Текст книги "Ромашки для Наташки (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 7

Вечер опускался на город медленно, как вода, налитая в прозрачный стакан – сначала легкая дымка на горизонте, потом сумерки, заполняющие улицы, и наконец полная темнота, в которой зажигаются фонари, окна, витрины, фары машин. Я любила этот час. Между днем и ночью, когда город замирает на мгновение, чтобы выдохнуть перед тем, как погрузиться в свет неона и бесконечное движение. Обычно в это время я была в больнице – заполняла карты, проверяла назначения, готовилась к ночной смене. Но сегодня мы вышли гулять.

Михаил ждал меня у больничного крыльца ровно в семь, как обещал. Я вышла, и он посмотрел на меня так, будто я была не в привычных брюках и свитере, а в вечернем платье с бриллиантами. В его взгляде было что-то, что заставляло меня каждый раз краснеть, как девчонку. Я думала, что за месяц привыкну, но не привыкала.

– Ты сегодня рано, – сказал он, открывая дверь машины.

– Виктор Павловича перевели из реанимации в обычную палату, – ответила я. – Теперь он будет восстанавливаться. Мое присутствие там не так критично.

– Значит, ты теперь будешь чаще уходить вовремя? – в его голосе прозвучала надежда.

– Не обольщайся, – улыбнулась я. – Кардиология не терпит выходных. Но сегодня… сегодня я вся твоя.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько света, что я на мгновение зажмурилась. Мы поехали не домой, а в центр, к набережной. Март в этом году выдался капризным, но сегодня, впервые за долгое время, было сухо и почти тепло. Снег почти растаял, только в тени домов лежали грязные останки сугробов, напоминая о зиме, которая не хотела уступать.

– Я хочу показать тебе одно место, – сказал Михаил, когда мы припарковались. – Там, где город виден как на ладони.

Мы пошли пешком. Он взял меня за руку – легко, естественно, как будто всегда так делал. Его пальцы переплелись с моими, и я чувствовала тепло, которое шло от его ладони, разливалось по руке, поднималось к плечу, к сердцу. Это было странное ощущение – быть ведомой. Я привыкла вести. Вести пациентов к выздоровлению, вести отделение, вести свою жизнь так, чтобы никто не заметил, как мне страшно. А здесь, рядом с ним, я могла просто идти. И это было… легко.

Мы поднялись по широкой лестнице к смотровой площадке на набережной. Отсюда открывался вид на весь город – огни мостов, подсветка зданий, тонкая нить набережной, уходящая вдаль. Река была еще покрыта льдом, но кое-где уже появились проталины, и в них отражались огни, создавая иллюзию, что город светится изнутри.

– Красиво, – сказала я, остановившись у парапета.

– Я часто приезжал сюда до больницы, – сказал он, вставая рядом. – Стоял здесь, смотрел на огни и думал, зачем все это. Зачем я строю дома, в которых будут жить другие, а сам прихожу в пустую квартиру и не могу найти себе места.

– А теперь? – спросила я, поворачиваясь к нему.

– А теперь я смотрю на эти огни и думаю, что где-то там, в одном из этих окон, зажжется свет, когда я вернусь домой. И это будет не моя квартира, а… – он запнулся. – Прости, я, кажется, забегаю вперед.

– Не забегаешь, – сказала я тихо. – Я тоже об этом думаю.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, что заставило мое сердце биться чаще. Но он не стал развивать эту тему. Вместо этого он оперся локтями о парапет, посмотрел на реку и сказал:

– Натали, я хочу тебе кое-что сказать. Я… я боюсь.

– Чего? – я встала рядом, тоже глядя на воду.

– Быть обузой, – сказал он. – Я знаю, что после инфаркта я не такой, как раньше. Я не могу работать по шестнадцать часов, не могу таскать тяжести, не могу жить на адреналине. Мне нужно соблюдать режим, принимать лекарства, следить за давлением. Я… я боюсь, что ты устанешь от этого. Что ты будешь смотреть на меня и видеть не мужчину, а пациента. Которого нужно лечить, контролировать, спасать.

Я повернулась к нему. Он смотрел вдаль, и в профиль его лицо было серьезным, почти суровым. Но я видела, как напряжены его плечи, как сжаты пальцы на парапете. Он боялся. По-настоящему боялся. Не инфаркта, не повторного приступа – а того, что я уйду.

Я рассмеялась.

Он повернулся ко мне с недоумением. Я редко смеялась – он знал это. Мои улыбки были редкими, смех – еще более редким. И сейчас, в этот серьезный момент, когда он говорил о своих страхах, я смеялась. Я видела, как его лицо меняется – от недоумения к легкой обиде, от обиды к растерянности.

– Натали, я сказал что-то смешное? – спросил он.

– Михаил, – я взяла его лицо в ладони. – Я врач. Я знаю, что с тобой делать.

Он смотрел на меня, и в его глазах постепенно проступало понимание.

– Ты думаешь, я испугаюсь твоей болезни? – я говорила тихо, серьезно, глядя ему прямо в глаза. – Я каждый день имею дело с людьми, у которых сердца работают хуже, чем твое. Я вижу смерти, которые нельзя было предотвратить, и смерти, которые можно было. Я знаю, что такое инфаркт. Я знаю, что такое реабилитация. Я знаю, что можно, а что нельзя. И я знаю главное: ты жив. Ты здесь. Твое сердце бьется. И я буду делать все, чтобы оно билось долго. Не как врач. Как… – я замолчала, не решившись продолжить.

– Как? – спросил он тихо.

– Как женщина, которая не хочет тебя потерять.

Он обнял меня, прижал к себе так крепко, как будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала, как его сердце колотится под моей щекой – быстро, сильно, неровно. Слишком неровно для человека, который перенес инфаркт.

– Твое сердце, – сказала я. – Оно бьется чаще.

– Это от тебя, – ответил он. – Только от тебя.

– Так не пойдет, – я отстранилась, взяла его запястье, приложила пальцы. Пульс был частым – около девяноста. – Нужно дышать. Глубоко. Как я тебя учила.

Он улыбнулся.

– Ты всегда будешь меня лечить?

– Всегда, – сказала я. – Это моя работа. А ты – мой самый любимый пациент.

– А если я перестану быть пациентом? – спросил он. – Если я буду просто мужчиной, который тебя любит? Ты перестанешь меня лечить?

– Никогда, – я коснулась его груди, там, где билось сердце. – Я всегда буду следить за этим. Потому что это – самое важное.

Он накрыл мою руку своей, прижал к груди.

– Дыши, – сказала я. – Глубоко. Вдох – раз, два, три. Выдох – раз, два, три.

Он дышал. Я считала. Огоньки на набережной отражались в его глазах, делая их золотистыми, теплыми. Пульс постепенно выравнивался, сердце билось ровнее.

– Семьдесят два, – сказала я, убирая руку. – Отлично.

– Ты и пульс считаешь, – покачал он головой. – Не перестанешь быть врачом ни на минуту.

– Не перестану, – согласилась я. – Но это не значит, что я не могу быть просто женщиной. Просто женщина тоже умеет считать пульс. Особенно когда волнуется за того, кто ей дорог.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом сказал:

– А теперь ты расскажи.

– О чем?

– О том, чего боишься ты. Ты все время спрашиваешь меня, лечишь меня, спасаешь меня. А сама? Чего боится Натали?

Я отвернулась к реке. Лед блестел в огнях, и в проталинах отражались звезды – настоящие или электрические, я не знала.

– Я боюсь, – сказала я медленно, – что я неудобная.

– Неудобная? – переспросил он.

– Для отношений. Для жизни с кем-то. Я работаю сутками, я прихожу домой и падаю без сил, я не умею готовить, я забываю о праздниках, я звоню маме раз в неделю и то потому, что она напоминает. Я… – я замолчала, чувствуя, как ком подступает к горлу. – У меня был жених.

– Был? – тихо спросил он.

– Да. Мы учились вместе в медицинском. Он был хирургом, я – кардиологом. Мы думали, что понимаем друг друга, потому что оба врачи. Но когда я начала работать в реанимации, когда мои дежурства стали длиннее, а свободного времени – меньше, он… он не выдержал.

– Что случилось?

– Он сказал, что я не умею быть женщиной. Что он хочет видеть рядом с собой не коллегу, не врача, который вечно пропадает в больнице, а… – я запнулась, вспоминая его слова, которые до сих пор отзывались болью, – а ту, кто будет ждать его дома с ужином. Кто будет думать о нем, а не о пациентах. Кто…

– Кто будет удобной, – закончил за меня Михаил.

– Да, – я посмотрела на него. – Удобной. Он нашел такую. Через полгода после нашего расставания женился на медсестре из его отделения. Она уволилась после свадьбы, сидит дома, растит детей. Он счастлив.

– А ты? – спросил он.

– Я… я думала, что никогда не смогу быть с кем-то. Потому что работа – это не то, что я выбираю. Это то, что я есть. Я не могу оставить пациентов, не могу перестать думать о них, не могу прийти домой и выключить голову. Я всегда буду врачом. Всегда буду пропадать в больнице. Всегда буду приходить в три ночи и падать без сил. И я думала, что никто не захочет такой жизни. Никто не захочет меня.

Я замолчала. Ветер подул с реки, холодный, влажный, и я поежилась. Михаил снял свою куртку, накинул мне на плечи. Я хотела возразить, но он не дал.

– Надень, – сказал он. – Я не хочу, чтобы ты заболела.

– А ты? – спросила я.

– Я мужчина. И я перенес инфаркт, а не воспаление легких. Со мной ничего не случится.

Я надела куртку. Она была большой, теплой, пахла им – свежестью и чем-то еще, что я не могла определить. Может быть, деревом, может быть, красками. Он пах домом. Тем, которого у меня никогда не было.

– Натали, – сказал он, поворачивая меня к себе. – Посмотри на меня.

Я подняла глаза.

– Мне не нужна удобная, – сказал он. – Мне нужна живая.

– Живая? – переспросила я.

– Да. Живая. Которая работает сутками, потому что спасает жизни. Которая забывает поесть, потому что думает о других. Которая приходит в три ночи и падает без сил, потому что отдала все, что у нее было. Которая не умеет готовить, потому что не умеет готовить, а не потому, что не хочет. Которая боится быть неудобной, хотя на самом деле она – самое удобное, что было в моей жизни.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

– Ты неудобная, Натали, – продолжал он. – Для того, кто хочет, чтобы его жизнь была предсказуемой. Для того, кто боится ждать. Для того, кто не умеет любить по-настоящему. Но я не боюсь ждать. Я научился ждать, когда лежал в больнице и смотрел на дверь, в которую ты войдешь. Я научился ждать, когда стоял у твоей больницы и смотрел на окна, в которых горел свет. Я научился ждать, когда готовил тебе ужин и не знал, придешь ли ты сегодня или завтра. И я понял: ты стоишь того, чтобы ждать. Ты стоишь того, чтобы любить. Ты стоишь всего.

– Михаил, – я чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. – Я не знаю, смогу ли я быть такой, как ты хочешь. Я не знаю, смогу ли я измениться.

– А я и не хочу, чтобы ты менялась, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты была собой. Своей работой, своими дежурствами, своей усталостью. Я хочу заботиться о тебе. Я хочу готовить тебе ужины, чтобы ты не забывала есть. Я хочу ждать тебя, чтобы ты знала, что есть куда возвращаться. Я хочу быть тем, кто будет рядом, когда ты устанешь быть сильной. Ты неудобная? Хорошо. А мне не нужна удобная. Мне нужна ты.

Я стояла и смотрела на него, и слезы текли по моим щекам, и я не вытирала их, потому что не могла. Потому что впервые за много лет я позволила себе плакать не от боли, а от счастья. От того, что меня наконец-то поняли. Приняли. Полюбили такой, какая я есть.

– Я боюсь, – прошептала я. – Я боюсь, что ты устанешь. Что ты поймешь, что я слишком сложная. Что ты захочешь ту, которая будет ждать тебя с ужином, а не ту, которая приходит в три ночи и падает без сил.

– Натали, – он взял мое лицо в ладони, вытер слезы большими пальцами. – Я лежал на холодной земле и смотрел на звезды. Я думал, что это конец. И знаешь, о чем я жалел? Не о том, что не достроил парк. Не о том, что развелся. Я жалел, что в моей жизни не было человека, ради которого стоило бы жить. А теперь он есть. Ты. И мне все равно, во сколько ты приходишь. Мне все равно, умеешь ты готовить или нет. Мне все равно, сколько ты работаешь. Потому что ты – та, ради кого я хочу дышать. Каждое утро просыпаться и знать, что ты есть. Каждый вечер ждать тебя и знать, что ты придешь. Ты – моя жизнь, Натали. Моя. Живая. Настоящая.

Я уткнулась ему в грудь, обхватила руками, чувствуя, как бьется его сердце. Ровно, сильно, уверенно. Живое. Мое.

– Я не знаю, что сказать, – прошептала я.

– Ничего не говори, – он обнял меня, прижал к себе. – Просто будь. Со мной.

Мы стояли так долго. Огни города отражались в реке, звезды мерцали в проталинах, и было тихо, как не бывает тихо в центре города – но для нас звуков не существовало. Только его сердце и мое. Бьющиеся в унисон.

– Михаил, – сказала я, не поднимая головы.

– Да?

– Я тоже тебя боюсь потерять. Каждый раз, когда ты уходишь на стройку, я думаю: а вдруг? Вдруг опять? Вдруг я не успею?

– Не думай, – сказал он. – Я теперь берегу себя. Я обещал тебе.

– Обещал, – я подняла голову, посмотрела на него. – Но я все равно боюсь. Это у меня в крови – бояться за тех, кого люблю. Это часть моей работы. И часть меня.

– Тогда я буду беречь себя вдвойне, – он поцеловал меня в лоб. – Чтобы ты не боялась.

– Не помогает, – улыбнулась я сквозь слезы. – Я все равно буду бояться.

– Тогда я буду рядом, – сказал он. – Всегда. Чтобы ты знала, что я жив. Что мы живы. Что у нас есть время.

– Сколько? – спросила я. – Сколько у нас времени?

– Столько, сколько ты захочешь, – ответил он. – Я буду дышать ради тебя. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Я взяла его руку, приложила к своей груди, туда, где билось мое сердце.

– Чувствуешь? – спросила я.

– Да, – он улыбнулся. – Бьется.

– Это ради тебя, – сказала я. – Только ради тебя.

Он поцеловал меня. Долго, нежно, как будто мы были единственными людьми на этой набережной, в этом городе, в этом мире. И я чувствовала, как его сердце бьется в такт моему. Семьдесят два удара в минуту. Ровно. Спокойно. Живо.

Мы пошли обратно, держась за руки. Молчали, но это молчание не было тяжелым. Я смотрела на огни города, на окна, в которых горел свет, и думала о том, что где-то там, в одном из этих окон, скоро зажжется свет и для меня. Наш свет. Общий.

– Михаил, – сказала я, когда мы подошли к машине.

– Да?

– Я хочу, чтобы ты знал. Я… – я запнулась. Слова, которые я так долго носила в себе, не хотели выходить.

– Что? – спросил он тихо.

– Я люблю тебя, – сказала я. И выдохнула. Как будто сбросила груз, который несла всю жизнь. – Я не знаю, правильно ли это. Не знаю, что скажут коллеги. Не знаю, как это вписывается во врачебную этику. Но я люблю тебя. И не могу больше это скрывать.

Он смотрел на меня, и в его глазах были слезы. Мужчина, который пережил инфаркт, который лежал на холодной земле и смотрел на звезды, который рисовал меня цветущей веткой, – он стоял передо мной и плакал.

– Натали, – сказал он, и голос его дрожал. – Я ждал этого. Ждал, когда ты скажешь. Я знал, что ты боишься. Я знал, что тебе нужно время. И я готов был ждать вечность. Но ты сказала. Спасибо.

– Не плачь, – я вытерла его слезы. – Я не хотела тебя расстраивать.

– Это от счастья, – он обнял меня. – Я тоже тебя люблю. С первой минуты, как ты сказала «дышите». Я люблю тебя. И буду любить всегда.

Мы стояли посреди парковки, обнявшись, и я чувствовала, как его сердце бьется под моей щекой. Ровно, сильно, уверенно. Семьдесят два удара в минуту. Мое сердце билось в такт. Потому что мы дышали одним воздухом. Потому что мы были вместе. Потому что это и есть любовь – та, которую я так долго искала и наконец-то нашла.

– Поехали домой, – сказал он.

– Поехали, – ответила я.

Мы сели в машину. Он держал меня за руку всю дорогу, и я смотрела на его профиль, освещенный огнями города, и думала о том, как быстро все изменилось. Еще месяц назад я не знала этого человека. А теперь не представляла, как жила без него.

– Михаил, – сказала я, когда мы подъехали к моему дому.

– Да?

– Ты останешься сегодня?

Он посмотрел на меня, и в его глазах было удивление и надежда.

– Ты уверена?

– Да, – сказала я. – Я не хочу быть одна. Я хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы я могла слушать твое сердце и знать, что ты здесь. Что мы вместе.

Он заглушил двигатель, повернулся ко мне.

– Я останусь, – сказал он. – На столько, на сколько ты захочешь.

Мы поднялись в квартиру. Я налила ему чай, себе – кофе. Мы сидели на кухне, пили, смотрели друг на друга. Впервые за долгое время я не чувствовала усталости. Я чувствовала только покой.

– Натали, – сказал он, когда мы допили. – Я хочу тебе кое-что показать.

Он достал телефон, открыл фотографии. На них был парк – тот самый, который он проектировал. Дорожки, скамейки, детская площадка. И аллея. Длинная, широкая, с молодыми деревьями.

– Это аллея, – сказал он. – Я назвал ее в твою честь. «Аллея Натали». Там посажены белые азалии. Они будут цвести в мае.

– Ты назвал аллею в мою честь? – я смотрела на фотографии и не верила своим глазам.

– Да, – он улыбнулся. – Ты спасла мне жизнь. Это самое малое, что я могу сделать.

– Михаил, – я взяла его за руку. – Это не малое. Это… это самое большое, что мне когда-либо дарили.

– Тогда я подарю тебе еще, – сказал он. – Я подарю тебе всю жизнь. Если ты согласна.

– Согласна, – сказала я, не задумываясь. – Тысячу раз согласна.

Он поцеловал меня, и я почувствовала, как его сердце бьется в такт моему. Семьдесят два удара в минуту. Ровно, спокойно, как у человека, который нашел то, что искал. Как у человека, который наконец-то может дышать полной грудью.

Потому что мы дышали вместе. Потому что мы были живы. Потому что это и есть любовь – та, ради которой стоит жить. Дышать. Ждать. Надеяться.

Я взяла его за руку и приложила к своей груди.

– Чувствуешь? – спросила я.

– Да, – ответил он. – Бьется.

– Это для тебя, – сказала я. – Всегда для тебя.

Он улыбнулся, и в его глазах отразились огни города, которые мерцали за окном. И в этих огнях я увидела наше будущее. Длинное, светлое, полное жизни.

Потому что мы нашли друг друга. Потому что мы дышали одним воздухом. Потому что это и есть счастье – то, которое я так долго искала и наконец-то нашла.

В руках человека, который сказал: «Мне не нужна удобная. Мне нужна живая».

И я была живой. Впервые за много лет – по-настоящему живой.

Глава 8

Я не заметила, когда это началось. Наверное, с того дня, когда он сказал: «Мне нужно закончить парк к маю». Сказал спокойно, будто речь шла о том, чтобы вынести мусор или сходить в магазин. А не о том, чтобы заново выстроить аллеи, согласовать десятки документов, проконтролировать рабочих, которые вечно срывают сроки, и уложиться в бюджет, который урезали уже три раза.

Я тогда не придала значения. Май – это через два месяца. У него есть время. Он обещал беречь себя. Я поверила.

Первые две недели все было хорошо. Он приезжал ко мне после работы, привозил ужины, мы гуляли, смотрели фильмы. Его сердце билось ровно, пульс не поднимался выше семидесяти. Я измеряла давление каждый вечер – по привычке, по-врачебному, но он не возражал. Он говорил: «Ты мой личный кардиолог», и я улыбалась, потому что это было правдой. Я была его кардиологом. И его женщиной. И это казалось возможным.

Потом он начал задерживаться. Сначала на час, потом на два. Сообщения стали короче: «Задержусь, не жди». Ужины исчезли – он больше не успевал готовить. Вместо контейнеров с супами и запеканками на моем столе появлялись записки: «Закажи себе что-нибудь, я сегодня поздно». Я заказывала. Ела одна, смотрела в пустую тарелку и думала, что это временно. Что он просто доделает проект и все вернется на круги своя.

Но он не возвращался.

Я видела это по его глазам. Они стали другими – усталыми, запавшими, с темными кругами, которые не скрывал даже вечерний свет. Он приходил ко мне, садился на диван, и я видела, как он борется со сном. Как его плечи опускаются, как он трет лицо руками, как пытается улыбнуться, но улыбка выходит натянутой, как струна, которая вот-вот лопнет.

– Ты устал, – говорила я.

– Нормально, – отвечал он. – Просто много работы.

– Ты ешь? – спрашивала я.

– Да, перекусываю.

– Чем? Бутербродами? Кофе? – я знала ответ, потому что чувствовала запах – горький, въевшийся в его одежду. Кофе. Много кофе. Тот самый, который я запретила ему после выписки.

– Натали, не начинай, – он отворачивался.

Я не начинала. Я молчала. Потому что не хотела быть той женщиной, которая пилит мужчину за работу. Потому что сама работала сутками и знала, как это бывает. Потому что боялась сказать лишнее, спровоцировать ссору, разрушить то хрупкое, что мы строили.

Но я видела. Видела, как он поднимается с дивана и потирает грудь – машинально, неосознанно, как делают люди, у которых когда-то там болело. Видела, как он становится бледнее, когда я измеряю давление. Видела, как пульс, который был ровным семьдесят, поднимается до восьмидесяти, потом до восьмидесяти пяти. Я видела все. И молчала.

Потому что не хотела быть вечно занятой стервой, которая всем указывает, что делать.

Однажды он не приехал вообще. Написал: «Прости, работа. Завтра увидимся». Я ответила: «Хорошо. Не работай допоздна». И осталась одна в своей пустой квартире, с вазой, в которой так и не появились цветы, и с рисунком, который лежал в ящике стола.

Я не спала в ту ночь. Сидела на кухне, пила кофе, смотрела в окно на серое небо и думала. Думала о том, что происходит. О том, что он снова убивает себя работой. О том, что его сердце – то самое, которое я слушала в реанимации, которое билось так слабо, что я боялась, что оно остановится, – снова под угрозой. О том, что я, кардиолог, который спасает чужие жизни, не могу спасти его от него самого.

Я злилась. На него – за то, что он не бережет себя. На себя – за то, что не могу сказать ему правду. На этот мир, который требует от нас быть быстрыми, сильными, успешными, даже если это убивает.

Под утро я заснула за столом, а проснулась от звонка будильника. В семь утра. Пора на работу.

Я пришла в больницу, как всегда. Обход, карты, анализы. Виктор Павлович уже сидел в кровати, шутил с медсестрами, жаловался на больничную еду. Я слушала его сердце – ровно, чисто, без шумов. Еще месяц назад я боролась за его жизнь. Теперь он выздоравливал. Я делала свое дело.

А вечером, когда я вышла из больницы, его не было. Ни машины, ни контейнера на посту, ни записки. Только короткое сообщение: «Прости, сегодня не смогу. Устал, поеду домой. Завтра увидимся».

Я стояла на крыльце, смотрела на пустую парковку и чувствовала, как внутри меня нарастает что-то темное, тяжелое. Не обида. Не злость. Страх. Холодный, липкий страх, который я знала слишком хорошо. Страх потерять.

На следующий день он приехал. Вечером, поздно, уставший. Я открыла дверь и сразу поняла, что все плохо. Под глазами синие круги, лицо серое, в одежде запах кофе и цементной пыли. Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

– Привет, – сказал он. – Извини, что пропал.

– Проходи, – я отступила в сторону. – Ты голоден?

– Немного. Я перекусывал.

– Кофе? – спросила я, и в моем голосе, кажется, прозвучало что-то, чего я не хотела.

– Натали, – он остановился в коридоре. – Не начинай.

– Я не начинаю, – сказала я. – Я спрашиваю, что ты ел.

– Нормально я ел. Бутерброд. Суп в столовой. Я не голоден.

– Ты бледный, – я подошла ближе, взяла его за руку. – Дай пульс.

– Натали, – он выдернул руку. – Я устал. Я не хочу, чтобы ты меня лечила. Я хочу просто побыть с тобой.

– Я и не лечу, – сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – Я просто хочу убедиться, что ты жив.

– Жив, – он прошел на кухню, сел за стол. – Жив, здоров, давление в норме. Ты же видела вчера, я тебе скидывал показатели.

Я села напротив. Смотрела на него – на его запавшие глаза, на его руки, которые дрожали, когда он брал чашку, на его грудь, которую он машинально потирал, когда садился.

– Ты сегодня пил кофе? – спросила я.

– Немного.

– Сколько?

– Натали…

– Сколько, Михаил? – мой голос стал жестче, чем я хотела.

Он помолчал. Потом сказал:

– Четыре чашки.

– Четыре, – я почувствовала, как что-то внутри меня обрывается. – Я же говорила тебе. После инфаркта – максимум одну. Ты убиваешь свое сердце.

– Я знаю, – он потер лицо руками. – Но у меня работа. Мне нужно сосредоточиться. Я не могу…

– Ты не можешь убивать себя работой! – я встала, чувствуя, как голос поднимается. – Ты что, забыл, как лежал в реанимации? Как я боролась за твою жизнь? Как ты сам говорил, что хочешь жить по-настоящему?

– Я помню, – его голос тоже начал повышаться. – Но у меня есть обязательства. Парк нужно сдать к маю. Если я не доделаю, подведу заказчика, подрядчиков, свою команду. Я не могу все бросить.

– Я не прошу тебя бросать! – я ударила ладонью по столу, и чашки подпрыгнули. – Я прошу тебя беречь себя! Не пить кофе литрами! Не работать по шестнадцать часов! Не забывать есть! Это так сложно?

– А ты? – он встал, и я увидела в его глазах злость. Ту самую, которую я заметила в первые дни в больнице. – Ты себя бережешь? Ты ешь? Ты спишь? Ты не работаешь сутками? Ты что, забыла, как я привозил тебе ужины, потому что ты не могла выйти из реанимации?

– Это другое, – сказала я, чувствуя, как аргументы тают.

– Другое? – он усмехнулся. – Почему другое? Потому что ты врач, а я архитектор? Потому что ты спасаешь жизни, а я просто строю парки?

– Не «просто», – я сжала кулаки. – Но ты знаешь, что у тебя было. Ты знаешь, что твое сердце не выдержит такого ритма. Я вижу, как ты бледнеешь. Как ты трешь грудь. Как твой пульс поднимается до девяноста. Я вижу это каждый день и ничего не могу сделать, потому что ты не слушаешь!

– Я слушаю, – сказал он, и его голос стал тише, но в нем появилось что-то, чего я раньше не слышала. Усталость. Бесконечная, тяжелая усталость. – Я слушаю тебя каждый день. Ты говоришь мне, что я не берегу себя. Что я убиваю свое сердце. Что я не ценю твои труды. Но ты не понимаешь, Натали. Ты не понимаешь, что это для меня значит.

– Что значит? – спросила я. – Что значит убивать себя?

– Значит быть нужным, – он посмотрел мне прямо в глаза. – Ты спасаешь жизни. Ты нужна сотням людей. А я? Я строю дома. Я создаю места, где люди будут жить, гулять, растить детей. Если я не доделаю этот парк, если я подведу заказчика, если я скажу «я не могу, у меня сердце», что тогда? Кому я буду нужен? Никому. Я стану никем. Инвалидом, который сидит дома и боится выйти на улицу, потому что его сердце может остановиться.

– Ты не инвалид, – сказала я, чувствуя, как злость начинает смешиваться с чем-то другим. С болью. – Ты человек, который перенес инфаркт. И который должен заботиться о себе, чтобы жить дальше. Я не прошу тебя бросать работу. Я прошу тебя не убивать себя.

– А если я не могу иначе? – он отвернулся к окну. – Если я не умею работать медленно? Если я не умею быть… таким, как ты хочешь?

– Я не хочу, чтобы ты был другим, – я подошла к нему, коснулась плеча. – Я хочу, чтобы ты был живым.

– Живым, – он усмехнулся, не оборачиваясь. – Ты говоришь, что я живой. А сама? Ты живая? Ты работаешь сутками, забываешь поесть, спишь по четыре часа. Ты что, думаешь, я не вижу? Ты что, думаешь, я не волнуюсь? Каждый раз, когда ты задерживаешься в больнице, я сижу и жду. Каждый раз, когда ты приходишь бледная, я боюсь, что ты упадешь. Но я молчу, потому что знаю: это твоя работа. Это твоя жизнь. И я не имею права ее менять. Но ты имеешь право менять мою?

– Я не меняю, – сказала я, чувствуя, как голос начинает дрожать. – Я прошу тебя…

– Ты просишь меня стать другим, – он повернулся, и я увидела его глаза. В них не было злости. Была боль. – Ты хочешь, чтобы я перестал быть тем, кто я есть. Чтобы я сидел дома, пил чай, измерял давление и ждал, когда ты придешь. Чтобы я был удобным. Ты говорила, что ты неудобная. А я? Я удобный? Я – твой пациент, которого ты можешь контролировать?

– Нет, – я отступила на шаг. – Я не…

– Да, – он провел рукой по лицу. – Ты видишь во мне пациента. Ты всегда видела. Ты слушаешь мое сердце, измеряешь давление, считаешь пульс. Ты – мой врач. И ты никогда не перестанешь быть моим врачом.

– Это неправда, – я чувствовала, как к горлу подступает ком. – Я люблю тебя. Не как врача, а как…

– Как? – спросил он. – Как женщина, которая хочет меня контролировать? Как женщина, которая боится меня потерять, поэтому душит своей заботой?

Я смотрела на него и не узнавала. Человек, который стоял передо мной, был не тем Михаилом, который дарил мне ромашки и рисовал цветущие ветки. Это был другой человек – уставший, загнанный, защищающийся.

– Я не душу, – сказала я тихо. – Я просто хочу, чтобы ты был здоров.

– А я хочу, чтобы ты перестала быть врачом, – сказал он. – Хотя бы на минуту. Чтобы ты посмотрела на меня не как на пациента, у которого пульс девяносто и синяки под глазами, а как на мужчину, который пытается сделать свою работу. Который устал. Которому нужна поддержка, а не лекции о вреде кофеина.

– Поддержка? – я почувствовала, как что-то внутри меня ломается. – Я тебя поддерживаю. Я жду тебя каждый вечер. Я молчу, когда ты приходишь в три ночи. Я не звоню, не пишу, не требую внимания. Я просто жду. И молчу. А ты? Ты приезжаешь, падаешь на диван и говоришь, что устал. Ты не видишь меня. Ты не слышишь. Ты думаешь только о своей работе.

– А ты? – его голос стал громче. – Ты видишь меня? Ты видишь не пациента, а меня? Ты видишь, что я пытаюсь? Что я устал, но я приезжаю? Что я хочу быть с тобой, но у меня нет сил? Ты видишь, что я люблю тебя? Или ты видишь только свое сердце, которое я, по-твоему, убиваю?

– Я вижу, что ты себя убиваешь! – я не узнавала свой голос – он был чужим, высоким, почти истеричным. – Я вижу, что ты не ценишь ни мои труды, ни свое собственное сердце! Я боролась за тебя в реанимации, я не спала ночами, я вытащила тебя с того света, а ты… ты просто выкидываешь это все на помойку! Ты не бережешь себя, ты не слушаешь меня, ты… ты делаешь все, чтобы я боялась каждый день, что ты не проснешься!

Я замолчала. В тишине, которая наступила, я слышала только свое дыхание – тяжелое, рваное. И его – тоже тяжелое. Он стоял, смотрел на меня, и в его глазах не было злости. Только боль.

– Ты права, – сказал он тихо. – Я не ценю. Я не ценю твои труды. Я не ценю свое сердце. Я не ценю тебя.

– Я не это хотела сказать, – я протянула руку, но он отступил.

– Нет, – он покачал головой. – Ты это хотела сказать. Ты всегда это хочешь сказать. С первого дня, как меня выписали. Ты смотришь на меня и видишь не мужчину, которого любишь, а пациента, который не выполняет предписания. Ты боишься, что я умру. Но я боюсь, что я перестану быть собой. Что я превращусь в твоего пациента, которого ты будешь контролировать до конца жизни.

– Это не так, – я чувствовала, как слезы текут по щекам. – Я не хочу тебя контролировать. Я хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы мы были вместе.

– Мы вместе, – он взял куртку. – Но иногда вместе – это значит дать друг другу свободу. Право на ошибку. Право быть собой. Даже если это опасно.