Текст книги "Карта любви"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)
– Что же делать? – убито шепнула Юлия, воспитанная в понятии, что залезть в невозвратимые долги – это самое ужасное, что может сделать русский дворянин. Боже мой, как презирали отец с матерью тех, кто не платил по счетам лавочников, портных, владельцев конюшен, кто не отдавал карточные проигрыши, закладывал имения, снова и снова влезая в невозвратимые долги! «Продай все с себя, – не раз говорил отец, – но чужое верни!» А что могла продать Юлия, если даже сорочка на ней была чужая? Да хоть бы и своя: за ее амазонку разве много дадут?
– Что же мне делать?
– Да ничего особенного, – хмыкнула мадам Люцина. – Всего лишь заработать эти гроши да злотые!
Юлия растерянно моргнула. Работница из нее была, конечно, аховая, но все же благодаря старой Богуславе она выросла не вовсе белоручкой, а посуду мыть или пол скрести, надо полагать, – премудрость не столь уж хитрая. Что позору ни в каком труде нет, Юлия с малолетства усвоила, а потому она, облегченно вздохнув, сказала:
– Я на любую работу готова!
Мадам Люцина с трудом изобразила довольную улыбку. Ей вообще не нравились такие худышки, к тому же сероглазые да русоволосые – бесцветные, к тому же – русские, поэтому ей не хотелось самой опробовать новенькую, а значит, сочувствия она у мадам не вызывала… И бережного к себе отношения не заслуживала. Кроме того, застарелый порок всегда узнает добродетель (пусть и оступившуюся ненароком!) по тайному стыду, который она в нем производит, а мадам Люцина терпеть не могла стыдиться чего-то и кого-то, тем паче – какой-то приблудной кацапки. Было бы лучше, если бы девка заартачилась и ее нужно было бы образумить оплеухой, а то и двумя-тремя!
– Ты женщина? – спросила Люцина напрямик, и Юлии почудилось, будто она ослышалась.
– Что?! Разве я похожа на мужчину?
– Дура! – беззлобно ругнулась мадам. – Мужичка! Я имею в виду, ты уже с кем-нибудь…
Тут она употребила глагол столь прямой и грубый, что в памяти Юлии вмиг возник Яцек со своим кузнечным молотом между ног, и судорога отвращения прошла по ее лицу.
Ясно, что имеет в виду мадам: утратила Юлия девственность или нет? Странно, какое это может иметь значение для прислуги? Или… Или это она сама все себе напридумывала, а Люцина прочит ее вовсе не в прислуги! В памяти возникли сплетенные тела на плюшевом столе, запах похоти, крики похоти… И ее осенила догадка столь ужасная, что она даже не дала себе времени подумать: слетела с постели и опрометью кинулась мимо Люцины в притворенную дверь. Но мадам была начеку и, поймав ее за край пеньюара, с такой силой рванула к себе, что Юлия навзничь опрокинулась на ковер. В одно мгновение мадам навалилась на нее и наконец-то вкусила удовольствия: с оттяжкой хлестнула по щекам и раз, и другой, и третий… Остановилась с трудом, и то лишь потому, что вообразила, во что превратится это лицо после таких ударов! А ведь девке нужно работать!
Стиснув железной правой рукой запястья Юлии, она придавила коленями ее ноги, не давая вырваться, а левой рукою пошарила в ее сокровенном с бесцеремонностью евнуха, который на невольничьем базаре покупает рабыню для гарема своего господина. Юлия со стоном забилась, затрепыхалась, но мадам Люцина была слишком опытной лесбиянкой, чтобы не знать, как отворяются врата к блаженству женского тела. Но она не могла не понимать, что Юлия бьется под ней вовсе не в экстатических судорогах, а потому, что всеми силами пытается противиться им, и недовольно выкрикнула:
– Ты не только убийца, но и воровка! Неблагодарная тварь! Хотела убежать – а это все равно что украсть потраченные на тебя деньги! А ведь пан Шимон был так добр к тебе, он спас тебе жизнь! Что, большая трудность для тебя отдаться двум-трем панам – богатым, щедрым, молодым, красивым, которых к тому же ты сама выберешь среди других! Заработать за несколько дней кучу денег, которых хватит и долги отдать, и купить бумаги на выезд из Варшавы! Доберешься до своих – и никто никогда ничего не узнает! А ты все забудешь и станешь свободна, и не отплатишь злом за добро! – убеждала мадам. – Можно подумать, тебя обрекают на мучения! Между прочим, некоторые вполне добропорядочные женщины, даже из дворянского сословия, несчастливые в супружестве, но все же не умеющие обойтись без любви, порою улучают минутку и приходят к нам под вуалью: сорвать цветок-другой на клумбе, а то и сплести венок. Глядишь, и ты войдешь во вкус, распробовав все удовольствия!
Мадам бормотала еще что-то, но Юлия не слушала.
«Станешь свободна. Доберешься до своих. Все забудешь!»
Эти слова Люцины неумолчно звенели в голове. А умелый палец, неутомимо ласкавший ее естество, лишал желания противиться. Желание охватило ее – желание слиться с мужчиною так же пылко и самозабвенно, как она слилась с Зигмунтом в душной тьме, настоянной на запахе его страсти.
«Молодой, красивый… которого к тому же ты выберешь сама!» А вдруг повезет, и Юлии достанется тот белокожий золотоволосый красавец, которого она видела мельком. Он чем-то напомнил ей Адама, мысли о котором она все время гнала от себя. Отогнала и сейчас. С таким красавцем это будет не так страшно, не так стыдно. И никто не узнает! И это будет всего несколько раз! А потом – свобода.
– Но только не больше двух-трех мужчин? – всхлипнув, уточнила уже покорная Юлия. Довольная мадам Люцина тут же убрала нескромную руку, с усилием поднялась, разогнув спину и, отряхивая колени, деловито подтвердила:
– Не больше двух-трех! – на самом кончике языка удержав готовое сорваться: «Десятков. Если не сотен!»
* * *
Теперь Юлию называли Незабудкой (если поглубже заглянуть в головку коварной мадам Люцины, станет ясно, что для нее это был наиболее невзрачный цветок – его имя и получила «бесцветная кацапка»). Каждый день она теперь проводила с девицами, готовя новый спектакль: всякому цветку предстояло поведать о себе гостям какую-нибудь задушевную историю, вернее, изобразить с привлечением того «садовника», который придется ей по нраву. У мадам Люцины была интереснейшая книга – собрание легенд и преданий о самых красивых цветах в мире. Автор, наверное, в гробу переворачивался, когда эти древние сказания становились основой для весьма откровенных эротических придумок.
Конечно, проще всего было Руже – то есть Розе. Ведь об этом цветке более всего легенд. Как рассказывали Незабудке болтливые цветочки, на прошлой премьере Ружа изображала красивейшую из индийских женщин, Лакшми, которая согласно мифу родилась из распускающегося бутона розы. Вишну, охранитель Вселенной, увидев эту обворожительную красавицу, укрывавшуюся в своей прелестной розовой колыбельке, увлеченный ее прелестью, разбудил ее поцелуем и таким образом превратил в свою супругу. Надо ли уточнять, что в Театре все обстояло куда забавнее? На плюшевый стол с пришитыми к нему шелковыми лепестками укладывалась Лакшми – вовсе голая Ружа, а роль Вишну исполняли все посетители, поочередно проникая к Руже – отнюдь не только поцелуями! – и проникая в ее услужливо разверстое лоно до тех пор, пока все не были удовлетворены и обессилены. Ружа славилась своей выносливостью: она могла выдержать натиск десяти-пятнадцати мужчин, потом требовался небольшой перерыв, после чего она снова с удовольствием разводила ноги перед отдохнувшими садовниками. И, как правило, сдавались мужчины, а не красотка Ружа, которую восхищенная мадам Люцина сравнивала с Теруань де Мерикур – неутомимой шлюхой времен Французской революции. Мадам лелеяла замысел поставить спектакль о Теруань и ее любовниках, а следующий – про знаменитый Летучий легион придворных шлюх Екатерины Медичи: с точки зрения мадам, цветочные забавы уже приелись и теряли свою остроту. Так что дебют Незабудки приходился на закрытие гастролей перед началом новых репетиций.
Ее мизансцена была основана на трогательном рассказе о влюбленной девушке, которая, разлучившись с другом сердца, подарила ему букет незабудок: жизнь была к ней немилостива – после болезни она ослепла; прошли долгие, долгие годы – и вот однажды, услышав в своем доме незнакомые шаги и почувствовав запах незабудок, она узнала возлюбленного, который вернулся к ней с букетом этих цветов. Прихотливый ум мадам Люцины измыслил следующий эротический вариант: Юлии, вернее Незабудке, следовало избрать себе садовника и отдаться ему (щадя стыдливость и неопытность дебютантки, дозволялось уединиться с ним в отдельной комнате), затем, при погашенных свечах, ей надлежало отыскать этого человека среди всех остальных мужчин – по запаху или на ощупь, это уж как в голову взбредет. Найдя, предстояло вновь соединиться с ним в постели, – на этом «первый урок» был закончен. Все казалось вполне просто, если бы не два «но»: запрещалось метить садовника духами – это раз, и два – если Незабудка ошибалась и выбирала не того, ей предстояло исправлять свою ошибку все тем же традиционным способом, а потом продолжить поиск до его успешного завершения. И сколько раз Незабудка ошибется, столько раз и исправит ошибку.
Юлия ужаснулась, выслушав эти условия, но мадам Люцина сумела ее успокоить: ведь все дело во внимании и памятливости. Здесь в ее же интересах показать себя истинной Незабудкой, а не Незапоминайкой. Ведь не так уж сложно отличить одного любовника от другого.
У Юлии было на этот счет свое мнение, но она только голову опустила и промолчала, отчетливо сознавая, что выхода нет – придется стерпеть все, что уготовано Судьбою. Она была совершенно сломлена одиночеством, беспомощностью, приемами убеждения, принятыми у мадам Люцины; сломлена бесцеремонностью, с какой накануне пан Аскеназа вошел в комнату, где Юлия мылась, и когда она с воплем выскочила из ванны, пытаясь завернуться в простынку, добродушно сказал:
– Ничего, ничего, детка! Не надо бояться старого пана Шимона. Слушай меня. Представь, что это твой дедушка. Или папа. Или доктор. Да еще и евнух! Ну кем еще должен назваться пан Шимон, чтобы ты перестала его бояться?
С этими словами он сорвал с Юлии жалкую тряпицу, в которую она тщетно силилась закутаться, придирчиво оглядел ее стройное тело, покачал головой:
– Плохо кушаешь! Сзади совсем нет за что приятно подержать! – и тут же расплылся в улыбке: – Зато с таким декольте можно завоевать армейский корпус! – И, помахав Юлии на прощание пухлой ладонью, со словами: – Мой патрон будет доволен! Ты шекель, который может принести на проценты меру золота! – удалился, оставив Юлию в полном недоумении – считать себя оскорбленной или польщенной, плакать или смеяться.
Она задумчиво вернулась в ванну, домылась – и тут почувствовала, что после визита Аскеназы ей стало легче. Для старого еврея она была всего лишь разменной монетой, которая могла принести прибыль. Он ничуть не хотел оскорбить душу, ранить ее сердце – так за что же на него обижаться? К тому же это ведь он дал ей приют; он увел ее, совершенно ошалевшую, почти обеспамятевшую, из окровавленной комнатки, где валялся страшный, непристойный труп Яцека…
Права Люцина – Юлия должна, обязана отплатить ему добром за добро. И если слово «добро» в понимании Аскеназы то же, что деньги, Юлия даст ему эти деньги. А потом вычеркнет дни, проведенные в этом «Театре», из своей памяти, словно их и не было вовсе!
И она принялась энергично намыливаться, постаравшись ни о чем больше не думать, но была все же одна мысль, которая не оставляла ее, не давала покоя: каким же образом и почему пан Шимон так вовремя очутился в доме старой Богуславы?
А кстати – что это за реплика про его патрона? Выходит, «Театр цветов» принадлежит не пану Шимону? Аскеназа работает на какого-то хозяина? На кого?
8
САДОВНИК-БРЮНЕТ
Хор только что завершил традиционную – про «душку-колонеля», и раздались звуки рояля. Мадам Люцина придержала Юлию за дверью:
– Ах, какая божественная, божественная музыка!
Мелодия и впрямь была прекрасна. Гармонию звуков не могла испортить даже плохая игра.
– Полонез Огиньского! – вздохнула мадам. – Говорят, пан Михаил-Клеофас был лучшим композитором среди дипломатов и лучшим дипломатом среди композиторов!
Полонез Огиньского… Адам обожал его. А князь Никита Ильич не упускал случая припомнить другого Михаила Огиньского, Михаила-Казимира, гетмана Литовского, лидера польских конфедератов, которого в пух и прах разбил Суворов в семидесятых годах, так что пан гетман без памяти бежал во Францию, зарекшись отныне называть русских «быдлом«.
Юлия поджала губы. Ох, не вовремя, не к месту пришли эти воспоминания! Нет, прочь!
Тряхнув головой, она решительно шагнула в комнату, так, что мадам Люцина даже замешкалась от неожиданности. В этот вечер дебюта Незабудки в парадной зале было не очень многолюдно: на премьеры приглашались только свои люди, постоянные клиенты, которые удостаивались чести сорвать первые цветы удовольствия: не более семи-десяти человек. В центре возвышался знаменитый стол для «плетения венков» – обитый красным плюшем, похожий на окровавленный жертвенник.
Сейчас на нем под музыку Огиньского, которую выбренькивала на рояле рыжеволосая Пивонья, облаченная в алый шелк, лениво извивалась Ружа в обнимку с каким-то садовником. Взгляды, которые она дарила молодому человеку, были бы способны растопить небезызвестный Ледяной дом, и возбуждение, охватившее садовника, было видно всякому: ведь на его теле не было и лоскутка! И Юлия оторопела на пороге, осознав: в отличие от девиц, разодетых в свои цвета, все мужчины были голым-голы, хотя спектакль еще не начинался. Она невольно зажмурилась, но мадам Люцина железным перстом толкнула ее в бок: «Не стой столбом, мужичка!» – и та открыла глаза, изобразила улыбку, помахала рукой – все как ее учили! – молодым людям, которые тотчас окружили ее и принялись осыпать комплиментами ее голубой наряд, ее фигуру, ее волосы. Никто не прикасался к Незабудке, таково было суровое правило Театра: пока дебютантка не выбрала себе садовника, рук не распускать. Молодые люди даже держали их за спиной на всякий случай, однако другие части их тел, бесстыдно восставшие торчком, выдавали восторг перед обнаженными чуть ли не до бедер стройными ножками Незабудки и ее пышными грудями, едва не выпадавшими из корсета: корпус не корпус, но полвзвода декольте Незабудки уже явно соблазнило!
Юлия словно в тумане видела окружавших ее самцов, готовых к немедленному совокуплению. Только трое еще не присоединились к сборищу ее почитателей и сидели у рояля; один поглаживал спину играющей Пивоньи, а двое других были увлечены беседою. И Юлия едва не расхохоталась истерически, услыхав, что эти мужчины, сидящие в гостиной публичного дома, самозабвенно превозносят до небес французскую армию, Французскую революцию, а также гильотину, в которой видели спасение страны, и не только Франции – Польши тоже. Речи Посполитой, свергнувшей гнет России, надлежало непременно обзавестись гильотиной, на которую будут сведены все оставшиеся в Польше русские – и все пленные, захваченные в разразившейся войне.
– Кроме великого князя Константина! – со смехом воскликнул один из беседующих, и голос его показался Юлии знакомым. – У этого кацапа и впрямь великая душа: он без боя отдал Варшаву варшавянам!
– Вопрос – кому? – пробормотал первый. – Никто этого не знает. На престол могут втащить кого угодно.
– Да не все ли равно? Пусть и впрямь Польша станет аристократкой, пусть ее королем станет Чарторыйский, пусть австрийский принц – лишь бы она была независимой от проклятой России!
– Вы что, еще не читали манифест революционного сейма от 20 декабря? Лелевель [33]33
Лидер польской революции, демократ.
[Закрыть]там расшаркался: «Нами не руководит никакая национальная ненависть к русским, представляющим собою, как и мы, великую ветвь славянского племени». Как вам это нравится?! Добрососедство с великой Россией! Это ли не предательство?! Так что, друг мой, словечко «проклятая» становится немодным.
– Поистине, среди русских хороши были только пятеро повешенных в Санкт-Петербурге после событий на Сенатской площади и их сотоварищи, звенящие кандалами в Нерчинске. Будь моя воля, я бы всю Россию заковал в кандалы!
Как ни отвратителен был Юлии предмет их беседы, она невольно прыснула: два молодых человека, явившихся почесать блуд в бордель, беседуют о политике, выплевывают бессильную злобу, словно забыв, куда пришли, зачем пришли, словно забыв, что оба вовсе голые! Голые esprits forts [34]34
Вольнодумцы ( фр.).
[Закрыть]!
– Господа, господа! – похлопала в ладоши мадам Люцина, и Пивонья прекратила терзать рояль. – Нынче в нашем милом театре премьера. Представляю вам очередную дебютантку. Ее имя…
Она помедлила и этого мгновения как раз достало, чтобы двое беседующих прервались, обернулись к девушке в голубом, взглянули на ее со вниманием – и один из них изумленно воскликнул:
– Юлия!
И ей тоже хватило этого мгновения – чтобы увидеть его лицо, и узнать, и понять, что теперь она окончательно погибла, ибо это был… Адам.
Адам!
Золотоволосый красавец, словно изваянный из мрамора, стройный, изящный… а ноги-то у него какие тощие и кривые, словно от другого тела отрезаны! Вот странно – Юлия не замечала этого прежде, когда он был одет. И почему-то сплошь поросшие густым черным волосом до самых чресел!
Откуда он здесь?! Как он здесь?! Зачем?!
«Да за тем же, зачем и прочие, – холодно усмехнулась Юлия. – И, верно, он здесь завсегдатай – ведь на премьеры зовутся только «друзья дома»!»
И память тут же подсуетилась: вытащила из-под спуда тщательно запрятанное, старательно забытое зрелище совместного похабства, творимого на алом плюшевом жертвеннике. Это ведь Адам был тогда среди прочих! Это его видела Юлия перед тем, как лишилась чувств! Он и его бесстыдство были причиною ее болезни, он, Аполлон с ногами сатира! Верно, и душа его такова – похотлива, блудлива.
Она-то мучилась угрызениями совести, изнемогала от стыда, ощущала себя предательницей, потому что введена была в роковое заблуждение тьмой, и ночью, и своей любовью к нему! А он, расточая ей нежнейшие признания, через час бежал сюда и валялся с распутной Ружей, ленивой Пивоньей, глупышкой Фьелэк – да и со всеми с ними враз. С него станется! Ах, потаскун, пакостник, блудодей, кощунник! Да как он смел глумиться над любовью! Вот сейчас Юлия скажет ему! Все скажет, что думает! Ведь, если порассуждать, она здесь очутилась из-за него. Он сейчас узнает, что совершил!
Юлия уже набрала в грудь воздуху, оттачивая словцо поострее, уже хищно блеснули ее глаза, она уже приоткрыла рот, готовясь обрушить на Адама град упреков и оскорблений, – да так и замерла, словно подавилась своими же словами, ибо внезапная мысль, пронзившая ее, была ядовитее змеиного укуса: а что будет, если Адам в ответ назовет фамилию ее отца? На свой позор она уже закрыла глаза, но позора этой отважной, честной фамилии вынести не сможет! Господи, не допусти!..
– Юлия, Боже правый! – повторил между тем Адам, и недоверчивое изумление на его лице сменилось кривой усмешкою.
– Ты здесь?! Так значит, Сокольский ошибался, говоря, что ты, что ты дочь… – У него перехватило горло, и как ни была напряжена, потрясена Юлия, она не смогла не заметить, что рука Люцины вдруг ощутимо задрожала, и мадам испуганно воскликнула:
– Проше пана, здесь нет имен! Здесь только цветы и садовники! Нашу дебютантку зовут…
– Юлия! – бормотал Адам, обратив на слова мадам Люцины не более внимания, чем на мушиное жужжание. – Так значит, ты лгала мне все это время?! Лгала с утонченным бесстыдством?! Ты просто шлюха, а не племянница горничной у Аргамаковых, или за кого ты там себя выдавала, и уж тем паче не та, за кого принял тебя Сокольский?! А он-то клялся, что невзначай обесчестил тебя, что должен отыскать, что ты теперь от него никуда не денешься! Поделом ему! Хорошенькое его ожидает разочарование, когда он узнает, что ищет шлюху, а вовсе не дочь русского…
– Проше пана Кохайлика! – истерически взвизгнула Люцина, и Юлия не вдруг сообразила, что Кохайликом в цветочном Театре кличут Адама, и не только за его фамилию Коханьский, но, верно, и за неутомимость в любодействе. – Проше пана Кохайлика! Мы не называем никаких имен! Сей новый на нашей сцене цветочек зовется Незабудкою, и сейчас ей надлежит избрать себе садовника, чтобы удалиться с ним в покои, а потом узнать его по запаху в темноте среди прочих. Итак, Незабудка, приглядись, выбери: будет ли у тебя садовник – блондин, садовник – брюнет, рыжий, шатен, русый? Ты должна быть внимательна!
Мадам Люцина, не останавливаясь, тараторила остальные правила игры, встречаемые смехом и восторженными криками гостей. Они оставляли других девиц и выстраивались перед Юлией, поигрывая чреслами и выставляя напоказ знаки своих мужских достоинств, словно это был редкостный товар, который предстояло ей как следует оглядеть и ощупать, прежде чем оценить – и сделать свой выбор.
Мадам Люцина подтолкнула Юлию, но та стояла будто к полу приклеенная, не сводя глаз с тонкого, красивого лица Адама, на которое медленно восходила лукавая улыбка, а глаза зажигались похотливым огнем.
– О, так ты должна выбрать себе садовника?! – промурлыкал он. – Сделай милость, окажи мне эту честь, пусть у тебя будет садовник-блондин. Выбери меня, и клянусь, Незабудочка, ты этого никогда не забудешь!
В нем просыпалась чувственность, и весомое доказательство сего неудержимо восставало из густой черной шерсти, покрывавшей его бедра.
«Меня сейчас вырвет! – с ужасом подумала Юлия. – Прямо сейчас! Я больше не могу!»
Она отшатнулась от Адама и наткнулась на стоявшего рядом мужчину – того, с кем он беседовал о гильотине. Она его и не разглядела толком, да и теперь было все равно, только бы оказаться подальше от этого Кохайлика, внушавшего ей даже не отвращение – какой-то темный ужас, поэтому она схватила за руку этого незнакомца и напористо повлекла за собой прочь из залы, сопровождаемая улюлюканьем, хохотом и непристойными пожеланиями оставшихся ни с чем гостей.
– Садовник-брюнет! – оповестила всех Ружа. – У Незабудки садовник-брюнет!
Краем глаза Юлия успела увидеть, что Адам ринулся следом, однако мадам Люцина проворно заступила ему путь.
– Так у нас не принято, пан Кохайлик, – сказала она тихо, но твердо. Ни на миг не замешкавшись, Адам попытался оттолкнуть мадам, но та вцепилась в проемы двери и стояла непоколебимо, как скала.
– Так у нас не принято, – повторила Люцина, и в голосе ее зазвенел металл. – Или вы хотите, чтобы пан Аскеназа закрыл для вас кредит в нашем Театре?
«Ох, да он даже блудит в долг, этот загонов шляхтич!» – с презрением подумала Юлия, а что было в парадной зале потом, узнать не удалось: перед нею оказалась дверь ее опочивальни, куда она и вбежала, волоча за собой своего избранника.
Захлопнула дверь, повернулась, бурно дыша, взглянула, наконец, на того, с кем ей предстояло сейчас разделить ложе… Да так и села на кровать, ибо ноги подкосились.
Поистине нынешний вечер выдался неистощимым на неожиданные встречи! «Садовник-брюнет» тоже оказался знакомым Юлии. Это был Валевский.
* * *
– Пан Ал… пан… – заикаясь проговорила Юлия, и он ответил почти так же, как там, на станции, где она увидела его впервые:
– Зовите меня лучше пан Флориан. Это имя не хуже прочих! И весьма соответствует обстановке [35]35
Флориан – цветочный ( ит.).
[Закрыть]!
При этом он хихикнул, и Юлия, приглядевшись, поняла, что ее «садовник» изрядно пьян. Его даже пошатывало, взор блуждал, а рассеянное выражение лица доказывало, что он видит происходящее вполглаза и слышит вполуха.
«Может, он сейчас свалится и уснет, и все обойдется?» – с надеждой подумала Юлия, однако расчеты ее тут же и рухнули: пан Флориан с некоторым усилием вынудил оба глаза не разбегаться в разные стороны, а вперил их в грудь Юлии и, пробормотав:
– Что-то на тебе больно много лепестков, Незабудка! – принялся срывать с нее одежду столь сноровисто, что оторопевшая Юлия ощутила себя луковкой в руках опытного повара: уже через мгновение шелуха платья была с нее сорвана, остались только голубые чулочки с подвязками. Они-то и произвели на пана Флориана наиболее возбуждающее воздействие: застонав, он сильным толчком опрокинул Юлию на кровать, подхватил под колени и вторгся меж них.
«Ну, хотя бы удовольствие я наконец-то получу!» – изо всех сил стараясь быть циничной, подумала Юлия и зажмурилась, но память-предательница вдруг нарисовала перед ней брови вразлет, чеканный профиль, темно-серые глаза и твердые губы Зигмунта Сокольского, и сладостная истома против воли наполнила лоно влагой ожидания…
Не тут-то было. Пан Флориан, стоя на коленях, пытался протолкаться в жаркое женское естество, помогая себе руками, причиняя боль Юлии, однако сколь ни тщился, все время выпадал из нее.
– Черт! – с ненавистью сказал он наконец и опрокинулся на спину рядом с Юлией, поняв бесплодность своих попыток, – такого со мной еще не бывало!
Она подавила вздох не то облегчения, не то разочарования и с усилием отогнала воспоминания о ночи на почтовой станции.
Кажется, дело складывается не так плохо. Сейчас пан Флориан уснет – и все останется шито-крыто.
Однако он не засыпал, а просто лежал рядом с Юлией молча, изредка трогая ее тонкое колено и тихонько посапывая, а она с трудом удерживалась, чтобы не захихикать от щекотки и боялась только одного: что он потребует «взлелеять свой росток». С некоторыми приемами сего «цветоводства» мадам Люцина в теории ознакомила Незабудку, но применять их на практике у ней нимало не было охоты. Но вдруг пан Флориан тяжело задышал и привскочил над Юлией.
– Ох, скорее, скорее! – с беспокойством прошептал он, выкатывая свои черные глаза и раскидывая ей ноги пошире. – Мой маленький капрал готов к штурму! Скорее открой ворота крепости, не то он опять опустит свой таран!
Юлия не смогла сдержать смеха, но тут же воспоминание о теле Зигмунта, слившемся с ее телом, вновь лишило ее сил. Она с готовностью приняла в себя мужскую плоть, однако… однако, лишь коснувшись ее, пан Флориан задрожал, заерзал, тихонько завыл – и стремительно изверг в Юлию свою похоть и свою слабость.
Через мгновение он скатился с нее, буркнув что-то, а может, довольно рыгнув, повернулся к ней спиной – и уснул так внезапно, будто умер, – и только громкое сопенье выдавало, что он вполне жив.
* * *
Юлия лежала на спине, все еще согнув колени, совершенно ошеломленная открывшейся ей истиной: оказывается, не все мужчины доставляют женщине наслаждение! Не могут? Не хотят? Не умеют? Значит, не все мужчины одинаковы в постели, не все такие, как Зигмунт, который старался не только для своего блага, но и для своей незримой любовницы. Может быть, он вообще единственный…
От этой мысли новая волна ненависти к Сокольскому захлестнула Юлию. Да как он смел осведомить Адама о случившемся?! Как он смел говорить о Юлии так, словно она – его вещь, его крепостная девка?! Как он смел неотвязно присутствовать в ее мыслях, вплоть до того, что даже сейчас ей чудится его насмешливый, пристальный взгляд?!
Она сердито повернула голову в ту сторону, откуда, как ей чудилось, исходил этот прилипчивый взгляд, – и чуть не вскрикнула, увидев Шимона Аскеназу, стоявшего в дверях и глазевшего на обнаженные тела Юлии и пана Флориана. При этом он отчаянно гримасничал, делал какие-то безумные жесты, и Юлия не тотчас поняла, что пан Шимон всего лишь просит ее выйти с ним из комнаты. Что, уже пора снова идти к гостям? Но почему в глазах Аскеназы такой ужас, будто перед ним лежат два дракона?
Немало всем этим озадаченная, Юлия поднялась и, прижав к груди охапку своих шелковых одежек, вышла в коридор, желая сейчас только одного: поскорее помыться.
– Слушайте, барышня! – пробормотал Аскеназа трясущимися губами. – Не стойте так, как будто у вас совсем отнялись ноги!
Юлия даже вздрогнула, до того эти слова напомнили ей жуткую суету в доме старой Богуславы. Она даже оглянулась невольно на кровать – но пан Флориан вполне жив, тихо, ровно сопит… Тут пан Шимон, потеряв терпение, схватил ее за руку и потащил по коридору, беспрерывно бормоча:
– Нужно бежать, бежать!..
– Дайте хоть одеться! – прошептала Юлия, вырывая руку. – Что за спешка, не пойму?!
Ей тоже стало страшно. Наверное, поляки напали-таки на след убийцы горбуна, а значит, есть угроза и для Аскеназы. Однако даже если сейчас вокруг их Театра стоит полк жандармов с кавалерией и артиллерией в придачу, Юлия никуда не пойдет, прежде чем не примет ванну и не оденется по-людски. Она так и сказала Аскеназе, и тот мученически возвел к небу глаза:
– Ты, барышня, жалкий шекель, а он взыщет с меня за тебя, как за меру золота! – простонал он.
Юлия подняла брови. Еще совсем недавно, насколько она помнила, в эту фразу пан Шимон вкладывал совсем другой смысл! И кто взыщет? Тот самый загадочный патрон? Но почему?!
Ах, нет, это потом! Они уже стояли у входа в комнатку Юлии, и все показалось не таким страшным, когда она обнаружила там два кувшина с горячей водой. Не в силах ждать прислугу, Юлия развернула ширму и принялась плескаться в тазу. Она вышла завернутая в пеньюар, чистая и почти счастливая, – да так и ахнула, увидев Аскеназу, который сидел на плюшевом пуфе и плакал горькими слезами, тихонько всхлипывая и стеная:
– Пропал, пропал бедный еврей!
Юлии стало и смешно, и жалко его. Подошла, наклонилась участливо:
– Да в чем дело-то, пан Шимон, голубчик? Что случилось? Могу ли я помочь?
– Где была моя бедная голова?! – вскричал Аскеназа и ощупал названную часть себя, словно не веря, что она по-прежнему сидит на его толстой короткой шее, а не бродит по улицам как неприкаянная. – Где был мой бедный разум? Мой папа говорил мне: «Шимон, сынок! Ты должен не только слушать ушами, но и смотреть глазами! Только тогда ты услышишь то, что хотел тебе сказать вельможный пан, а не просто слова, которые он сказал!» Вот-вот… А я забыл. Забыл! – Он ткнул себя перстом в грудь. – Что говорил мне вельможный пан? Он говорил: «Аскеназа, ты плут, но ты не посмеешь мне отказать! Иди на улицу Подвале, в дом, что рядом с костелом Ченстоховской Божьей Матери. В этом доме живет горбатый служка. У него прячется женщина. Служка – плохой человек. Возьми эту женщину от него и дай ей кров и пищу. Помоги ей!»
Так сказал мой патрон. И что сделал плут Аскеназа? Он пошел на улицу Подвале в дом рядом с костелом. Он увидел… Панна сама знает, что я увидел! Я сказал панне: надо бежать! И мы побежали. Я привел панну в свой Театр, дал ей кров и пищу и решил помочь заработать несколько денег. Так, мелочь! Не для того, чтобы отдать старому Шимону, нет! Борони Боже! Я подумал: чем плохо, когда молодая панна встречается с молодыми панами и имеет потом злотый-другой на булавки? Я думал, мой патрон будет говорить: «Ты плут, Аскеназа, но я тобой доволен!» И что же случается? Ко мне прибегает бедная Люцина – и ее лицо от страха имеет вид, как будто кто-то сидел на нем! – и говорит, будто мой патрон ищет панну Юлию! Будто она принадлежит ему!
