Текст книги "Карта любви"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)
Она поставила кувшин и в то же мгновение ощутила на своей шее и груди что-то тяжелое, теплое. Изо всех ртов вырвался общий вопль изумления, и, опустив глаза, Юлия тут же снова зажмурилась, ослепленная блеском бриллиантов.
Знаменитое ожерелье Баро! Он… он надел его на шею Юлии?! Но зачем?! Что же это значит?!
Баро сам ответил на этот вопрос. Не говоря ни слова, он пошел к выходу, держа Юлию за руку и чуть ли не волоча ее за собой. Мелькнули злые, мстительные глаза Эльжбеты – и подумалось, как о чем-то бесконечно важном: померещилось ей, или в самом деле Эльжбета подставила ножку Стэфании, бегущей с пустой стеклянницею в руках? Но зачем? Неужто лишь для того, чтобы невозможно было принести зулы, чтобы напоить Юлию этой противной водою?
Какая чепуха!
17
ЗАБАВЫ ГРАФИНИ ЭЛЬЖБЕТЫ
Оказывается, не все цыгане жили в подвале. Во всяком случае, Баро потащил Юлию вверх по лестнице, и у нее возникло смутное ощущение, что она уже шла, вернее, бежала этой лестницей – но не вверх, а вниз. И это, помнилось ей, было куда легче, потому что теперь она очень скоро выбилась из сил и едва поспевала за Баро. Правда, оба молодых цыгана шли следом, подталкивая ее довольно немилосердно, когда она спотыкалась, однако в их прикосновениях не было похоти – и на том спасибо, потому что они не казались Юлии даже привлекательными, не то что возбуждающими. Кстати сказать, как и Баро… Первый порыв восторга, гордости – она избрана из всех! – прошел, и теперь Юлия ощущала только, как неприятно влажна его тяжелая рука, которая слишком крепко стискивает ей пальцы, да как колет бриллиантовое ожерелье голую грудь.
Юлия подумывала было вырваться и вернуться в подвал, однако вдруг поняла, что ей этого совершенно не хочется. Конечно, там было весело, но не век же там сидеть! Она чудно провела день, а вернее, два… ведь ложились спать, и, кажется, даже не единожды… нет, не вспомнить! А теперь ей надо спешить. Куда? И этого не вспомнить. Но уж наверняка не в постель Баро!
Она рванула руку, и Баро от неожиданности выпустил ее.
– Не хочу идти с тобой! – крикнула Юлия. – Устала! – И она плюхнулась на ступеньку, ощутив вдруг сильнейшее головокружение. Лицо Баро, освещенное огоньком свечи, качалось, уплывало… Юлия потянулась схватить его, поставить на место, чтоб не дразнил ее, но руки поймали пустоту, а раздраженный голос Баро послышался совсем с другой стороны:
– Что с ней? Она что, пила вино вместо зулы?
– Нет, воду, – послышался снизу ехидный голос, в котором Юлия узнала голос Эльжбеты, – всего лишь воду!
– Кто посмел… – выдохнул Баро, а потом разразился водопадом каких-то непонятных слов, верно, ругательств, уж больно яростно они звучали, словно били ее по голове. Это был не водопад, а камнепад какой-то, который утих не скоро – когда Баро проговорил:
– Ладно. Кто-нибудь… ты, Чеслав, что ли… Бегите вниз и принесите зулы. Да поскорее!
Один из цыган ринулся было вниз, но на пути стояла Эльжбета:
– Нет нужды. Возьмите девку и несите наверх. У меня есть зула.
Мысли тряслись в голове Юлии в такт беспорядочным прыжкам по ступенькам, однако ей все же удалось поднапрячься и сообразить: зула – это, верно, то питье, к которому она так пристрастилась в подвале. Ох, скорее бы глотнуть его вновь, скорее! Горло будто засыпано песком, и тошнит, тошнит мучительно. И голова болит.
К тому времени, как ее втащили на второй этаж и внесли в комнату, показавшуюся знакомой, Юлия едва сдерживалась, чтобы в голос не застонать, даже не завыть. Так плохо ей не было никогда в жизни: ни в лапах Яцека, ни перед голым страшным Адамом, ни в подземелье Жалекачского. Изумление от этих картин, внезапно возникших перед нею, оттого, что, оказывается, не вся ее жизнь прошла среди этих цыган и научиться потрясать грудями было не самой главной ее целью, на какое-то время отвлекло от боли во всем теле, но тут же боль воротилась – еще более мучительная, и такая дрожь заколотила Юлию, что она не смогла усидеть в кресле: пришлось уложить ее на сиреневое покрывало постели.
– Придержите ее, – велел Баро, и цыгане прижали плечи и ноги Юлии к постели, но туловище ее судорожно выгибалось. – Да где Эльжбета, черт возьми!
– Здесь, – бледная, невзрачная женщина появилась в дверях и стала, кутаясь в черную шаль.
– Где зула? Ты говорила, что у тебя есть зула!
– Нет, – покачала головой Эльжбета. – У меня нет зулы.
Она ловко уклонилась от кулака Баро, летевшего ей в лицо. Впрочем, он не очень-то старался.
– Свое ты еще получишь! – буркнул он с ненавистью. – Много воли взяла, графиня! Забыла, как колени мне облизывала, умоляя остаться здесь?! Но все! Хватит! Терпение мое лопнуло! Больше ни дня! На дворе уже тепло, самое время в путь! Завтра же уходим!
– Только этого я и хочу, Тодор, – тихо сказала Эльжбета, и Юлия краешком сознания догадалась, что это и есть имя цыгана, а Баро – не то прозвище, не то чин. Впрочем, какая ей-то забота?
– Зулы… – с трудом выталкивая из себя звуки, прохрипела она. – Зулы дайте… – И умолкла, потому что горло ее снова свело судорогой.
– Чеслав, Петр! – выкрикнул Тодор. – В подвал, живо, ну!
Цыгане враз метнулись к двери – и замерли в нелепых позах прерванного бега: Эльжбета, прислонясь к притолоке, загораживала путь, и в обеих руках ее было по пистолету.
– Живо, ну! – передразнила она Баро. – Только кто-то из вас схлопочет пулю, а если повезет, то достанется обоим. Пистолеты заряжены.
– Неужто в тебе нет жалости, Эльжбета? – пробормотал цыган. – Девочка погибнет, если…
– Кто-то здесь говорит о жалости? – усмехнулась Эльжбета. – Кажется, ты, Тодор? И в самом деле! Человек, который жизнь мою скрутил и изломал, будто хворостину, кого-то пожалел? Что с тобой, Тодор? На свете еще остались девки, которые за счастье почтут раздвинуть перед тобой ноги, чтоб тебе было, где быстренько почесать твой неувядающий… – Она тихонько хихикнула, Баро дернулся, будто от удара плетью, но не двинулся с места: пистолет в правой руке Эльжбеты стерег каждое его движение, – твой неувядающий, говорю я, стебелек. Нет, стебель! Стебелище! Е… лище! – Она развела руки с пистолетами в стороны, и перед затуманенным взором Юлии возникла она сама, широко разводящая руки, дабы поразить воображение влюбленной пани Жалекачской: «Вот такой… ну вот такой, точно!» А разговор шел о парижском бедуине Ржевусском, вернее, о размерах его мужского достоинства. Дай Бог, чтобы пани Жалекачская спасла своего рыцаря и вволю им насладилась!
Память возвращалась к Юлии семимильными шагами, и это ее только радовало бы, когда б не ужасные судороги, скручивающие тело и все чаще вызывающие приступы удушья.
– Дай ей воды, Чеслав! – махнула пистолетом Эльжбета, и молодой цыган со всех ног бросился выполнять ее приказание.
Юлия пила огромными глотками, и жесткая сухость уходила из горла, все мышцы как бы расправлялись. Правда, теперь стало холодно, и она, не спрашивая, заползла под перины, поджала колени к подбородку, еще постукивая зубами, но все реже, все тише.
– Что ты делаешь! – пробормотал Баро. – Она же не перенесет…
– Никуда не денется! – дернула ртом Эльжбета. – Потом ее будет рвать двое суток, но полчаса полежит спокойно и даст нам, наконец, поговорить. С глазу на глаз, как я давно хотела.
– С глазу на глаз? – оживился Баро. – А девчонка? А мои сыновья?
– Рано радуешься! – бросила Эльжбета. – Твоих ублюдков я отпущу, но ты рано радуешься! Я так и вижу твои глупые, подлые мыслишки: мол, Чеслав и Петр уйдут, вернутся с оружием и зулой, убьют меня, а ты тут же вскочишь верхом на новую кобылку и будешь ее погонять, пока не надоест?
Дрожь Юлии унялась, она смогла открыть глаза и увидела на лице Баро такое злобно-обескураженное выражение, что стало ясно: догадка Эльжбеты верна. А графиня – Юлия вспомнила, кто была Эльжбета: хозяйка этого дома и графиня Чарторыйская! – продолжала с тем же выражением холодного презрения: – Пораскинь мозгами, что будет, если русские придут и найдут графиню убитой, а дом разграбленным – твои девки не постесняются, я уверена! С пустыми руками ни одна не будет! Вряд ли они поверят, что это поляки убили патриотку, шляхтянку, дальнюю родственницу самого Адама Чарторыйского. Да и среди русских таких дураков нет! И подумай, далеко ли ты оторвешься от русского эскадрона, который идет на рысях, – ты со своими телегами?!
– О чем ты, Эльжбета? – поднял брови Баро. – Русские будут озабочены твоей смертью? Да они награду дадут тому, кто тебя прикончит: ведь это в твоем имении вырезали русский отряд!
Эльжбета так и передернулась:
– Против моей воли, ты знаешь. Против моей воли. Я принесла свои извинения русскому полковнику, поклялась на Евангелии, что этой кровью мои руки не обагрены, что это трагическая случайность войны.
– И он поверил, да? Это же надо! Поверил лживой женщине! А ведь с виду такой умный, голова седая, вояка прожженный… как бишь его фамилия, я что-то запамятовал… Аргамаков?
Юлия даже подскочила на постели. Ее отец был здесь?! Был, не зная, что его дочь в это время пляшет с цыганами в подвале? Ах, как жестока, жестока судьба! Почему отец не осмотрел это подлое место от крыши до подвала – тогда он нашел бы, нашел дочь! Слезы хлынули из глаз, но следующие слова Баро высушили их мгновенно.
– Я так и вижу твои глупые и подлые мыслишки, – передразнил он графиню, и ее лицо сжалось в кулачок от ненависти. – Мол, я предъявлю эту девчонку русским – и меня не тронут! Что ж ты не показала ее отцу, когда он спускался в подвал, когда он говорил со Стэфкой и со мной, когда мы клялись самыми страшными клятвами, что ты укрыла нас, несчастных, сирых цыган, от жестоких поляков, внезапно налетевших на Бэз и уничтоживших русский отряд?
– Да ты еще глупее, чем я думала! – уничтожающим тоном проговорила Эльжбета, и черты ее лица вернулись на место, вновь приобретя привычное выражение холодного презрения ко всему на свете. – Вообрази-ка, что сделал бы с тобой Аргамаков, узнав свою дочь в полусумасшедшей девке с крашеными волосами и услышав ее россказни, которыми она всем уши в подвале прожужжала: про статую молодого красавца, которая оживает ночью и предается безумной страсти с первой попавшейся женщиной? А потом бы он поглядел на эту статую, – Эльжбета резко отдернула штору, – узнал бы в ней тебя на двадцать лет моложе, поглядел бы вот на эту штучку, – она ткнула пальцем в бесстыдно торчащий фаллос, – сложил бы два и два… и получил бы не пять, как ты надеялся своим куцым умишком, а именно четыре! Тогда твоя голова и минуты не удержалась бы на плечах. А теперь…
Она умолкла, задумчиво глядя в стену, и молчала так долго, что Баро не выдержал:
– Да что теперь-то?!
Юлия взглянула в его лицо – и была поражена. Куда девался самоуверенный, разнузданный барон? Этот немолодой, испуганный цыган с полуседой растрепанной бородою, набрякшими подглазьями, багровыми щеками, неужто он – тот самый Баро, который входил в подвал, полный на все готовых молоденьких красавиц, с видом султана, идущего в свой покорный гарем? Не иначе все они тоже были одурманены зулою, да и Эльжбета, если и вправду это она изваяна с ним рядом во второй нише?! Но, наверное, это было давным-давно…
– Это было давным-давно, – словно эхо, отозвалась Эльжбета, и в глазах ее, устремленных на Баро, вспыхнула жалость. – И я любила тебя, так любила… Я вышла за тебя замуж тайно, я бросила бы все и ушла бы с тобой в лес, в степь, я жила бы с тобой в кибитке – и ежеминутно благодарила бы Бога за это счастье! Но ты не велел! Ты знал: случись такое – и я потеряю наследство покойного мужа, и старый граф, отец его, который еще жив, лучше завещает деньги монастырю, но только не графине-цыганке. Ты ничего не хотел терять! Ты хотел ездить со мною в Италию и жить там годами, изображая из себя польского магната, но так же ты хотел иногда возвращаться в табор, чувствовать себя вольным цыганом. Я принесла табору столько денег, что ты стал Баро – вожаком. Теперь вся власть была твоя, все женщины твои, весь мир твой. А зимою ты возвращался вместе со своими девками в Бэз, и я лизала тебе колени – так, кажется, ты это назвал? – вдруг сорвалась на истерический визг Эльжбета. – Я лизала тебе колени, умоляла о любви, о ласке, будто собачонка! Я, графиня Чарторыйская, твоя жена, вся вина которой была в том, что она не смогла родить тебе сыновей!
– Да, Петра и Чеслава родила мне Стэфания, – с отзвуком прежней спеси в голосе произнес Баро, и Юлия вновь мысленно ахнула: «Стэфания? Стэфка, эта толстая цыганка, мать его детей, приводила к нему девок в постель? Ну и нравы, скажу я вам?!»
Страшный грохот прервал ее мысли, она едва не свалилась с кровати. Баро замер, воздев руки…
Это был выстрел. Из дула пистолета сочился дымок. Облачко дыма реяло вокруг статуи голого Баро… вернее, того, что от нее осталось. А осталось совсем мало: голова, плечи, торс разлетелись вдребезги. Меж полусогнутых ног вызывающе торчало кожаное орудие удовольствия, и это было так смешно, что Юлия зашлась в истерических повизгиваниях, ну а Эльжбета хохотала во весь голос.
Баро же чуть не плакал. Поднимал с полу меленькие осколки своей былой, юной красоты и бормотал:
– Будь ты проклята, Эльжбета! Будь ты проклята!
На мгновение Юлии показалось, что второй пистолет графиня сейчас разрядит не в статую, а уже в оригинал, но та лишь коротко, сухо рассмеялась:
– Я и это прощу тебе, Тодор. И это… Как и все остальное. Да, я хочу проститься с тобою навеки – но с живым. Моя душа должна очиститься от тебя: от жизни твоей, от смерти… И если ты погибнешь, то сам, уже без меня. Один! Я же сделаю все, чтобы ты ушел отсюда в полной безопасности, и твоим драгоценным пропуском будет эта девчонка. Ты отвезешь ее к отцу: его имя станет охранной грамотой при встрече с любым русским отрядом. Ну а от поляков тебя защитит мое имя.
Лицо Баро прояснилось, хотя в глазах еще осталось недоверие:
– Можно ли верить тебе, Эльжбета, после того, что ты наговорила мне сегодня?
– Можно ли верить мне?! После того, что я делала для тебя двадцать лет и еще готова сделать?! – ответила вопросом на вопрос Эльжбета и махнула пистолетом: – Убирайся! Ну! Завтра к вечеру вы уберетесь отсюда – все до одного, весь табор!
Баро скрипнул зубами и шагнул вперед, к ней, но, верно, опомнился – резко повернулся через плечо и вышел, шарахнув дверью о косяк.
Эльжбета какое-то время неподвижно смотрела ему вслед, потом всхлипнула – и плечи ее задрожали…
Впрочем, приступ слабости длился недолго. Утерев слезы неловко вывернутой рукой, в которой по-прежнему был пистолет, она обернулась к кровати и уставилась на Юлию своими блекло-сиреневыми глазами. Черные волосы ее жидкими прядями прилипли к вспотевшему лбу, но щеки были по-прежнему бесцветно-бледными, зеленоватая кожа еще туже обтянула костлявое лицо. Да можно ли вообразить, чтобы она, эта бледная поганка, эта землисто-сиреневая лягушка, оказалась той самой страстной вакханкою, которая самозабвенно любострастничала с молодым и прекрасным Тодором?
Эльжбета поймала недоверчивый взгляд Юлии, украдкой брошенный на вторую нишу, и глаза ее потемнели от ярости.
– Будь моя воля… – прошипела она и поперхнулась, захлебнувшись слюною, будто ядом, – будь моя воля, ты, рыжая кацапка, стала бы игрушкою для этих неутомимых жеребцов, Петра и Чеслава, и они мяли бы тебе матку с вечера до утра и с утра до вечера, пока их члены не покрылись бы мозолями, как ступни столетних стариков!
Юлия с трудом подавила невольный смешок: Эльжбета была не страшна, а поистине смешна в своей лютости! Вот только бы она не размахивала так оружием…
Голова у Юлии снова закружилась, во рту сделалось кисло. Похоже, отпущенные ей полчаса покоя истекли, снова начинались муки.
Заметив, как она побледнела, Эльжбета усмехнулась:
– Что, опять забирает? Ничего, это еще только присказка. Сказка будет впереди!
Она дернула сиреневую ленточку звонка, лежащую на сиреневой подушке. Вбежали две покоевы, верно, ждавшие за дверью и загодя предупрежденные: они несли ведра, тазы, лохани, кувшин… Составив свою ношу к кровати, одна из них боязливо приняла у госпожи пистолеты, а вторая в ужасе перекрестилась, глядя на останки гипсового Баро.
Эльжбета сноровисто кинула на постель истрепанную ряднину, воздвигла на нее пустую лохань и подсунула к губам Юлии кувшин:
– Пей! Ну?
А ту опять скрутило: смертельно нужна была зула! Она отпрянула от кувшина, перина сползла, обнажив ее плечи, грудь, и бриллианты снова засверкали во всей своей красе.
Эльжбета с такой ненавистью заскрипела зубами, что Юлия на мгновение вынырнула из своего страдания и взглянула с любопытством на ее рот: не превратились ли зубы Эльжбеты в такую же белую пыль, которая усеивала пол после выстрела в статую? А Эльжбета в это время сдернула с ее шеи ожерелье, да так резко, что Юлия со стоном схватилась за волосы, часть которых графиня немилосердно выдрала. А потом Эльжбета швырнула бриллианты прочь – и, тренируйся она на меткость в игре в серп хоть месяц, ей не удалось бы угодить точнее: ожерелье зацепилось за фаллос, торчащий из раскоряченных ног разбитой статуи, и повисло на нем, раскачиваясь и осыпая всю комнату игривыми, разноцветными искрами.
И это было последнее, что увидела Юлия в минуту своего просветления.
* * *
Потом, позднее, она часто думала, что ни один любящий и добрый человек не смог бы избавить ее от отравления зулой: у него просто не хватило бы сил. Здесь нужна была холодная и расчетливая ненависть графини Эльжбеты ко всем русским вообще и к Юлии – особенно: ведь она была последним увлечением Баро-Тодора! Излечивая ее и обеспечивая своему тайному супругу спасение, Эльжбета убивала и другого зайца: тешила свою израненную ревностью душу зрелищем ее мучений. Но без мучений Юлию нельзя было спасти! Эльжбета говорила, что все продлится один, ну, два дня, однако Юлии чудилось, что это тянется год или два, и все они свелись к морям и океанам насильно выпитой и тотчас извергнутой воды. Кувшины, лохани, тазы, ведра проходили перед ее воспаленным взором неисчислимой чередой, но это было еще не самое страшное: ко всему можно притерпеться, и, в конце концов, некая часть сознания Юлии подсказывала, что эти страдания лишь во благо ей (очень маленькая часть – и очень большие страдания!), а вот когда Эльжбета начала проверять, очистился ли уже организм Юлии… Делалось это просто: покоева принесла только что сваренного цыпленка, а Эльжбета сунула его к носу Юлии. И запах горячей курятины, липкий, чуть сладковатый, скрутил ее тело в таком приступе тошноты, что она отпала от очередной лохани, крепко зажмурясь: боялась открыть глаза и увидеть свои вывалившиеся внутренности. И ее опять заставили пить воду.
Через час (а может, месяц), опыт повторили – Юлию вывернуло снова. И снова настал черед бесконечных кувшинов с водой. Однако на четвертый или пятый раз только слабая спазма прошлась по ее измученному желудку, и тогда Эльжбета первый раз за эти нескончаемые часы вместо «Пей!» сказала: «Наконец-то!»
Юлия разомкнула вспухшие веки и поглядела в лицо графини. Темные круги лежали под слезящимися, красными глазами, кожа покрылась болотной бледностью, губы были сизые, как у утопленницы. Видно было, что Эльжбета чуть жива от усталости, однако, едва шевеля губами, она снова и снова вынуждала Юлию нюхать распроклятых, дымящихся курят (должно быть, загубили ради нее целый птичник!), пока та не перестала обморочно задыхаться, не вдохнула горячий запах с удовольствием и не простонала, едва шевеля губами:
– Мне хочется есть…
Эльжбета поднесла к губам изящное распятие, висевшее на ее тощей шее:
– Матка Боска, Иезус Кристус… De, Deum, gloriam… [61]61
Тебя, Бога, славим ( лат.) – начальные слова католического гимна.
[Закрыть]– И, внезапно склонившись к Юлии, коснулась ледяными пальцами ее столь же ледяного лба: – Ты… молодец! Ты хорошо выдержала! Лучше, чем я в свое время!
– Ты-ы? – выдохнула Юлия, с трудом понимая, о чем говорит графиня. – Ты… тоже была?..
– А откуда же, ты думаешь, я знаю, как от этого избавиться? – горестно усмехнулась Эльжбета, ободряюще сжала бессильные пальцы Юлии – и поднялась, в мгновение ока превратившись в ту же высокомерную, презрительную, ненавидящую графиню, какой была всегда.
– Позаботьтесь о ней! – приказала холодно и, предоставив Юлию хлопотам покоев, ушла, покачиваясь из стороны в сторону, словно былинка на ветру, – но былинка, которая исполнена уверенности, будто она своим покачиванием вызывает ураган.
18
ЗАГОВОР
Можно было ожидать, что наутро Юлия пальцем не сможет пошевельнуть, однако такой ясности в голове мог бы позавидовать какой-нибудь мыслитель перед решением неразрешимой задачи, полководец накануне сражения… Юлия и чувствовала себя чем-то средним – а точнее, лазутчиком в стане врага, потому что, едва проснувшись, она знала, чего хочет и что необходимо сделать как можно скорее: уйти отсюда. Скрыться, исчезнуть!
Ей вовсе не улыбалась мысль провести еще Бог знает сколько дней в таборе Тодора. Достаточно и тех трех, а то и четырех (она потеряла им счет!), которые слились в ее памяти в один шумный, пестрый, хохочущий, пахнущий тиной комок. Это до чего же надо дойти, чтобы не узнать родного отца, когда он оказался в подвале! Разве что она в это время спала, накрепко одурманенная зулой… А отец, значит, все-таки получил известие от Васеньки Пустобоярова! Царство ему небесное! Тот, верно, отправил все-таки нарочного в ставку, не ожидая утра… Да зря. Но ничего. Во всяком случае, отец знает, что Юлия жива, где-то скитается по Польше, и теперь всякий русский солдат, которого она встретит, будет ей проводником и защитником, ибо наверняка имеет приказ искать княжну Юлию Аргамакову и оказывать ей помощь.
По складу своей непоседливой натуры Юлия совершенно не способна была долго предаваться печальным переживаниям. Ей надо было всегда знать, что она будет – или хотя бы что нужно – делать в следующую минуту! И делать это! Самое главное было раздобыть сейчас одежду. Ни за какие блага мира она больше не наденет цыганские лохмотья, уж лучше убежит, закутавшись в шелковое покрывало, босиком по снегу. А впрочем, надобно посмотреть в шкафу. Вдруг здесь что-то есть…
Юлия спрыгнула с постели, завернулась в простыню и ринулась к шкафу, стараясь не смотреть на скромно задернутые шторками сиреневые ниши, однако взгляд случайно упал в окно – и ее словно по глазам ударило: вся округа была затянута нежным зеленоватым сиянием.
Что за чертовщина?! Фейерверк? Однажды Юлии приходилось видеть такое, когда в небо взлетали многоцветные огни, раскрашивая лица гуляющих и весь парк Лазенки множеством оттенков. Да нет, какой фейерверк белым днем? Солнце в небе…
Юлия подкралась к окну – и была вынуждена схватиться за подоконник, чтобы не рухнуть от изумления.
С чистого, по-весеннему промытого, голубого неба сияло утреннее солнце, заливая бледно-зеленую, чуть проклюнувшуюся листву огромного парка. И вдали, на горизонте, темно зеленел лес, нежно – луговина. Жаворонок бился в вышине и заливался так звонко, что и воздух, и оконные стекла, чудилось, дрожат от его трелей.
Юлия тряхнула головой, беспомощно огляделась, вновь обратила расширенные глаза к окну.
Что, ради всего святого, случилось с природою?! Какие могли произойти в ней блаженные катаклизмы, чтобы за три, ну, четыре дня растопить весь снег (Юлия помнила окровавленный сугроб под этим окном!), высушить землю, прогреть ее и укрыть зеленым покрывалом?! Это уж прямо-таки какое-то библейское чудо! Или у нее позеленело в глазах? Или…
Вот именно.
Сердце замерло от внезапной догадки – страшной, как выстрел в спину.
Три, ну, четыре дня назад, говоришь ты, здесь лежал снег?! И все время, проведенное в подвале, у тебя смешалось в голове?! Да, этот клубочек размером побольше, чем в три-четыре дня! А если в месяц, никак не меньше? Чудес не бывает – на дворе апрель!
Юлия отвернулась от окна, зажмурилась до боли, потом поглядела в стену, на которой бежали-сплетались серебристые причудливые узоры на сиреневом фоне, потом резко повернулась – и уставилась в окно с последней надеждою.
Нет, напрасно.
Солнце, голубое небо, чистая зелень – весна-красна во всем своем великолепии.
– Ну что ж! – вслух произнесла она, пытаясь хоть в звуках своего голоса обрести что-то привычное, неизменчивое в этом преобразившемся мире, – по крайней мере, и впрямь можно уйти босиком!
– Ножки не боишься наколоть? – послышался рядом голос. Он был негромким, но Юлия так и подскочила, а потом, не глядя, ринулась в раскрытые объятия Ванды, чувствуя такое облегчение, что даже слезы хлынули из глаз. Слава Богу, она не одна на свете. Слава Богу, Ванда вернулась!
Через несколько минут, после множества поцелуев, всхлипываний и бессвязных причитаний, Юлия взглянула, наконец, на подругу, и увидела, что глаза той влажны и печальны, а лицо осунулось, щеки ввалились.
– Что с тобой? Ты была больна?
Ванда кивнула:
– Да. Тем же, чем и ты.
Юлия взглянула непонимающе, потом ахнула:
– Тебя тоже поили зулой, держали в подвале?!
– На первый вопрос – да, на второй – нет, – улыбнулась, вернее, попыталась улыбнуться Ванда. – Впрочем, и на первый – тоже не совсем да. Я сразу выпила ее слишком много – и чуть не умерла. Не описать, что со мной было – довольно, что жива. Тогда они оставили меня в покое – все, кроме Тодора. Меня держали взаперти, а он приходил каждую ночь – иногда и днем.
– Мне кажется, я видела тебя в подвале, – задумчиво свела брови Юлия, вдруг вспомнив синие глаза, глядевшие на нее со странным выражением.
– Видела?! – так и ахнула Ванда. – Я украдкой искала тебя… И мне один раз показалось, что даже узнала, но я была тогда еще одурманена, а у тебя почему-то были черные волосы…
Юлия кивнула:
– Да. Были. И вот так же отец, наверное, глядел на меня – и не узнал, а я ничего не соображала.
– Ты… знаешь? – прошептала Ванда, и слезы так и хлынули из ее глаз. – Ох, ты меня, наверное, проклинаешь, ненавидишь, это ведь я тебя заманила сюда, в эту ловушку!
Юлия только плечами пожала, и Ванда моляще прижала руки к груди:
– Пожалуйста, поверь! Я хотела как лучше, когда повела тебя в подвал. Думала спрятать надежнее. Я не могла и вообразить, что Эльжбета предаст и меня тоже. Пожалуйста, поверь мне, пожалуйста!
– Да я верю, верю! – Юлия тихонько погладила ее по мокрой от слез щеке. – Мы обе попались.
– Мы обе попались – мы обе и выберемся отсюда! – воскликнула Ванда. – Не то Эльжбета сгноит тебя в этом подвале, навеки сделает забавой Тодора!..
И осеклась. Что-то мелькнуло в ее глазах… какая-то тайная мысль… И Ванда быстро проговорила:
– Нет. Я знаю: она вылечила тебя от зулы. Почему? Она хочет отпустить тебя, так? Говори скорее!
Юлия с удивлением взглянула на свою руку, в которую впились пальцы Ванды.
– Отпустить? Ничего себе! Она хочет, чтобы Тодор ушел вместе со всем табором, а меня даст ему как охранную грамоту от русских, якобы цыгане везут меня к отцу.
Губы Ванды насмешливо дрогнули:
– И ты в это веришь?!
– Настолько, что сейчас, перед твоим приходом, обдумывала, как бы удрать отсюда, не дожидаясь, пока за мной придут. Но вот беда – глянула в окно…
Ванда все мгновенно поняла:
– Да, сейчас начало апреля. Уже весна. Они украли у нас больше месяца жизни.
Больше месяца! Юлия снова почувствовала себя такой несчастной и беспомощной, что колени подогнулись, и она бессильно опустилась на кровать.
– Ну ладно, меня они держали в подвале, – проговорила глухо. – Но ты-то почему не бежала? Почему не ушла, почему не сообщила кому-нибудь из русских о том, что здесь творится?
– Из русских? – повторила Ванда медленно. – Я, полька, должна была донести на поляков – русским?!
– При чем тут поляки? Я говорю о цыганах! – удивилась Юлия.
– Но ведь это задело бы интересы моей родственницы! – запальчиво возразила Ванда. – Эльжбета – моя кузина, и…
– А я – твоя подруга, – устало проговорила Юлия. – Впрочем, это неважно. Я тебя не упрекаю, вовсе нет…
– А потом, меня же все время держали под замком! – словно спохватившись, воскликнула Ванда. – Я была заперта.
– Да? А как же ты вышла сейчас? – недоверчиво проговорила Юлия.
Что-то произошло. Что-то прозвучало меж ними… Недосказанное, вернее, вовсе не сказанное. Что-то прозвенело в воздухе, словно пролетевшая мимо стрела, словно дальний клич, предупреждающий об опасности. «Я совсем забыла, – подумала Юлия, – что мы с Вандой, по сути дела, враги. Русские воюют с поляками, поляки воюют с русскими. Она такой же враг мне, как любой польский солдат, как графиня, как… Зигмунт».
Боль при упоминании этого имени уже стала привычной. Надо только прижать руку покрепче к сердцу – не бейся, глупое! не страдай! – и все минуется.
– Я… вот, погляди! – Ванда протянула ей связку ключей. – Покоева убирала у меня в комнате – я и стащила у нее ключи. Она даже под кровать залезла, пытаясь их найти… тут я выскочила, заперла ее и скорее сюда.
– Но она уже там кричит, зовет на помощь! Вот-вот к ней сбегутся люди!
– Пусть кричит! – беззаботно махнула ключами Ванда. – Моя комната в самом дальнем крыле, там никого не бывает. И, вдобавок, они привыкли, что оттуда все время доносятся крики.
– Почему? – испугалась Юлия.
– Ну, я просила выпустить меня, – пояснила Ванда. И добавила неохотно: – А потом приходил Тодор с Чеславом и Петром… Им нравилось, когда женщина кричит. Они меня заставляли. Это их еще больше возбуждало!
Юлия пристальнее взглянула в похудевшее, заострившееся лицо. Да, Ванде многое пришлось испытать. Но все-таки ей такое, в общем-то…
Ванда подняла на нее глаза – и как бы поймала на лету незаконченную мысль.
– Ты хочешь сказать, что мне, примадонне Цветочного театра, не привыкать пропускать через себя и по десятку мужчин за ночь, не то что этих троих? – проговорила она тихо и отчужденно. – Ты хочешь сказать…
– Я так и думала, что ты здесь.
Голос Эльжбеты раздался словно ниоткуда, из стены… Нет, вот она: стоит, неразличимая в своем сиреневом платье, со своей сиреневой бледностью, на фоне сиреневых портьер.
– Скажи, Христа ради, зачем ты заперла в своей комнате бедную старую Зосю? Она все горло сорвала, кричавши!
Сделав шаг вперед, Эльжбета взяла у остолбеневшей Ванды ключи.
– И любопытно бы знать, что ты тут еще наплела этой молоденькой дурочке, что она на меня волком смотрит? А ведь я спасла ее от зулы, я собиралась отпустить ее на свободу…
– На свободу? – взвилась Ванда, не дав Юлии даже понять, о чем это говорит Эльжбета. – Свободу таскаться с Тодором? Ты прекрасно знаешь, что ни он, ни Петр с Чеславом ее не отпустят, пока вволю не натешатся. А тогда… На кого она будет похожа? Это, знаешь ли, для тех, кто покрепче.
– Для таких, как я… и ты, надо полагать, – не без ехидства уточнила Эльжбета. – Но не о чем беспокоиться. У Тодора достаточно ума, чтобы понять…
