Текст книги "Японская любовь с оттенком криминала (СИ)"

Автор книги: Елена Анохина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 29

Жизнь входила в привычное русло с упрямой, почти насильственной настойчивостью. Ольга превратила свои дни в бесконечный марафон, где не было места паузам, не было места мыслям. Проснуться под ненавистный трель будильника. Быстрый, почти механический душ. Чашка кофе, выпитая стоя у окна, пока взгляд скользит по безликим фасадам соседних домов. Автобус, где она утыкалась в телефон, читая служебные меморандумы еще до приезда в офис.

Работа стала ее кельей, ее убежищем. Она набрала себе столько проектов, что даже педантичный Дима осторожно кашлянул, намекая на перегруз. Она проигнорировала. Она зарывалась в цифры, в отчеты, в бесконечные совещания с такой яростью, будто от этого зависела не прибыль компании, а ее собственная жизнь. Возможно, так оно и было.

Она говорила клиентам, коллегам, подчиненным. Улыбалась ровно настолько, насколько этого требовали приличия. Отвечала на вопросы Димы односложно, уходя от подробностей своего отсутствия общими фразами. Он смотрел на нее с беспокойством, в котором читалось что-то большее, чем просто забота начальника, но она делала вид, что не замечает. Ее мир сузился до экрана монитора, стопок бумаг и гудящей в висках усталости.

К вечеру она валилась с ног. Возвращалась домой, почти не чувствуя ног, падала на кровать в одежде и проваливалась в тяжелый, бездонный сон. И это пугало ее больше всего. Снов не было. Совсем. Не было кошмаров с Олегом, не было тревожных вспышек перестрелок, не было… его. Только черная, безвоздушная пустота, как будто ее мозг, доведенный до предела, отключался полностью, отказываясь даже воспроизводить воспоминания.

Утром она просыпалась с ощущением, что не отдыхала ни минуты, и с тупой, необъяснимой тревогой. Эта тишина внутри была неестественной. Зловещей. Как затишье перед бурей, которую она сама же и ждала, сама не сознавая этого.

Юбилей фирмы – десять лет – подкрался незаметно. Отдел кадров с утра суетился, украшая офис шариками и плакатами. Вечером был банкет в дорогом ресторане в центре. Ольга отнекивалась, ссылаясь на усталость, но Дима был непреклонен.

– Оль, это важно. Для коллектива. Все ждут. Ты же не хочешь, чтобы опять поползли сплетни? – он смотрел на нее умоляюще, и в его глазах читался неподдельный страх – страх снова ее потерять, даже на один вечер.

Ресторан был шумным, нарядным, душным. Блеск хрусталя, гул голосов, навязчивая фоновая музыка. Ольга сидела за общим столом, прячась за высокой вазой с цветами, и механически ковыряла салат вилкой. Она пила воду с лимоном, отказываясь от шампанского – алкоголь размотал бы тот тугой клубок самоконтроля, что она так тщательно сматывала каждый день.

Дима, раскрасневшийся и уже изрядно выпивший, постоянно оказывался рядом. То подливал ей воды, то пытался вовлечь в разговор с коллегами, то предлагал танец. Его забота была удушающей. Каждое его прикосновение к ее руке или плечу заставляло ее внутренне сжиматься.

– Оль, ты выглядишь уставшей. Может, тебе стоит взять еще отпуск? Поехать куда-нибудь? – он наклонился к ней, и от него пахло дорогим коньяком и жалостью.

«Поехать куда-нибудь». Фраза отозвалась в памяти едкой болью. Вспышка: бесконечная дорога, темный лес, страх, сжимающий горло.

– Со мной все в порядке, Дима. Просто шумно, – она отодвинулась, и ее взгляд упал на его руку, лежащую на ее стуле. Рука была ухоженной, с идеально подстриженными ногтями. Совсем не такая, как…

Она резко встала.

– Прошу прощения, мне нужен воздух.

Она вышла на летнюю террасу, оперлась о прохладные перила и закурила. Бросила курить года три назад, но сегодня с утра купила пачку «по старой памяти». Дым, горький и знакомый, обжег легкие, заставив закружиться голову. Она зажмурилась.

В голове, вопреки всем усилиям, всплыло другое лицо. Не доброе, не заботливое. Искаженное яростью, с глазами, полными чего-то темного, животного. Руки с шершавыми мозолями, которые касались ее не как хрустальной вазы, а как… как своего. Своего врага. Свою добычу. Свою женщину.

Она с силой тряхнула головой, стараясь прогнать навязчивый образ. Нет. Это было безумие. Промывка мозгов, стокгольмский синдром, что угодно. Она ненавидела его. Ненавидела всей душой. Но вся ее ярость, все оставшиеся душевные силы уходили сейчас не на него, а на призрак Олега. Мертвого, сгнившего где-то в лесной яме Олега. Она мысленно плевала на его могилу. Вспоминала его трусливые глаза в последние секунды, его жалкие оправдания, и не чувствовала ничего, кроме ледяного, острого как бритва презрения. Ни капли жалости. Только злорадное удовлетворение от того, что его больше нет. Он получил по заслугам.

Вернувшись за стол, она стала еще холоднее и недоступнее. Дима, получив очередной отказ на танец, наконец отстал, его лицо вытянулось от обиды и непонятности. Ольгу это лишь раздражало. Он был ребенком, играющим во взрослые чувства, в то время как она побывала в аду и вернулась, обугленная и пустая.

Банкет тянулся мучительно долго. Когда наконец прозвучали последние тосты и стали разъезжаться, Ольга, не прощаясь, выскользнула из ресторана.

Ночь была прохладной и свежей после недавнего дождя. Тротуары блестели под фонарями, отражая огни города, как черное зеркало. Воздух пах мокрым асфальтом, листвой и далеким озером. Она вдыхала его полной грудью, впервые за долгие дни чувствуя, что может дышать свободно.

Она решила идти пешком. Дом был в сорока минутах неспешным шагом. Она шла, погруженная в свои мысли, в этот странный вихрь из ненависти к Олегу, раздражения на Диму и тех предательских, обжигающих вспышек памяти, что были связаны с Ярославом.

Ее район был тихим, спальным. Дворы утопали в зелени, машины стояли плотно вдоль обочин. Подходя к своему дому, она автоматически потянулась за ключами в сумочке. И замерла.

Возле ее подъезда, впритык к пешеходной дорожке, стоял автомобиль. Большой, мощный, черный внедорожник. Toyota Land Cruiser. Новенький, с темными тонированными стеклами, брутальный и молчаливо-угрожающий. Один в один как тот, что она купила во Владивостоке.

К горлу подкатил ком. Сердце забилось с такой силой, что зазвенело в ушах. Она оглянулась по сторонам. Во дворе было безлюдно, только в одном окне горел свет. Это могла быть случайность, просто чья-то машина, таких в городе тысячи…

И тогда ее взгляд упал на капот.

На темном, идеально чистом лаке лежал букет. Огромный, роскошный, из десятков белоснежных лилий. Тяжелые, восковые бутоны, некоторые уже распустились, обнажая рыжую, пыльную пыльцу. Они лежали там, как парадный венок, как нечто одновременно прекрасное и зловещее. Похоронные цветы.

Ноги сами понесли ее к машине. Она чувствовала, как холодеют пальцы, как по спине бегут мурашки. Она знала. Знала еще до того, как увидела маленький, изысканный конверт, прислоненный к стебелькам.

Дрожащей рукой она взяла его. Внутри, на плотном кремовом картоне, было выведено всего несколько слов. Почерк был уверенным, размашистым, с резкими углами – таким же, каким он ставил подпись на документах в своем кабинете.

«С юбилеем фирмы. Я.»

Ничего больше. Ни угроз, ни просьб, ни намеков. Только факт. Я знаю. Я помню. Я здесь.

Волна горячей тоски, гнева и чего-то еще, чего она боялась назвать, накатила на нее, сдавив горло. Из глаз брызнули предательские слезы. Она смахнула их тыльной стороной ладони, злая на саму себя.

Он не звонил. Не писал. Не появлялся. Он прислал ей ее же собственное прошлое, упакованное в железо и сталь и увенчанное цветами, пахнущими смертью и невинностью одновременно. Это было идеально. Идеально жестоко.

Она стояла, сжимая в пальцах злосчастную записку, глядя на свои слезы, растекшиеся по изящным буквам, и вдруг ее охватило дикое, иррациональное желание ответить. Сказать ему что-то. Выплеснуть всю ту боль, что копилась все эти недели.

Она лихорадочно порылась в сумочке, найдя на дне старую гелевую ручку. Развернула записку и на чистой обратной стороне, давя на бумагу так, что она едва не рвалась, вывела:

«Если ты решил меня добить – у тебя это получается!»

Она не подписалась. Он и так поймет. Она сунула записку обратно в конверт и швырнула его на капот, прямо на белоснежные, совершенные лилии. Цветы вздрогнули, и облачко рыжей пыльцы осело на глянцевый черный лак.

Она резко развернулась и почти побежала к подъезду, не оглядываясь, чувствуя спиной неподвижную, слепую мощь внедорожника.

В квартире она, не включая света, метнулась к окну, наглухо задернула все шторы, отсекая себя от внешнего мира. Затем рухнула на диван в гостиной, обхватив голову руками. Тишина квартиры, еще недавно такая спасительная, теперь давила, стала зловещей. Каждая клеточка тела была напряжена, кожа горела, а в ушах стоял гул.

Она ждала звонка в домофон. Стука в дверь. Шагов на лестнице. Но снаружи было тихо.

Она пыталась заставить себя думать о работе, о завтрашних встречах, но мозг отказывался подчиняться. Перед глазами стоял то черный силуэт машины, то его глаза в полумраке той комнаты, то его руки на ее коже. Воспоминания накатывали не как отголоски прошлого, а с обжигающей, болезненной яркостью, словно все это случилось только что, пять минут назад.

Сон не шел. Он отступил, уступив место тому, от кого она бежала все эти недели. Ее келья рухнула, стены ее убежища оказались бумажными. Он не стал ломать их грубой силой. Он просто послал ей цветы. И этого оказалось достаточно.

Она лежала в темноте, прислушиваясь к стуку собственного сердца и к тишине за окном, из которой теперь буквально сочилась угроза.

Глава 30

Утро ворвалось в комнату резким лезвием света, пробивающимся сквозь щель в шторах. Ольга открыла глаза с ощущением, что не спала вовсе. Голова была тяжелой, виски сдавила тупая боль, все тело ломило, будто после долгой болезни. Память вернулась мгновенно, обжигая изнутри. Черный внедорожник. Белые лилии. Записка.

Она сорвалась с дивана, подбежала к окну и резко отдернула штору, прищурившись от яркого солнечного света.

Там, под окном, где прошлой ночью стоял зловещий автомобиль, теперь была пустота. Аккуратный асфальт двора, припудренный опавшими листьями, детская качель, раскачивающаяся на ветру. Ничего. Ни одной машины. Ни следов шин на влажном от утренней росы асфальте. Ни единого белого лепестка.

Сердце упало, а потом забилось с новой, лихорадочной силой. Она вглядывалась в то место, загораживая рукой лицо от солнца. Неужели? Неужели ей все это показалось? Привиделось от усталости, от нервного срыва?

Ольга метнулась в спальню, натянула на пижаму первый попавшийся кардиган и, не застегивая, выскочила из квартиры. Она спустилась по лестнице, распахнула тяжелую подъездную дверь и выбежала во двор. Подошла к тому месту, где стояла машина. Присела, проводя ладонью по асфальту. Чисто. Сухо. Никаких следов.

Она обошла весь двор, заглядывая под машины, вглядываясь в окна первых этажей. Ничего. Абсолютно ничего, что могло бы подтвердить реальность прошлой ночи. Даже запаха бензина или выхлопных газов не осталось – только свежий, утренний воздух и сладковатый запах деревьев.

Она медленно поднялась по лестнице обратно в квартиру, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Воздух в прихожей показался ей спертым и нереальным. Она заперла дверь на все замки, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза.

– Я схожу с ума, – прошептала она в тишину. Голос прозвучал хрипло. Это было единственное логичное объяснение. Мозг, не выдержав напряжения, начал генерировать собственные кошмары наяву. Сны не беспокоили ее, потому что безумие стало ее новым сном. Постоянным, беспросветным, в котором черные машины и похоронные букеты появлялись и исчезали, не оставляя доказательств.

Она не пошла на работу. Впервые за все время. Позвонила Диме, сказала, что заболела. Он засуетился, предлагал помощь, врача, но она бросила трубку, даже не дослушав. Весь день она провела в квартире, бродя из комнаты в комнату, прислушиваясь к звукам с улицы, вздрагивая от каждого скрипа тормозов во дворе. Она пыталась работать удаленно, но взгляд упрямо соскальзывал с экрана на окно. Она ждала. Ждала, что черный силуэт снова материализуется из ничего.

Но день прошел тихо. Слишком тихо. К вечеру напряжение начало ослабевать, смениваясь леденящим душу ощущением собственной неадекватности. Может, и правда пора к психиатру? Может, все эти события оставили куда более глубокую травму, чем она предполагала?

Прошло еще два дня. Два дня мучительной неопределенности. Она снова вышла на работу, но была рассеянной и бледной. Коллеги перешептывались, Дима смотрел с еще большим беспокойством. Она делала вид, что не замечает, уходя с головой в рутину, но прежней концентрации уже не было. Острый, животный страх сменился тупой, фоновой тревогой, ощущением ловушки, стенки которой были ее собственным рассудком.

В один из таких вечеров, вернувшись домой, она механически включила телевизор, чтобы заглушить давящую тишину. Пробежалась по каналам с сериалами, кулинарными шоу. Фоновый шум успокаивал. Она уже собиралась лечь спать, как рука сама переключила на новостной канал.

«...крупное задержание в сфере большого бизнеса», – вещал невозмутимый голос диктора. На экране мелькали кадры со служебного входа какого-то официального здания. Ольга уже хотела переключить, как замерла с пультом в руке.

Камера выхватила знакомую, даже в толпе и под прикрытием телохранителей, фигуру. Высокий, подтянутый, с каменным, невозмутимым лицом. Ярослав. Его вели между людьми в форме, но он шел с гордо поднятой головой, словно это был не конвой, а почетный эскорт. Взгляд его, холодный и презрительный, на мгновение прямо с экрана уперся в Ольгу, и у нее перехватило дыхание.

«...бизнесмен Ярослав Громов задержан по подозрению в многочисленных экономических преступлениях, отмывании денег и организации преступного сообщества, – продолжал диктор. – По предварительной информации, поводом для задержания послужили материалы, переданные в следственные органы сегодня утром. Источник в правоохранительных органах сообщает, что некая женщина передала следователям флеш-накопитель с компрометирующей информацией...»

Ольга не слышала дальше. Звон в ушах заглушил все. Она медленно опустилась на край дивана, не в силах оторвать глаз от экрана, где уже шла следующая новость.

Громов.Так вот его фамилия. Ярослав Громов. Звучало мощно, основательно. И рухнуло в одночасье.

Мысли неслись с бешеной скоростью, сшибаясь и путаясь.Задержан. Флешка. Женщина.

В голове тут же всплыло имя.Лиза.Холодная, бесстрастная, идеально преданная Лиза. Та самая, что приносила ей конверт с деньгами. Та самая, что смотрела на нее с немым укором в тех стерильных, холодных стенах его особняка.

Но как? Откуда?Флешка была испорчена, а после и вовсе уничтожена. Ольга закрыла глаза, пытаясь вспомнить тот момент во всех деталях. Его ярость. Хруст пластика. Но… Лиза была там. Она стояла в дверях, наблюдая. Она могла… она наверняка сделала копию. Заранее. Страховка. Для себя. Или… или это был его план? Какой-то немыслимый, многоходовый план, в котором даже собственное падение было просчитано?

А может, Лиза просто решила предать? Увидев его слабость, его одержимость пленницей, она посчитала его потерянным и решила спасти себя, обменяв хозяина на свободу или деньги следствия?

Ольга чувствовала, как мир вокруг теряет всякую опору. Тот, кто казался незыблемой скалой, неприкасаемой силой, был повержен. И сделала это женщина, которую она считала всего лишь бездушным инструментом в его руках.

По телу пробежала странная, смешанная дрожь. Облегчение? Нет. Злорадство? Тоже нет. Это было что-то другое. Пустота. Ощущение, что грохнули не его, а какую-то важную, несущую стену в ее собственной вселенной. Теперь все рухнет. Его империя. Его власть. Все, что хоть как-то, хоть издалека, касалось и ее.

Она выключила телевизор. В тишине квартиры ее собственное дыхание казалось оглушительно громким. Она подошла к окну, чуть отодвинула край шторы. Двор был пуст и безмятежен.

Ярослав в тюрьме. Лиза – предательница. Олег – в могиле. Она осталась одна. Совершенно одна посреди этого мира, внезапно ставшего таким плоским и безразличным.

И самое ужасное, что в глубине души, под слоем шока и непонимания, шевельнулось какое-то жгучее, стыдное чувство. Не торжество. А почти что… разочарование. Теперь он был не тем охотником, что дышит ей в спину, а всего лишь загнанным зверем. И охота, чьего финала она так боялась и так ждала одновременно, была внезапно и грубо окончена. Кем-то другим.

Она отпустила штору и вгляделась в свое отражение в темном стекле. Из глубины на нее смотрела не бизнес-леди, не жертва, не пленница. Смотрела совершенно чужая женщина с пустыми глазами, в чью жизнь ворвался ураган и так же внезапно покинул ее, оставив после себя лишь тихий, неприметный хаос и один-единственный, мучительный вопрос: что делать теперь, когда нечего бояться?

Глава 31

Ярослав

Воздух в гараже пах остывшим металлом, машинным маслом и дорогой кожей. Я стоял перед ним, заложив руки за спину, и чувствовал редкое, почти забытое чувство – предвкушение. Не то предвкушение, что бывает перед сделкой или разборкой. Это было иное, чистое, почти детское.

«Тойота Ленд Крузер». Черный, как южная ночь безлунным небом. Новый, только-только с конвейера, еще даже не обкатанный как следует. Я представил как она тогда смотрела на такую же машину во Владивостоке. Не просто восхищение вещью, что-то глубже, почти животное влечение к мощи, к надежности, к этой бронированной свободе. В ее тогдашнем положении это было единственное окно в мир, которое она могла себе позволить – мечтать о машине.

И я купил ей эту машину. Такую же.

Теперь она стояла здесь, в моем частном гараже, сияя под светом софитов, как живое существо, ожившее воплощение той самой мечты. Я обошел ее кругом, провел ладонью по холодному капоту. Идеально. Я представил себе ее лицо. Шок? Да, сначала. Непонимание. Но потом… потом она должна была понять. Понять, что я помню каждую мелочь. Каждую ее секунду там, со мной. Что это не просто подарок. Это символ. Нашего общего пути. Ее силы. Моей власти. Всего, что между нами было и, черт возьми, еще будет.

Я не думал о плохом. Вернее, думал, но только о том, что она могла испугаться сначала. Но страх должен был смениться чем-то иным. Благодарностью? Удивлением? Осознанием масштаба жеста? Я дарил ей не железо. Я дарил ей тот самый взгляд из прошлого, очищенный от грязи и боли, оставшийся лишь в ее памяти как единственный лучик. Я возвращал ей этот лучик, но уже в материальном, осязаемом воплощении.

«Она поймет», – убеждал я себя, садясь в кресло водителя. Запах новой кожи бодрил. –«Она должна понять».

Лиза появилась бесшумно, как тень. Я видел ее отражение в тонированном стекле гаражных ворот.

– Все готово, Ярослав Игоревич. Ключи, документы переоформлены. Машину доставить по адресу? – Голос у нее был ровный, бесстрастный, вышколенный годами. Идеальный инструмент.

– Нет, – я обернулся. – Я отвезу сам.

В ее глазах мелькнула тень удивления, но лишь на долю секунды. Она просто кивнула: – Как скажете.

– Цветы? – спросил я.

– В багажнике. Как вы и просили. Белые лилии.

Я улыбнулся. Идеально. Белые лилии – цветы невинности и чистоты. Символ того, что все плохое позади. Начало чего-то нового. Красивый жест. Она оценит.

Я не видел ее реакции. Оставил машину, положил конверт с короткой, емкой надписью на капот и уехал на другой машине, которую подогнал водитель. Я дал ей пространство. Время осмыслить. Я не хотел давить. Этот подарок должен был работать на меня сам, без моего физического присутствия.

Весь следующий день я ловил себя на том, что жду звонка. Смотрел на молчащий телефон, представляя, как она набирает номер, сбивчиво дыша, чтобы сказать… что?«Спасибо»? «Зачем»? «Я ненавижу тебя»?Любая реакция была бы лучше этой леденящей тишины. Но телефон молчал. Во мне начало закипать раздражение. Неблагодарная. Ослепла? Не понимает, что такой подарок – это не просто чековая книжка, это часть души, вложенная в железо?

Но потом я отогнал эти мысли. Нет, она просто в шоке. Нужно время. Она переварит. Поймет.

А потом грянул гром.

Он начался с тихого шепота по телефону от одного из моих людей в правоохранительных органах. Смущенное бормотание, что «кое-кто приходил с интересными материалами», что «завелось дело», что «лучше бы вам, Ярослав Игоревич, пока не появляться в поле зрения».

Потом звонки от юристов. Встревоженные, растерянные. Они не могли понять, откуда утечка. Какие материалы? От кого?

Мир, который я выстраивал годами, кирпичик за кирпичиком, начал рушиться с оглушительным треском, и я не видел источника разрушения. Я метался по кабинету в своем офисе, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Это было похоже на кошмар, где ты падаешь в пропасть, не понимая, кто толкнул.

И тогда в дверь без стука вошла Лиза. Лицо ее было тем же, что и всегда – маской безупречного спокойствия. Но в глазах читалось что-то новое. Холодная, леденящая решимость.

– Ярослав Игоревич, нам нужно поговорить, – сказала она. Голос был все тем же, ровным, но в нем появилась стальная нить, которую я раньше не замечал.

– Не до тебя, Лиза, – бросил я, отворачиваясь к окну. Город лежал у моих ног, но сейчас он казался картонным декорациям к спектаклю, где я вот-вот должен был сорваться со сцены. – Идет атака. Ищу источник.

– Источник здесь, – сказала она тихо. – Это я.

Я обернулся так резко, что у меня хрустнули позвонки. Я смотрел на нее, не веря своим ушам. Мозг отказывался воспринимать эти слова. Лиза? Моя правая рука? Тень, которая была со мной десять лет? Которая знала обо мне все? Это был бред. Провокация.

–Что?.. – это было все, что я смог выдавить из себя. Горло моментально стало сухим.

– Я передала в следственный комитет флешку. С копиями всех бухгалтерских отчетов за последние три года. С расшифровками переговоров. Со схемами отмывания. Со всем, Ярослав Игоревич. Со всем, – она говорила четко, отчеканивая каждое слово, как будто зачитывала мне смертный приговор. И по сути, так оно и было.

В комнате повисла тишина, густая, звенящая. Я слышал, как стучит кровь в висках. Гнев, жгучий и слепой, подкатил к горлу. Я сделал шаг к ней, и моя тень накрыла ее всю.

– Ты… – я искал слово, способное выразить всю меру предательства, но его не существовало. – Зачем? – вырвалось у меня наконец. Это был не крик, а хриплый, животный рык.

Она не отступила ни на шаг. Не моргнула. Ее хладнокровие в тот момент сводило меня с ума больше всего.

– Вы сами все сделали, Ярослав Игоревич, – сказала она, и в ее голосе впервые прозвучало что-то человеческое – презрение. – Вы забыли, кто вы есть. Забыли, ради чего мы все это строили. Власть. Деньги. Уважение. А вы? Вы поддались чувствам. Как мальчишка.

– При чем здесь она? – прошипел я.

– При всем! – ее голос вдруг сорвался, и в нем впервые зазвучала страсть. Страсть ненависти. – Вы рисковали всем из-за этой… этой женщины! Вывезли ее, как какой-то трофей! Потом отпустили, словно не понимая, что она – живое доказательство! А потом… потом этот идиотский, сентиментальный подарок! Машина! Ты подарил ей машину, в которую она смотрелась, как в последнее убежище! Ты думал, что это романтично? Это верх глупости! Это последняя капля!

Она сделала шаг вперед, ее глаза горели.

– Я десять лет вытирала тебе ноги, Ярослав! Десять лет следила, чтобы ни одна пылинка не села на твою корону! Я была тенью, механизмом, я была ничем! И я делала это, потому что ты был Царем! Сильным, непоколебимым, железным! А ты оказался куском ржавого железа, который поржавел из-за первой же юбки! Ты стал уязвимым. Слабым. А слабых съедают. И я решила, что лучше я съем тебя сама, чем это сделает кто-то другой. Или она.

Я слушал ее, и мир переворачивался с ног на голову. Эта женщина, которую я считал идеально откалиброванным инструментом, оказалась живой, с амбициями, с обидой, с жаждой власти. И ее главной обидой было то, что я посмел увидеть личность в другой, а в ней – нет.

– Они приедут минут через пятнадцать, – холодно закончила она, снова надевая маску. – Я все рассчитала. Тебя возьмут здесь. Пока не пытайся никуда звонить – твою основную линию уже прослушивают. Просто подожди. Это конец, Ярослав.

Она развернулась и вышла из кабинета. Так же бесшумно, как и вошла. Оставив меня одного в центре рушащейся вселенной, которую она сама и взорвала.

Я стоял, глядя в пустоту. Гнев ушел. Осталась только ледяная, всепроникающая пустота. Предательство Лизы жгло сильнее, чем любое поражение от конкурентов. Они были врагами. А она была… своей.

И в этой пустоте вдруг возникло одно-единственное ясное, кристально четкое понимание. Ольга. Ее записка, которую я нашел на капоте на следующее утро, когда приехал проверить: «Если ты решил меня добить – у тебя это получается!». Я тогда не понял. Счел ее истерикой, неблагодарностью. А она… она увидела в этом подарке не символ новой жизни, а орудие пытки. Напоминание о кошмаре. Лиза была права в одном – я оказался слепым идиотом.

И теперь на нее, на Ольгу, могло пасть подозрение. Лиза не постеснялась бы вплести ее в свои показания, чтобы усугубить мое положение. Чтобы отомстить и мне, и той, кого она возненавидела лютой ненавистью.

Мысль о том, что Ольгу снова втянут в эту грязь, что ее будут таскать на допросы, пугать, ломать ее и без того хрупкий мир, оказалась невыносимой. Вдруг стало абсолютно ясно, что это – единственное, чего я не могу допустить.

Я медленно достал из сейфа свой второй, «тихий» телефон. Тот, о котором не знала даже Лиза. Набрал номер. Максим снял почти сразу.

– Босс? Что-то не так? Уже слышал какие-то шепотки…

– Макс, слушай внимательно и не перебивай, – голос мой звучал спокойно и устало. – Меня сейчас заберут. Надолго. Лиза сдала все. Всем.

На том конце провода повисло ошеломленное молчание, потом поток мата.

– Это… это пиз… Босс, ты где? Я сейчас, мы все поднимем, мы…

– Замолчи! – резко оборвал я его. – Ничего не поднимать. Никаких войн. Никаких попыток меня вытащить или отомстить Лизе. Ты меня слышишь? Это приказ. Последний.

– Но…

– Вся вина – моя. Ты ничего не знал. Ребята ничего не знали. Бухгалтерия работала по моим указаниям. Все схемы – моя инициатива. Я не сотрудничал со следствием, я все отрицал. Понятно?

Максим молчал. Для него, жившего по понятиям круговой поруки, это было немыслимым предательством своих.

– Зачем? – хрипло спросил он наконец.

– Чтобы вас всех не порвало на куски. Чтобы один ответил за всех. – Я сделал паузу, глядя на подъезжающие к зданию машины без опознавательных знаков. – И чтобы ее не трогали. Ольгу. Чтобы к ней ни одного вопроса не было. Ни от кого. Ты обеспечишь это. Своей жизнью.

В его молчании я прочитал понимание. И уважение.

– Понял, босс.

– Вызови мне Степаныча. Лучшего. Скажи, чтобы готовился к долгой обороне. И… все, Макс. Было хорошо.

Я положил трубку, разобрал телефон, вынул сим-карту, переломал ее пополам и бросил в унитаз. Потом вернулся к окну. Внизу уже выстраивалась группа людей в штатском.

Я глубоко вздохнул и расправил плечи. Страх ушел. Осталась лишь холодная, безразличная решимость. Я проиграл. Но я сам выбирал, как проигрывать. Я закрою собой всех, кого смогу. И ее в первую очередь. Это была моя последняя воля. Мой последний приказ. И моя последняя, единственная возможность хоть как-то искупить тот подарок, что стал для нее не освобождением, а очередной клеткой.

Дверь в кабинет с треском распахнулась. Вошли они.

– Ярослав Игоревич Громов? Следователь СКР. У нас к вам вопросы. Прошу пройти с нами.

Я медленно повернулся к ним. Я не улыбался. Но и тени волнения на моем лице не было. Я смотрел на них с тем же ледяным спокойствием, с каким Лиза только что смотрела на меня.

– Я ни в чем не виновен, – сказал я четко и громко, чтобы записали на скрытые диктофоны. – Но я готов сотрудничать со следствием и дать показания. Только против себя.