, обморочная слабость навалилась на нее, словно бы жизнь… ну да, словно бы не день, а сама жизнь медленно уходила из нее – медленно, в тишине, как по бархату…

И вдруг разом, как если бы кто-то схватил за плечи и встряхнул, она очнулась. По противоположному тротуару к дому номер три быстрым шагом приближалась высокая женщина.

Узкие джинсы, простая бежевая куртка, темно-русые волосы небрежно причесаны, лицо усталое, озабоченное. Носом уткнулась в большой шарф, обмотанный вокруг шеи, руки зябко втянуты в рукава куртки. Громко стучат по тротуару каблуки черных туфель.

Сначала Фанни, как в бреду, отметила, что у нее самой на ногах точно такие же туфли из магазина «Минелли». Потом сообразила: да это же она! Та самая женщина, которую Фанни видела наверху, – мать Романа, Эмма! Странно, откуда это она возвращается так рано утром?

А впрочем – какая разница? Может быть, у нее ночная работа. И не в этом сейчас дело!

Фанни ринулась через дорогу:

– Мадам! Одну минутку, мадам!

Женщина обернулась. На лице – безразлично-приветливое выражение:

– Бонжур. Что вам угодно?

– Вы – мать Романа? – выпалила Фанни без раздумий.

Светлые глаза – кажется, серые, а может быть, и зеленые, а впрочем, очень может статься, что и голубые, – изумленно расширились:

– Да. Извините, а вы кто?

– Я… – Фанни осеклась. – Неважно. Знакомая! То есть нет, Роман подрабатывает в моем бистро. «Le Volontaire», знаете? Это здесь, за углом. – Она неопределенно махнула рукой.

– Нет, не знаю, впервые слышу. – Глаза женщины холодны. – Он у вас подрабатывает, вы говорите? И что? Вы хотели отдать ему жалованье? Очень кстати, с деньгами у нас в последнее время плохо.

Ага! Хорошая подсказка!

– Я не взяла с собой, – быстро вывернулась Фанни. – Он сам должен зайти за деньгами, ему нужно расписаться за получение чека…

Она умолкла, увидев, как изменились глаза этой женщины. Да в них откровенная насмешка!

– Мадам… – голос ее звучал тихо, вкрадчиво. – Придумайте что-нибудь поинтересней! И, поверьте, для вас же будет лучше, если вы забудете, что мой сын когда-то у вас… подрабатывал. – Она откровенно усмехнулась. – Ему нужно думать о своем будущем, а вам… а вам пора позаботиться о своей душе. Желаю успеха! Бон кураж!

Она нажала на кнопки кодового замка и вошла в подъезд так быстро, что ошарашенная Фанни не успела ничего сказать. Более того, она даже не успела рассмотреть, какие цифры открывали замок! И ей ничего не оставалось, как повернуться – и медленно, едва передвигая ноги, потащиться за угол, на улицу Друо, в «Le Volontaire». Сикстин только что отпер двери, и, таким образом, Фанни стала первой посетительницей собственного бистро.

Мучительный это выдался день! Не счесть, сколько раз Фанни хваталась за телефон – снова и снова набрать номер Романа, но тут же вспоминала, что его портабль остался лежать на столике в ее прихожей. Забыл? Или нарочно оставил, чтобы она поняла: всякая связь между ними отныне оборвана? Но почему так жестоко, так внезапно?! Неужели он и правда с Катрин?! Тогда получается, ему все равно, с кем спать, лишь бы платили побольше? Да, Фанни с ее велосипедом не сравниться с Катрин и ее «Ауди». Однако Катрин сверкает, только пока на нее сыплются щедрости Лорана. Если Лоран ее бросит, она мигом все промотает и останется такой же ободранной кошкой, какой была раньше. А у Фанни есть «Le Volontaire» – стабильный, гарантированный доход, особенно если делом заниматься так же серьезно, как занималась она раньше, если не пялиться каждую минуту на дверь, не обшаривать взглядом зал в безумной надежде, что вот он – пришел, и тихо сел за столик, и робеет подойти и объясниться, и смотрит на нее, ожидая, когда она наконец его заметит…

А вдруг с ним что-то случилось? Если он вышел на минутку – ведь все его вещи остались в шкафу! – ну, просто прогуляться или за сигаретами, и вдруг…

Вдруг – что?

Надо было позвонить в полицию, вот что! Заявить о пропаже человека!

Да, можно представить себе этот разговор. Вот она звонит по телефону: я хочу заявить о пропаже молодого человека двадцати пяти лет. Он ушел от меня в неизвестном направлении и не вернулся. А вы ему кто, мадам? Я… так, никто. Ваше имя, возраст? И немедленно после ответа Фанни на последний вопрос в трубке раздадутся короткие гудки. А там, куда она звонила, – гомерический хохот и реплики вроде: ищи ветра в поле!..

Ну да, она Роману никто. И даже больше, чем никто. Вот если бы его мать сделала заявление о пропаже сына…

Конечно! Надо еще раз встретиться с ней! Надо ее убедить позвонить в полицию! Сейчас Фанни снова пойдет к тому дому и будет набирать все мыслимые комбинации цифр до тех пор, пока замок не сработает. Тогда она поднимется наверх и откроет этой женщине всю глубину опасности, которая может угрожать Роману. Ведь если он связался с Катрин, это значит, что он посягнул на собственность Лорана, а Лоран не из тех, кто…

Фанни вскочила из-за столика – и замерла. В дверях стояла та женщина! Эмма!

Она обводила глазами зал, наконец наткнулась взглядом на Фанни и замерла, затаилась. Постояла, словно в нерешительности, и торопливо пересекла зал:

– Бонжур, мадам.

– Бонжур, мадам…

Молчание.

– Это вы приходили сегодня?

– Да, я.

– Я хотела извиниться…

– Нет проблем, нет проблем, – торопливо сказала Фанни. – Я понимаю.

Опять молчание. Эмма явно хотела что-то сказать, но никак не решалась.

– Вы что-нибудь узнали о Романе? – спросила наконец.

Фанни задохнулась. Слезы подступили к глазам от разочарования. Она-то надеялась, что Эмма пришла что-нибудь сказать о Романе ей!

Покачала головой, боясь, что если заговорит, то разрыдается.

– Я ему сто раз звонила, но телефон отключен, – сдавленно выговорила Эмма.

Фанни вспомнила, что мобильник Романа так и лежит в ее прихожей. Он не отключен – наверное, просто батарея разрядилась.

– Я начала волноваться. Раньше он всегда звонил мне, предупреждал, если не приходил ночевать. И вдруг на мой телефон пришло сообщение. Вот, смотрите. – Она достала из кармана куртки мобильник, нажала кнопку и протянула Фанни. Это был старый, потертый «Сименс» – подержанный, конечно, купленный по дешевке. На дисплее – текст: «Не волнуйся, все хорошо».

– Не волнуйся, все хорошо… – бессмысленно повторила Фанни. – А номер? С какого номера пришло сообщение?

– Номер не определился, – сказала Эмма.

Такая слабость навалилась на Фанни, словно из нее разом выкачали всю кровь, всю жизнь.

Номер не определился потому, что Роман не хотел, чтобы узнали, где он находится. Не хотел, чтобы его нашли. Не хотел вернуться…

– Вы ко мне зачем пришли? – спросила, еле шевеля губами. – Сами видите, я не знаю о нем ничего.

Эмма взглянула исподлобья.

«Нет, это просто удивительно, – подумала Фанни, – ни малейшего намека на сходство между ними! Ни в глазах, ни в чертах, ни в выражении лица. Словно абсолютно чужие люди! Наверное, Роман пошел в отца. Каким он был, его отец? Обладал ли этим редкостным свойством, которым обладает сын, – сводить женщин с ума?»

– Знаете что… – вдруг сказала Эмма. – Я не верю ни одному вашему слову! Все, что я вижу, – это какой-то грандиозный спектакль, который вы разыгрываете непонятно зачем.

Фанни даже голову откинула назад, словно получила хороший удар в лицо. Она разыгрывает спектакль? Она?!

– На самом деле вы отлично знаете, где Роман, – уверенно продолжала Эмма. – Думаю, вы держите его в своей квартире. Он ведь жил у вас? Я требовала прекратить эти встречи, но он начинал нести какую-то чушь о том, что все это не так просто. Что – не просто?! Объясните мне, чем вы его держали около себя? Своим телом? Да бросьте! Не смешите меня. Мы примерно ровесницы, я знаю, что это такое – тело немолодой женщины, особенно когда вокруг такое изобилие юной плоти, которая так и бьет парню по глазам. Так или иначе, вы его чем-то удерживали, а потом он решил порвать эту связь. И тогда вы пошли на какие-то меры, чтобы его удержать. На какие-то противозаконные меры!

Она сошла с ума, эта женщина!

– Ради Господа Бога… – пробормотала совершенно ошеломленная Фанни. – С чего вы это взяли?

– Да вот с чего! – Эмма с торжеством ткнула ей в лицо мобильник. – Текст на французском языке! Если бы это писал Роман, он написал бы по-русски!

Фанни только головой покачала. Ей вдруг стало жаль эту дурочку. Бедная, бедная… ума меньше, чем у воробья. Логика отсутствует как таковая. А что, если в том мобильнике, с которого отправил свое сообщение Роман, просто-напросто нет опции с русским языком? У Катрин, можно не сомневаться, мобильник – дороже нет и круче не бывает, однако даже в такой крутизне русский шрифт – редкость. Кому он нужен во Франции? Тут скорее понадобятся китайские иероглифы, потому что китайцы на каждом шагу!

Она не стала ничего пояснять. Краем глаза заметила, что посетителей в «Le Volontaire» уже немало, Сикстин сбивается с ног за стойкой, Мао мечется туда-сюда с потным от усердия лицом, однако успевает бросать косой, любопытный взгляд в сторону мадам. Арман вообще глаз с нее не сводит, и даже Шьен так вытянула шею, словно вслушивается в разговор Фанни с матерью ее любовника.

Или правильнее сказать – бывшего любовника?

Фанни прижала руку к сердцу.

Нет! Этого не должно случиться. Кажется, она знает, как вернуть Романа. И пойдет на все, чтобы вернуть его. Буквально на все!

– Послушайте, Эмма, – сказала она быстро. – Не нужно устраивать скандала. Хорошо? Вы не правы насчет меня. Я предполагаю, где находится Роман. Я почти уверена, что он именно там. Но ему только кажется, что все хорошо. На самом деле он может попасть в страшную историю. Мне кажется, ему грозит опасность. Но я не могу сейчас говорить. Вот что… вы сейчас идите, а я… Вы вечером, после девяти, будете дома?

Эмма хлопнула глазами и кивнула.

– Можно, я к вам зайду? – попросила Фанни. – Зайду после работы. Мне есть что вам сказать.

– Ну заходите, – пробормотала Эмма. – Конечно…

– Только скажите код от входной двери, – вспомнила Фанни.

– 1469, – проговорила Эмма. И глаза ее наполнились слезами.

Фанни поняла, почему! Ведь 1469 – это последние цифры мобильного телефона Романа. Того самого, который лежит на столике Фанни. Того самого, который Роман бросил, уходя от нее в новую жизнь и к новой женщине.

Но его надо вернуть. Он должен вернуться!

– До свиданья, Эмма, – выдавила Фанни с трудом. – Я приду вечером. Вот, возьмите визитку моего бистро. – Схватила ручку, написала на визитке несколько цифр. – А это номер моего портабля. Если что-то будет от Романа – звоните. Я пробуду здесь весь день. А теперь, ради бога, уходите!

И, чувствуя, что еще мгновение – и она зарыдает, Фанни вышла из зала на кухню. Наверняка Симон и Симона снова лаются. Может быть, это ее отвлечет, успокоит, встряхнет!

Эмма какое-то мгновение постояла, глядя ей вслед и утирая слезинки, скатывающиеся с ресниц на щеки. Потом, поймав любопытствующий взгляд худощавого брюнета, рядом с которым сидела большая грязно-белая собака, резко повернулась и вышла из бистро.

Она помедлила за дверью, словно не могла решить, куда ей идти: назад, по улице Друо, или вперед, по Фробур-Монмартр, или повернуть налево, по рю Лафайет. Наконец она все же пошла назад, на Друо, однако не свернула к углу Прованс к дому номер три, где ее ожидала каморка под крышей, а направилась прямо, мимо аукциона Друо и многочисленных витрин, заполненных антиквариатом, к бульварам. Раз или два она оглянулась, повинуясь какой-то безотчетной тревоге, но ничего подозрительного не заметила. И все же она приостановилась, достала свой мобильный телефон и набрала номер, который значился на визитке «Le Volontaire». Нет, не тот, что приписала Фанни, а именно телефон бистро.

– Алло? – почти сразу послышался встревоженный голос Фанни. – Алло! Это бистро «Le Volontaire». Вас слушают! Говорите, пожалуйста.

Эмма усмехнулась, удовлетворенно кивнула, выключила мобильник, сунула его в карман и двинулась вперед, уже не оглядываясь.

Эмма дошла до станции метро «Ришелье-Друо», что между бульварами Осман и Монмартр, но не остановилась, а направилась дальше, через бульвары Пуссоньер, Бон-Нувель, Сен-Дени и Сен-Мартин до площади Республики. Респектабельность близлежащих к «Опер» кварталов после Бон-Нувель резко потускнела и сменилась расхлябанностью и замусоренностью: почему-то здесь селились исключительно арабы и черные. Мелькнули даже витрины одного или двух секс-шопов и игровых заведений, хотя в Париже это зрелище редкостное – подобные «торговые точки» сосредоточены поближе к пляс Пигаль, в районе бульваров Клиши и Рошешар. Пляс Републик с ее огромной, белесой, пугающей статуей Марианны чудилась вообще какой-то кипящей клоакой: машины летят, едва давая себе труд притормозить на светофорах, пешеходы снуют туда-сюда, несколько станций метро, множество бистро, кафе, магазинов, в том числе дешевые магазинчики «Tati», куда стекается огромное количество народу…

Наконец Эмма перешла пляс Републик и двинулась по бульвару Вольтера. Этот район выглядел пригляднее, чище. Впереди открывались длинные скверы, за которыми уже поблескивала вдали золоченая легконогая статуэтка на самом верху колонны Бастилии.

На углу улицы с неблагозвучным названием Оберкампф Эмма свернула к красно-белому нарядному дому с непременными жардиньерками, из которых торчали горшки с цикламенами: эти волшебные цветы предпочитали теплу откровенный холод, не пугались даже снега. Скоро их время отойдет, на смену им хозяйки выставят горшки с красной геранью.

Подойдя к этому дому, Эмма чуть замешкалась, доставая из сумки ключ от электронного замка подъезда, и вдруг…

– Ну надо же, какая приятная неожиданность! – раздался за ее спиной приветливый мужской голос. – Оказывается, мы с вами почти соседи…

Эмма обернулась.

Перед ней стоял молодой, лет тридцати, худощавый мужчина с небрежно падавшими на лоб черными волосами, с лицом изможденным и испитым. Какие красивые у него глаза… И какие острые, цепкие!

Эмма сунула руки в карманы и стиснула в кулаки. У нее вдруг пересохло во рту.

– Вы меня не узнаете? – спросил молодой человек, улыбаясь как ни в чем не бывало.

Большая грязно-белая собака отошла от угла дома, где знакомилась с автографами своих родичей, и плюхнулась на мостовую у его ног. Хвост приподнялся, ударил об асфальт раз и другой. Карие глаза собаки приветливо смотрели на Эмму.

– А, ну да, – с усилием сказала Эмма. – Я видела вас сегодня в «Le Volontaire». Всего доброго. – И она снова повернулась было к двери, но молодой человек не унимался:

– А вы, оказывается, любите дальние прогулки? Мы со Шьен даже притомились, следуя за вами.

Эмма глянула мрачно, исподлобья, спросила его откровенно грубо:

– Ну и какого черта вы за мной следовали?

– Я же сказал, что здесь живу, – с невинным видом вскинул он брови. – А вот вы что здесь делаете, госпожа моя? Насколько я понимаю, ваше обиталище – это комнатка для прислуги на рю де Прованс, дом три.

– А вам-то какое дело, где я живу, мсье? – все так же грубо спросила Эмма, еще надеясь, что он обидится. И уйдет, и оставит ее в покое.

– Мсье? – повторил он. – Вы забыли, что меня зовут Арман? Я называл вам свое имя. Помните? Вы тогда были в черном костюме, да и прическа… – Он усмехнулся. – Прическа у вас была совсем другая! Но я еще тогда говорил, что ваш подлинный стиль совершенно иной. Помните?

Эмма стояла, не поднимая глаз, потому что взгляд ее был полон ярости.

Конечно, она помнила!

Помнила, черт бы его побрал.

* * *

Это случилось примерно через месяц после того, как Эмма и Роман приехали в Париж. Для начала они обосновались на улице Оберкампф. Здесь жила давняя подруга Эммы, француженка Бриджит Казимир. Они познакомились сто лет назад… ну, сто не сто, а лет сорок – точно, когда двенадцатилетняя Эмма прочла в журнале «Пионер» адреса французских школьников, детей коммунистов, которые посылали братский привет детям из советской России и выражали желание с ними переписываться. Надо думать, сначала эти десять юных парижан получали корреспонденцию мешками. Другое дело, что девяносто процентов этих посланий сразу можно было отправить в мусорный ящик, потому что они были написаны на русском языке да еще с огромным количеством грамматических ошибок. Однако Эмма Шестакова училась в специализированной школе – с изучением французского, была отличницей, а потому написала письмо очень старательно. И получила ответ.

В 1964 году это было что-то невероятное: переписываться с настоящей француженкой! Правда, мама твердила, что из-за этой переписки у них телефон на прослушке и вообще они «под колпаком», однако Эмма не понимала, что это значит, и продолжала писать Бриджит.

Девушки росли. У каждой была своя жизнь, но они уже не могли отделаться от привычки обмениваться письмами. Для каждой эти письма стали чем-то вроде дневника, страстной исповеди, а потому Бриджит была осведомлена обо всех влюбленностях Эммы, о ее замужестве, разводе, о новом браке, ну а Эмма все знала о страстной любви Бриджит к единственному мужчине, которого она считала достойным этого: Иисусу Христу. Стать Христовой невестой, уйти в монастырь было заветной мечтой Бриджит. Однако она училась на медицинском факультете в Сорбонне, а уж потом приняла постриг и уехала с миссией Красного Креста в Африку. Бриджит то возвращалась в Париж, где у нее оставались родители, то снова уезжала. Все это время девушки, потом молодые, потом немолодые женщины переписывались. Эмма побывала в Париже, и подруги смогли наконец-то увидеться. Встреча не разочаровала их, а наоборот – еще сильнее привязала друг к другу. В последний приезд Эммы Бриджит изготовила для нее копии ключей от своей квартиры и вручила со словами: «Мало ли что может случиться, вдруг ты приедешь в Париж неожиданно, так вот – я хочу, чтобы ты жила именно здесь, именно в моем доме!»

Это приглашение оказалось более чем кстати, когда Эмме и Роману с помощью Людмилы Дементьевой (царство ей небесное, бедняжке!) удалось выйти на след Андрея Илларионова. Он находился в Париже. Он жил на авеню Ван-Дейк! Эмма с изумлением вспомнила, что бывала на этой улице. Во время последнего приезда Эммы Бриджит сводила ее на рю Дарю, в знаменитый храм Александра Невского – русскую церковь в Париже. Они приехали сначала на площадь Мадлен, а потом долго шли по бульвару Мальзерб до очаровательного парка Монсо. Прошли сквозь него и оказались на прелестной улочке, застроенной особняками дивной красоты: авеню Ван-Дейк. Здесь был один из престижных районов Парижа. В этих домах находились личные резиденции дипломатов некоторых государств, однако Бриджит с лукавой улыбкой сказала, что этот район почему-то очень полюбили русские миллионеры, которые скупают здесь квартиры. Стоимость каждой из них равна стоимости целого дома в другом районе или даже какого-нибудь небольшого замка. Причем эти квартиры – хорошее вложение капитала, ибо район близ парка Монсо навсегда останется престижным и дорогим, цены на недвижимость здесь будут только расти. Разумеется, Эмма немедленно забыла об этом разговоре, однако немедленно же и вспомнила, как только услышала, что Илларионов живет на авеню Ван-Дейк. Номер пять… Номер пять!

Этот адрес донимал ее, снился ей, пока она созванивалась с Бриджит и просила выслать приглашение ей и ее пасынку Роману Константинову для приезда в Париж, пока они оформляли визу, собирали вещи… Их здорово задержало вступление Романа в права наследства после отца. Эмме ни гроша не досталось, ведь ее брак с Константиновым не был зарегистрирован. Но Роман не делал ничего и не тратил ни рубля, не посоветовавшись с ней. Фирму ликвидировали, старую родительскую квартиру продали. Роман перебрался в последнюю квартиру Константинова, поближе к Эмме. А вырученные деньги обменяли на евро – они пригодятся в Париже для поиска Илларионова и пропавших бриллиантов.

В первый же вечер в Париже, едва бросив вещи в квартире Бриджит, они отправились на авеню Ван-Дейк. Улица оказалась коротенькой – несколько домов по одну сторону, несколько по другую. А вот и номер пять! Роману даже дурно сделалось при виде трехэтажного особняка в барочном стиле. Он решил, что в эту вызывающую, невероятную роскошь обратились бриллианты Валерия Константинова! Его бриллианты! Вернее, его и Эммы…

Насилу она Романа успокоила, воззвав к элементарной логике: даже если Илларионов открыл тайник, он еще не успел спустить его содержимое. Ведь, как им стало известно из последнего его письма Людмиле Дементьевой, он купил эту квартиру два года назад. А бриллианты у него только с января. Есть шанс, что они еще целы.

Они долго разглядывали ряды освещенных и темных окон. Какие огромные! Какая лепнина вокруг! Такое ощущение, что они смотрят на окна музея. На котором этаже живет Илларионов? Дома ли он? Вдруг раздвинутся тяжелые, присобранные шелковые шторы на одном из окон – и оттуда с вороватым видом высунется благообразная румяная физиономия некоего русского господина?

Неведомо, сколько времени проторчали бы Эмма и Роман на авеню Ван-Дейк, когда бы не припустил вдруг дождь, не повеяло студеным, каким-то, право слово, волжским, а не парижским ветром, а главное, не вышел бы из сада, окружавшего особняк, неприметный дяденька в сером плаще и надвинутом на глаза кепи – типичный флик, какими их изображают во французских полицейских фильмах. Аналогичная фигура маячила у ворот парка Монсо, и, кажется, второй флик говорил по мобильному телефону. Может быть, вызывал полицию для задержания двух подозрительных личностей? Наблюдатели сочли за благо ретироваться на улицу Курсель, дошли до рю Дарю, до храма Александра Невского и, поскольку он уже был закрыт, попросили помощи у русского Боженьки, глядя на церковные купола.

Как вспомнишь, сколько тысяч, нет, десятков, сотен тысяч русских просили здесь помощи у вышеназванного, да как прикинешь, сколько из них эту помощь получили, так поневоле усомнишься – нет, не в существовании Господа, спаси нас, Боже, от греха! – а в том усомнишься, что молитвы русских людей до него доходят. Как правило, он дает им с точностью до наоборот… и в этом скоро придется убедиться одному из двух просящих.

Впрочем, какое счастье, что в отношении грядущего мы – всего лишь слепые котята! Да и тайны свершившегося нам прозревать вредно. Как не раз уже было сказано, меньше знаешь – лучше спишь.

Вечным сном.

Помолились, стало быть, Эмма да Роман русскому Богу – и поехали на метро к себе, на станцию «Оберкампф», на улицу с одноименным названием.

Этой же ночью был разработан стратегический план слежки за Илларионовым. В письме Людмилы мелькнула фраза: «Ты будешь шляться по своему любимому д’Орсе и даже не вспомнишь обо мне!» Значит, есть шанс увидеть Илларионова в этом знаменитом музее. Но не станешь же караулить его там с утра до вечера! Наверняка он посещает в Париже множество других мест, бизнесом каким-то занимается. А торчать под его окнами на улице, где полно фликов, не полезно для их дела. Оставалось надеяться только на везение, и потому Эмма и Роман сделались завсегдатаями музея д’Орсе, а покупка билетов туда стала чуть ли не основной статьей их расходов. Оно конечно, семь с половиной евро – не слишком большая сумма. Но умножьте-ка их на тридцать дней… Впрочем, нет, на двадцать шесть, ведь по вторникам в музеях Парижа выходной. И все равно – дороговато. Вот если вам впереди светит кучка бриллиантов, тогда, пожалуй, можно смело тратить эти семь с половиной евро… А если не светит?!

О том, что она, может быть, и не светит, старались не думать. Эмма была убеждена, что бриллианты у Илларионова, а Роман, как обычно, верил ей безоговорочно.

Эмма подошла к делу с фантазией. Главное было не примелькаться охране музея и не вызывать подозрений. Поэтому в дешевых магазинах «Tati» и «Sympa» был закуплен целый арсенал одежды, косметики, париков, шарфов и головных уборов, как мужских, так и женских, позволяющих менять внешность до неузнаваемости. Когда дошло дело до применения грима, Эмма оказалась на редкость несведущей: она ведь почти не красилась и с косметическими наборами обращалась неуверенно и неумело. Пришлось походить в дорогие магазины вроде «Галери Лафайет», «Прантом», «Сепфора», где на первых этажах, в отделах косметики, визажисты бесплатно демонстрировали свое мастерство. Кое в чем поднаторев, Роман и Эмма целый день посвятили закреплению навыков, гримируя друг друга, а назавтра приступили к слежке.

Скоро они знали экспозицию д’Орсе наизусть, получше музейных работников, однако если для Романа необходимость ежедневно (ну ладно, через день!) таращиться на произведения современного искусства скоро стала тяжелейшим на свете наказанием, то Эмма получала истинное удовольствие и от хождения по музею, и от беспрестанных переодеваний. Это была игра, дивная игра в другую жизнь, каждый день новую. Эмма в бесформенном холщовом балахоне, цветастой бандане и тяжелых башмаках на рифленой подошве, в круглых очках с простыми стеклами; Эмма в узеньких джинсиках, обтягивающем алом свитерке и в черном, гладком, лаково блестящем парике; Эмма в строгом костюмчике «настоящей леди» и с псевдокрокодиловой сумочкой в руках; Эмма в седых кудельках и невзрачной одежде какой-то провинциальной учительницы, наконец-то выбравшейся в Париж, чтобы приобщиться к шедеврам Руссо, Сезанна и разных прочих Ренуаров; Эмма в рыжем косматом парике и кожаных брюках, обвешанная бижутерией, напоминающая жрицу с пляс Пигаль, невесть каким ветром занесенную к алтарю муз, – это были разные Эммы. Слишком долго она жила однообразной, унылой жизнью Эммы Шестаковой-Ломакиной и осточертела самой себе. Теперь была совершенно другая жизнь – вернее, другие жизни, и от каждого нового образа Эмма получала несказанное удовольствие. Если Роман относился к слежке как к нудной работе, то для нее это была игра. Поэтому неудивительно, наверное, что именно она и выиграла приз: увидела Илларионова.

Впрочем, потом Эмма признавалась себе: она заигралась! Она переувлеклась самим процессом перевоплощения и порою забывала о конкретной цели слежки. Да и сам музей, расположившийся в залах бывшего железнодорожного вокзала, ее очаровывал. Какое это счастье было – стоять на верхней галерее и сквозь окно-часы любоваться совершенно невероятным видом Парижа! Город всегда, даже в самый яркий день, чудился ей подернутым некоторым туманом, как бы романтическим флером. С высоты он казался чуточку ненастоящим, а великолепный храм на холме Сакре-Кер придавал этому сверхъевропейскому городу что-то загадочно-восточное.

В тот знаменательный день, вдоволь наглядевшись на Париж сверху, Эмма немножко прошлась по залам импрессионистов, полюбовалась на «Ненюфары» Моне и «Звездную ночь в Арле» Ван-Гога (по ее мнению, это была единственная красивая картина Ван-Гога) и начала спускаться вниз по длинной и неудобной лестнице. Она внезапно почувствовала, что очень устала – захотелось спать, как часто бывает в музеях. Чтобы взбодриться, Эмма решила пройти в самое начало главного зала и посмотреть на своего любимого Густава Моро. Чтобы не толкаться среди народа, которого в центральном проходе главного зала оказалось очень много, она свернула в галерею и, честно сказать, пропустила бы Илларионова, просто не заметила бы его, если бы не та сцена, которая разыгралась вокруг него.

Эмма как раз вывернула из-под лестницы и проходила мимо скульптурной группы Жана Батиста Карпо «Танец»: четыре буйные нагие вакханки мечутся вокруг юноши, чресла которого стыдливо прикрыты лоскутком ткани. Лоскуток настолько плотно прилегал к его телу, что создавалось впечатление, будто стыдливость юноши вызвана не тем, что ему там, между ног, надо что-то спрятать, а в том-то и беда, что прятать ему, бедолаге, совершенно нечего! Сначала эта скульптура очень забавляла Эмму, потом она перестала ее замечать. Вот и сейчас она бросила на каменную группу лишь беглый взгляд и с куда большим интересом уставилась на очень красивую женщину, которая стояла напротив с отрешенным выражением лица, – если бы не альбомчик, в который она быстрыми движениями угольного карандаша срисовывала скульптуру, она сама напоминала бы изваяние из разноцветного мрамора.