Текст книги "Карта любви"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

24
МОЗЕЛЬСКОЕ БЛАГОРОДНОЕ ВИНО

Первое, что сделала Юлия, обосновавшись в Клешеве, это уволила кухарку – пригожую молодичку, исполняющую и обязанности горничной. Антоша на приказ барыни вытаращил глаза: «А барину Ката была по нраву!», но Юлия не удостоила его ответом и не стала уточнять, что он имеет в виду. Наверное, такая румяная, пышная бабенка, чем-то схожая с приснопамятной Аннусей, и впрямь пришлась по нраву Зигмунту! Потому и была уволена. Впрочем, может быть, речь шла только о том, что Ката прекрасно стряпает. Но Юлия не хотела разбираться, хотя создала себе множество неудобств: непросто было найти замену в этом польском местечке, взбудораженном войной и неизбежным поражением мятежников! Она испытывала странное, мстительное удовольствие, поступив хоть в этом вопреки Зигмунту, но, покушавши два дня Антошиной стряпни, велела все же приискать новую кухарку: мало, что сердце от ревности и тоски дочерна выгорело, так еще и есть подгорелое да сырое?!

Стряпка, пришедшая внаем, сперва даже напугала Юлию своим безобразием: пожилая девушка, высокая, худощавая, нескладная, угрюмая, она носила черный платок, закрывающий пол-лица, но все же не скрывавший замусоленной повязки на глазу: еще в детстве, по ее словам, пьяный отец ударил в глаз так, что он вытек. Впрочем, это Юлии поведал Антоша, а перед ней Баська (так звали новую кухарку) стояла столб столбом, ежели столбы умеют так сильно потуплять голову, мять в руках край платка и мычать нечто невразумительное. Однако щи да кашу сварила она отменно, и Антоша, призванный Юлией для совета, согласился, что это хорошо, Баська вполне достойна сменить Кату. При этом вид у него был какой-то нерешительный, а бормотанье: «Что скажет барин?» – то и дело доносилось до Юлии. Вспомнив, с каким испугом Антоша глядел на Баську, Юлия решила, что денщик боится прогневить Зигмунта, когда тот обнаружит в доме этакое страшилище. Ему, бедолаге, было невдомек, что именно внешность оказалась самым сильным доводом в пользу новой кухарки! Достаточно того, что Юлия принуждена делить своего мужа с другой законной женой, чтобы еще терпеть в поле его внимания других женщин.

Вообще говоря, больше всего ее теперь интересовало, который из двух браков Зигмунта наиболее правомочен. Оба венчания были тайными, однако ежели Ванда первенствовала по времени, то Юлия и вправду знала истинное имя своего супруга. Понятное дело, для католиков истинной женой Зигмунта была бы признана Ванда, ну а православные, наверное, приняли бы сторону Юлии. Ах, ежели бы еще она не знала так хорошо своей предшественницы: ее ума, обаяния, силы и страсти! Ежели б не ревновала так безумно – в то же время скрытно тоскуя по Ванде! Иногда ей отчетливо слышался ее голос в коридорах, на кухне – Юлия бежала туда, понимая, что это морок, – а там или Баська болтала с молочницей или поломойкой, а чаще вовсе никого не оказывалось. Да и откуда здесь взяться Ванде! Добралась, верно, до своего Кракова и знать не знает, что ее супруг, грозный, красивый и опасный, как ловчий сокол, женился на другой. А вот любопытно: согласился бы отец Юлии на все затеи Белыша так же безоговорочно, когда бы проведал о его первом, тайном браке? А главное, об убийстве тетки? Уж, наверное, нет. А впрочем, кто знает этих мужчин с их непостижимой солидарностью! Юлия теперь ни в чем не была убеждена. А прежде всего – в себе.

Она всегда любила сказки больше игрушек. Игрушки своей безусловной покорностью раздражали ее, а в сказках было то, что Юлию более всего поражало: невероятность совпадений. Потом она именно этим наслаждалась в любимых романах. В них все происходило как бы случайно: случайно кавалер де Грие увидел Манон. Случайно Навзикая нашла Одиссея. Случайно Ромео оказался на балу в доме Капулетти, где увидел Джульетту, а Себастьян случайно забрел во дворец Оливии. Судьба изначально давала каждому свободу выбора: оглянуться или нет, пойти в том направлении или в этом, ну а потом вмешивался, подобно злокозненному Яго, укравшему платок Дездемоны, тот самый случай – и остальные совпадения начинали нанизываться сами собой. Но когда, от какого мгновения пошла нанизываться незримая, неразрывная цепь ее судьбы? Когда она отправилась в «Вейску каву»? Когда Адам с ее помощью решил улизнуть из Варшавы в ночь мятежа? Или когда Зигмунт не отправился к своей нареченной выяснять отношения, а уснул, сморенный усталостью и ожиданием непорочной Аннуси? Или все началось гораздо раньше, еще в Париже, когда молодые сослуживцы Аргамаков и Белыш не то в шутку, не то всерьез помолвили своих малых детей? Ну, если так рассуждать, то можно добраться и до прабабки Елизаветы и ее отчаянных приключений!

Словом, чем более она размышляла, нервничала, негодовала на судьбу, на себя и на Зигмунта (прежде всего на него!), тем более возвращалось к ней прежнее смирение, давшее было изрядную трещину, когда она узнала своего жениха. Неотвратимость их с Зигмунтом брака была явной изначально, а то, что он свершился столь сверхъестественно, было всего лишь неизбежным и вполне соответствующим звеном в той цепи невероятных совпадений, коими и определялись все их отношения. Ах, как по-новому теперь вспоминала Юлия ту встречу на почтовой станции, и изумление Зигмунта, и свой трепет, и слова гадалки-вещуньи!.. Словно бы сама судьба на миг приняла ее облик и, в насмешку над жертвой, приоткрыла свои грядущие козни! Но как тогда гадание окончилось венчанием, так и теперь – жизнь Юлии после сего знаменательного события словно бы затопталась в нерешительности на некоем перепутье, и будущее было сокрыто от нее завесой темной – как никогда раньше темной!

А стоит ли вообще пытаться приподнимать ее и мучиться тем, что было прежде, до нее? До их несчастной любви и венчания – каким бы оно ни оказалось? Если бы ее отец и мать задались целью копаться в прошлом друг друга – о, они с ужасными оскорблениями разбежались бы в разные стороны, а это для обоих было бы смерти подобно. «Прошлое ненаказуемо!» – не раз говорил отец, и эта спасительная мудрость сейчас осенила и успокоила Юлию. Тем более – что там у Зигмунта? Распутство, убийство, тайный брак с Вандой? Но все это уравновешено распутством Юлии, и убийством Яцека, и бегством с Адамом – человеком, который оказался настолько для нее безразличен, что она и слезы над его трупом не уронила. Так что, говоря по совести, не ей судить Зигмунта, ведь он был прав: до сих пор она не может простить ему этой последней роковой обмолвки: «Аннуся! Милая моя Аннуся!», до сих пор кровь кипит от ревности, а сердце волнуется завистью. Но что ж, бывает. Терпи. Такая судьба. Пора перестать терзаться прошлым – лучше подумать о будущем: о совместной жизни после войны, когда им придется залатывать множество прорех и восстанавливать нарушенное… дай Бог, чтобы все оказалось восстановимо!

Вот уже и сейчас – верно, крепко обижен был ею Зигмунт, если ни разу ни единого письма не прислал. Хотя Антоша каким-то образом всегда знал, где он и что с ним. Знал, например, что супруг Юлии со своими отрядами лихо в сражениях отличался, и где ни встречался с неприятелем, везде его колотил, тем более – в победоносном деле под Остроленкою, и был удостоен особенной признательности командующего. Заодно Юлия узнала, что граф Дибич-Забалканский вполне восстановил этой победою свою подорванную прежними нерешительными действиями репутацию и теперь, после некоторой рекогносцировки и отдыха в Пултуске и Клешеве, намеревался продолжать боевые действия по всему фронту, оттесняя мятежников к западным границам.

Юлии неловко было выспрашивать денщика – приходилось довольствоваться тем, что он сам расскажет, и чуткий Антоша, верно, сам стыдился, что вести столь скупы. А потому он с особенным, счастливым выражением лица как-то раз примчался к Юлии и сообщил, что от барина получена посылка.

– А письмо? – не сдержавшись, спросила Юлия.

Антоша покачал головой, жалобно глядя на барыню, и эта жалость все понимающего слуги сразила ее. Она-то может сколько угодно лелеять в своей душе готовность к смирению и примирению, но что же молчит Зигмунт? Зачем он женился, в конце концов, – чтобы всегда пребывать во взаимной неприязни?! Но тут же Юлия себя одернула: чего задираться? Прислал же гостинец… Но, раскрыв корзину, она была изумлена странностью сего гостинца. Там оказалось платье – необыкновенной красоты и прелести муаровое платье с атласными ленточками и бантами, сшитое словно бы на Юлию. Во всяком случае, так ей показалось на глазок, ибо эту красоту надевать на себя решительно не хотелось: платье оказалось черным, а если и был цвет, который ей решительно, просто-таки яростно не шел, так это черный. Она его и не носила никогда – разве что по случаю чьего-нибудь траура, из приличия. По счастью, в их семье пока не было повода к ношению черного, ибо даже Елизавета с Алексеем завещали траура по себе не надевать. Но это ладно! В конце концов, к платью можно было пришить какой-нибудь беленький воротничок, чем-то оживить его – ведь это было и взаправду красивое, нарядное, даже роскошное платье, не то что простенький наряд Юлии, сшитый местной портнихою из чудом раздобытого синего тарлатана! В таком платье можно было ощутить себя настоящей дамой… Но оно не было новым – оно было с чужого плеча, да настолько явно… Где его взял Зигмунт? Купил у кого-то? Нашел в брошенном доме? И то, и другое вызвало у Юлии дрожь отвращения. Лучше бы он прислал ей денег: тогда она что-нибудь придумала бы, ведь в Пултуске были лавки, можно бы что-то отыскать. Но прислать ей чужие обноски, словно она всего лишь побродяжка, которой за ее тело можно заплатить красивой тряпкой и стаканом вина… Вернее, бочонком вина, потому что второй частью посылки был изрядный бочонок. Доставивший корзину посыльный (Юлия его не видела, а Антоша со слов кухарки передал, что приезжал какой-то жмудин [67]67
  Так поляки пренебрежительно называли литовцев.


[Закрыть]) уверял, что это – очень хорошее вино, мозельское, и барин прислал его для увеселения барыни.

Весь опыт пития вин, настоек, наливок и прочего алкоголя у Юлии сводился к застолью у Жалекачского, после коего у нее разламывалась голова, и к употреблению зулы – о последствиях сего она старалась не вспоминать. Конечно, Зигмунт не мог этого знать и, наверное, искренне желал доставить жене удовольствие посылкою. Но Юлия не могла заставить себя притронуться к этим подаркам. Бочонок она отдала возрадовавшемуся Антоше, а платье как было с обидою брошено на кровать, так там и валялось, источая сладковатый аромат чужих духов.

Все дело было, конечно, в этом запахе: душноватом, чуть-чуть как бы потном… соблазнительном и отталкивающем враз. Юлия сидела, сидела у стола под свечкою, десятый раз перечитывая чудом оказавшийся здесь растрепанный «Русский вестник» за 1812 год – свою единственную радость, но сосредоточиться так и не могла: право, такое ощущение, будто на ее кровати по-хозяйски развалилась какая-то наглая особа – еще одна, вторгшаяся в их с Зигмунтом отношения. В конце концов Юлия рассердилась на себя: да ведь в том-то все и дело, что она ревнует Зигмунта к этому платью… или платье – к Зигмунту? Ну не платье, разумеется, а ту, которая носила его прежде! Может быть, она сняла его и сказала: «Ты говорил, твоя жена, бедняжка, живет в какой-то дыре? Ну так отправь ей это платье – ведь у меня их десятки! А вот это я никогда не любила. Я носила его в знак траура по мужу, но теперь у меня есть ты – и мой траур кончился». Да, она вполне могла так сказать, стоя при этом перед Зигмунтом в корсете или даже без него, в одной батистовой рубашке и панталонах с разрезом в шагу, которые даже не нужно снимать, когда невтерпеж отдаться любовнику… Но лучше снять и предстать перед Зигмунтом обнаженной, с готовностью изогнувшейся, раздвинувшей бедра, источающей запах желания…

Юлия сердито вскочила, обнаружив, что соски ее натянули платье на груди, а лоно наполнено влагою ожидания. Она тосковала по Зигмунту, она хотела его до изнеможения! Ну что за чепуха, что за нелепица! Единожды слюбиться с мужчиною – и потерять от него голову, предаться ему душою и телом, жить вечной страстью к нему! Это родовое проклятие, Юлия знала. Так было и с Елизаветой, и с Марией, и с ее матерью – они годами ждали новой встречи с возлюбленным; с первого мгновения отдав себя во власть любви, терпеливо ждали осуществления своей мечты.

Почему-то при воспоминании о своих предшественницах Юлии сделалось легче. Она была одной крови с ними, и они не смотрели осуждающе, обратившись с годами из легкомысленных девушек в невинных старушек, а улыбались ободряюще: «Жди! Надейся! Сражайся за него и с ним! Одолей его! Он – твой!» И, улыбнувшись в ответ на их незримые улыбки, Юлия выглянула за дверь и кликнула Антошу – убрать платье. Ей до него и дотронуться-то было противно!

* * *

Никто не отозвался на ее зов, и это удивило Юлию: предполагалось, что Антоша сейчас услаждается на кухне мозельским и угощает Баську. Или пошел к своим приятелям – разделить с ними удовольствие? Но где же тогда кухарка?

Юлия выглянула из комнаты, прошла по коридору.

В кухне потрескивала свеча. Антоша сидел у стола, подпершись кулаком, и словно бы грезил наяву: глаза были открыты, но дозваться его оказалось невозможно. Юлия долго трясла его за плечо, но добилась только того, что Антоша рухнул головою на стол и закрыл глаза: верно, теперь и впрямь уснув.

Бочонок стоял на столе, источая кислый запах. Вот и верь после этого романам, уверявшим, что мозельское – благороднейшее из вин! Бражка, прокисшая бражка! Право же, вишневая наливочка пахнет куда лучше.

Махнув на Антошу рукой, Юлия взяла свечу и пошла к себе, но за поворотом коридора столкнулась с Баськой, которая испугалась, словно увидела призрака: даже пробормотала сквозь зубы «Lanetur» [68]68
  Начальное слово молитвы «Да прославится Бог, да расточатся враги его…» ( лат.).


[Закрыть].

Юлия обрадовалась: единоборство с платьем все же удастся свалить на другого! Она велела Баське идти следом, но кухарка уже увидела спящего за столом Антошу и проговорила, по своему обыкновению, неразборчиво – словно бы перекатывая во рту камушки:

– Что-й то с ним, пани?

– Вина сверх меры выпил, – передернула плечом Юлия. – Он тебя не угостил?

– Да я тут… отлучалась по нужде, – застенчиво сообщила Баська.

– Очень кстати, – сухо сказала Юлия. – Ну, пускай он спит, пошли, поможешь мне.

Она открыла дверь к себе и, указывая отрывистым жестом на кровать, брезгливо молвила:

– Убери его! – И тут же увидела, что кровать пуста. На ней ничего не было, никакого платья.

– Чего изволите? – тупо спросила Баська.

– Где же?.. – столь же тупо проговорила Юлия и осеклась, потому что Баська пронзительно вскрикнула, повернувшись к окну. И Юлия испустила такой же вопль, увидев свое платье как бы стоящим на фоне блекло-светящегося окна… но в то же мгновение она разглядела, что его держит в руках, как бы прикрываясь им, какой-то человек.

– Ты что… – Недоуменно начала Юлия, но Баська оказалась проворнее: она с визгом кинулась на неизвестного, выставив руки вперед. Человек отпрянул, однако Баська успела толкнуть его так сильно, что он вывалился вверх тормашками наружу.

Юлия и моргнуть не успела, а Баська уже захлопнула створки окна и повернулась:

– Двери! Двери заприте!

Юлия послушно кинулась к двери, но, сколько ни тянула ее к себе, никак не могла закрыть, словно что-то мешало. Она сердито поглядела вниз да так и ахнула, рассмотрев в полутьме огромную, обутую в сапог ножищу, просунутую между дверью и косяком.

– Антоша… – шепнула в робкой надежде, тотчас поняв, что напрасно: большое бородатое лицо смотрело на нее сверху, поблескивая зубами в победной ухмылке.

Юлия оцепенела. Самое ужасное было в том, что она смогла сообразить: тот, выпавший за окно, не поспел бы прибежать так быстро – значит, незваных гостей двое. Грабители? Дай Бог, если так!

– Матка Боска! – воскликнула рядом Баська, подбежавшая на подмогу барыне, и так налегла на дверь, что разбойник с воплем выдернул ногу, и женщинам удалось прихлопнуть дверь и даже защелкнуть щеколду.

– У меня есть пистолет! – радостно вспомнила Юлия и метнулась было к сундуку, где держала всегда заряженное оружие, но тут же тяжелый топот за дверью подсказал ей, что сие ненадобно: разбойник испугался одной угрозы и бросился наутек.

Юлия поглядела на свою храбрую соратницу. Баська стояла, в ужасе воздев руки, и что-то бормотала, мешая русские и польские слова.

– Ну спасибо тебе от всей души, – ласково сказала Юлия. – Экая ты проворная да сильная! Я было намеревалась спросить у этого, – она кивнула на окошко, – что он делает в моей комнате, а ты вмиг все поняла – и р-раз! – Она нервически хохотнула. – Уж и не знаю, как благодарить тебя. Жаль, украли платье – я б его тебе отдала. Но ничего: вот пришлет муж денег – отдарю за храбрость твою.

– Прешпрашем, пани, – застенчиво и еще более косноязычно, чем всегда, промолвила Баська, оправляя платок. – Не надобны мне злотые. Может, словечко доброе обо мне когда-нибудь молвите – его и довольно.

* * *

Юлии было до смерти страшно выходить из комнаты, однако одолевало беспокойство об Антоше: не пристукнул ли его, спящего да беспомощного, озлобленный неудачей грабитель?

Держа наготове пистолет, они с Баськой с величайшими предосторожностями отомкнули дверь и, крадучись, вышли в темный коридор. Свеча Юлии погасла еще в сражении, но в кухне тлели угли в печке, и в их мерцании Юлия с ужасом увидела, что Антоша лежит под лавкою недвижим.

Кинулась к нему, затормошила, ощупала – нет, он был вполне жив и даже не ранен, но то ли погружен в глубокий обморок, то ли в беспробудный сон.

– Да его хоть ножом режь – не добудишься. Сколько же это он выпил?! – с почти суеверным ужасом прошептала Баська. – Не меньше пяти гарнцев!

– Да нет, едва ли, – презрительно усмехнулась Юлия. – Бочонок-то всего таков, а когда первый раз подходила, он почти полон был.

Она задумчиво свела брови: а и впрямь – вино тогда плескалось почти у краев. Неужели Антоша свалился с одной кружки? Как ни мало понимала Юлия в винах, она все же знала: мозельское – не самогон, влет не бьет. Если только это и впрямь мозельское. Вспомнился кислый бражный запах…

– Баська, а ну-ка понюхай, что в бочонке, – приказала Юлия. – Как тебе покажется эта гадость?

Баська неуклюже обернулась, шаря вокруг единственным глазом, и переспросила:

– Чего изволите?

– Да бочонок же! – нетерпеливо повторила Юлия. – С вином! Где он?

Баська испуганно замотала головой:

– Я не брала, вот как Бог свят!

– Да я и не думала на тебя, – с досадой отмахнулась Юлия. – Когда мы с тобой пошли ко мне, он вот здесь стоял! – Она стукнула кулаком по столу. – А, понятно! Его, верно, грабитель утащил. Ну… ну и на здоровье! Дай Бог ему поскорее хлебнуть сего зелья! – Она злорадно засмеялась, но тут же удивленно уставилась на Баську, которая вдруг начала креститься, да так размашисто и торопливо, словно отгоняла не чертей, а мух:

– Ты чего?

– Ой, пани, ясная пани! – дребезжаще прошептала Баська, кособоча голову, чтобы взглянуть на Юлию зрячим глазом. – Ой, пани! А кабы вы… кабы вы…

– Да полно тебе солому жевать! – вспыхнула Юлия. – Если бы да кабы – во рту бы выросли грибы! Говори толком!

Но Баська все крестилась да крестилась, с ужасом выпялив на Юлию глаз, и не проронила более ни слова, предоставив ей самой додумывать, что могло статься, кабы она и впрямь хлебнула сего вина…

25
БАННЫЙ МОРОК

Замолвить доброе слово за Баську Юлии привелось куда раньше, чем она предполагала. На другой день после ночных происшествий, ближе к закату, к ней явился штабс-капитан Добряков. Юлия видела его еще прежде, в Варшаве, но коротко знакомы они не были. Теперь же она знала только, что Добряков – один из адъютантов фельдмаршала Дибича, вчера разместившего свою ставку в Клешеве, как и предсказывал Зигмунт. Добряков принес письмо от князя Никиты (Юлия еле удержалась, чтобы тут же не сломать печать, не впиться взглядом в знакомые, наклонные острые строчки) – в качестве рекомендации, поскольку главным делом его оказалось просить Юлию отпустить свою кухарку в услужение к главнокомандующему.

– Поверите ль, сударыня, – устало признался Добряков, – я с ног сбился, обходя дома и уговаривая женщин пойти в дом фельдмаршала! Его высокопревосходительство чистоплотен, как кошка, а потому с юности не терпит при себе мужской обслуги. Дом, в котором мы стали, запущен донельзя, хоть и весьма удобен своим расположением. Денщики вымыли, вычистили, что могли, но его высокопревосходительство чувствует себя неуютно. Повар у него свой, еще с Балканской кампании, но та рубанина, которую он подает, чрезвычайно тяжела для желудка. Подобно Фридриху Великому, главнокомандующий любит хороший стол, но сейчас ему приходится есть всухомятку, не вовремя. Его высокопревосходительство часто страдает… – Добряков деликатно повел бровями. – Поверьте, графиня, я прошу как о милости…

Он едва ли не моляще вглядывался в лицо Юлии, а ее в тот миг занимало лишь то, что ее впервые назвали по титулу мужа – графинею, а не княжной, как прежде. И отец надписал свое письмо так же: «Графине Белыш-Сокольской…»

– Да! – встряхнулась она. – Так вы говорите, здешние женщины отказываются? Но почему? И разве вы не можете им приказать?

– Ну не под ружьем же их вести? – пожал плечами Добряков. – Воевать с женщинами!.. Они стоят на своем неколебимо, и у меня сложилось впечатление, будто они чего-то боятся. Какой-то могилы или кого-то из могилы.

– Привидения? Вурдалака? Упыря? – расширила глаза Юлия в предвкушении чего-то необычайного.

– Да вы надо мной смеетесь! – надулся, как мальчик, Добряков. – Лучше скажите: кухарка ваша – она какова?

– Готовит отменно, – честно сказала Юлия. – К тому же я ей кое-чем обязана. Только вы ее не захотите, – сочла нужным предупредить она.

– А что такое? – насторожился Добряков.

– Да… – Юлия замялась. – Ну сами увидите.

Позвали Баську, и тут Юлия испытала небольшое потрясение. Конечно, повязка по-прежнему прикрывала глаз; вдобавок, еще одна поддерживала челюсть («Зубы ноют!» – страдальчески промычала Баська), однако платочек, укутывающий ее голову, оказался белоснежным, а пестрядинное чистенькое платьице облегало фигуру, которую под прежними лохмотьями невозможно было и предположить. Словом, вид у Баськи, особенно если не глядеть на лицо, которое, впрочем, она по обычаю держала потупленным, был вполне респектабельным, и Добряков вздохнул с явным облегчением.

– Пойдешь со мной, – сказал он приветливо. – Будешь служить на кухне его высокопревосходительства.

– А барыня… барыня что скажут? – проблеяла Баська еще более косноязычно, чем всегда.

– Делать нечего, – ответила Юлия. – Я тебе заплачу, да и там не оставят внакладе.

– Фельдмаршал щедр с прислугою, – подтвердил Добряков, и Баська в ответ промычала что-то радостное, комкая край передника.

Юлия еще хотела сказать, что очень ей признательна за вчерашнюю храбрость, но при Добрякове говорить об этом почему-то не хотелось, так что она лишь расплатилась с Баською весьма щедро, а затем та в два счета собрала свой сундучок и пошла вслед за Добряковым к просторному дому в полугоре, где остановился главнокомандующий. А Юлия тотчас забыла и о ней, и о Добрякове, и о Дибиче, распечатав кругом исписанный листок – письмо отца.

«Ненаглядная моя дочь! – писал князь Никита. – Спешу тебе сообщить, что известие о нашей встрече и о последующих событиях уже отправлено твоей матушке, и в самом скором времени ты получишь от нее весточку. Мне, разумеется, было бы спокойнее, чтобы ты и сама теперь же отправилась в Любавино. Все-таки война, и беспокойство о тебе терзает меня непрестанно. Множество добрых людей погибло, и враг еще не сокрушен, хотя успехи наши на всех фронтах неоспоримы, и скорое взятие Варшавы неизбежно. Пламенная во всех русских любовь к Отечеству произвести может чудеса. Скажу, повторяя великого Державина: «О Росс, о род великодушный, о твердокаменная грудь!»

Я встретился с твоим супругом и постарался убедить его в том, что тебе лучше уехать в Россию, а не жить на биваках, тем паче, что видитесь вы крайне редко. Александр Иванович обещал подумать и намерен в самое ближайшее время, а точнее, 28 числа сего месяца, ежели не произойдет непредвиденного, наведать тебя, чтобы обсудить ваши намерения…»

Тут Юлия даже лоб наморщила, пытаясь уразуметь, кто такой Александр Иваныч, но потом вспомнила роковые слова: «Венчается раб Божий Александр-Сигизмунд рабе Божией Юлии…» и сердито покачала головой. Для нее он всегда останется только Зигмунтом, и по-прежнему в том имени – свист клинка, извлекаемого из ножен, и ни звука нежности.

«Полагаю, ты и посейчас еще пребываешь в недоумении относительно моей суровости и поспешности в вопросах твоего брака, – читала она далее и от всей души соглашалась с отцом. – Я никогда не доверял бумаге, а потому и сейчас не стану объясняться, но ты, зная мою всегдашнюю к тебе родительскую любовь, должна верить: все, что я совершал, я совершал из любви к тебе, моя дорогая, единственная дочь! Ты отрада моего сердца, счастье твое для меня превыше всех благ мира! Твое и твоей матушки! Жизнь есть нагромождение роковых недоразумений, которые частенько отвращают друг от друга любящие сердца, а посему души, созданные друг для друга, соединяются, увы, так редко! Мы с твоим нареченным женихом сделали все, что было в наших силах, дабы ты миновала горькую юдоль потерянного счастья.

Но пора проститься. Как ни много сказано, истинный смысл свершившегося способна приоткрыть тебе лишь сама жизнь – и время, кое всех усмиряет. Помни, кто отныне твой заступник, и не выходи из его воли! Сие будет лишь ко благу! Да пребудут с тобой мои благословения! Защити Бог Отечество – и тебя! Твой любящий отец князь Никита Аргамаков.

P. S. Не передаю поклонов графу Александру, ибо надеюсь сам свидеться с ним в самое скорое время».

«И в очередной раз дать ему убедить меня, что я действовал исключительно для счастья моей ненаглядной дочери», – сложив письмо, мысленно докончила Юлия.

Да, крепко обратил Зигмунт отца в свою веру! Бог им обоим судья! Сделанного уж не воротишь, но что, интересно, сказал бы рассудительный князь Никита, узнав о поношенном платье, присланном в подарок, о вине, после коего Антоша все еще валяется пластом, полубесчувственный?

И Юлия вновь представила, что случилось бы, когда б она «не вышла из воли» супруга, а приняла его подарки? Она видела, как лежит, облаченная в это злополучное платье, погруженная в крепкий сон, не видя, не зная о злодеях, явившихся ночью… Не чувствуя ничего, вполне покорная надругательству и даже убийству!

Что произошло? Роковая случайность? Одно из тех недоразумений, которые, по словам отца, губят людские жизни? Или чей-то злобный умысел? В случившемся было что-то нарочитое, почти театральное, дешевое! Юлию передернуло, будто по руке таракан пробежал, мелко перебирая лапками.

Она подошла к окну. Запущенный сад с трех сторон окружал дом. Ветки малины, свободно раскинувшиеся в тенистой прохладе сада, уже усыпанные тугой зеленой завязью, врывались в открытые окна.

Сквозь частые деревья сквозила черная покосившаяся банька, дальше стояла изгородь, позади тянулись поля ржи и овса. За ними шел лес. В стороне светился глубокий Нарев. Настала вечерняя заря, и Юлии было слышно, как гонят домой скотину: пастух играл на рожке, хлопал бичом; рыжеватое облачко вилось над тем краем сада, где он соприкасался с улицей: коровы да козы поднимали пыль. Говор, шаги, клохтанье кур, собачий лай долетели до Юлии – и вдруг все затихло, только слышался в воздухе неопределенный шорох, как бы дыхание природы. На небе пылала заря, и Нарев сверкал в заходящем солнце, как золотисто-пурпурный плат.

Юлия стояла недвижимо. Какой мир, какая тишь! Ничто не заботит эту красоту, величаво отходящую ко сну: ни война, ни холера, бродящая из села в село, вспыхивающая то в польской, то в русской армии, ни эти самые «недоразумения»… Юлия все глядела в сгустившуюся тьму, все слушала тишину, и скоро ее, как и уснувшую округу, уже ничего не тревожило… Кроме одной фразы из письма отца: «…и намерен в самое ближайшее время, а точнее, 28 числа сего месяца, наведать тебя…»

28 мая наступало послезавтра. Что ж, получается, что послезавтра приедет Зигмунт?!

* * *

«Ежели не произойдет ничего непредвиденного», – вот что еще было в письме отца. Понятно – ведь Зигмунт в войске и неволен в себе. Однако Юлия гнала от себя эту мысль, когда на другой день с самого утра начала, а на следующий день продолжала мыть, чистить, обметать паутину в своем доме, готовя его к приезду супруга. Отродясь ей не приходилось делать ничего подобного, однако отсутствие сноровки с лихвой возмещалось усердием.

Она и сама не знала, с чего так убивается?! Не для того же, чтобы порадовать Зигмунта, вот еще! Но нестерпимо было для ее гордости, ежели бы он застал ее в пыли и беспорядке, обиженную и униженную! Она должна была встретить его победительницей, хотя какая уж победа в том, чтобы стекла сверкали, пол был выскоблен добела, а кругом стояли в кувшинах полевые цветы, Юлия и сама толком не понимала. Она знала только, что это нужно, нужно!.. И как вставала с рассветом, так и не присаживалась ни разу, потому что от Антоши по-прежнему пользы было мало. Юлия отправила его топить баню – он ушел на подгибающихся ногах и приполз часа через два, чтобы заплетающимся языком сообщить, что баня вовсе обрушилась, и он там лишь «угорел попусту».

Юлия, которая все это время довольствовалась мытьем на кухне, в лоханях, едва не зарыдала от разочарования. Ей так хотелось вволю попариться и промыть волосы до скрипа, до золотого игривого блеска! Так хотелось!.. Она с изумлением призналась себе, что весь этот сабантуй затеяла лишь для того, чтобы создать приличную рамку для своей красоты, которую вернет себе после купанья в травяных душистых отварах! Чтобы предстать перед Зигмунтом прекрасной, неотразимой, душистой, прельстительной!.. Она хотела соблазнить его, наконец-то призналась себе Юлия – и так почему-то расстроилась этому открытию, что не бросила уборку лишь потому, что ничего никогда не делала наполовину. Однако ей надо же было с кем-то расквитаться за свою слабость перед этой несусветной любовью! Под рукой оказался зеленоватый Антоша, по вине которого Юлия теперь не встретит мужа несказанной красавицей, а потому она с наслаждением прогнала денщика с глаз долой, наказав лучше не попадаться барину. Антоша, который до смерти боялся хозяина и знал, что грех – на нем, счел себя не обиженным, а даже счастливым, и убрался Бог весть куда так скоро, как только несли его подгибающиеся ноги. Юлия же с остервенением завершила уборку, а когда взглянула на себя в зеркало, поняла, что лучше утопиться в реке, чем появиться в таком виде перед Зигмунтом.