Текст книги "Ромашки для Наташки (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 6

После воскресенья жизнь разделилась на две половины. На работу и после работы. На больничные стены и все остальное. На Наталью Сергеевну, заведующую отделением, и Натали, женщину, которая впервые за много лет позволила себе чувствовать.

Я не умела так жить. Я привыкла, что все мое время принадлежит больнице. Что я прихожу в семь, ухожу в семь, а в перерывах успеваю выпить кофе, заполнить карты и провести консилиум. Что вечером я падаю без сил, смотрю в потолок и думаю о завтрашнем обходе. Что выходные – это просто два дня, когда в отделении меньше народу, но работы не меньше.

Теперь все было иначе.

Я приходила на работу, и первое, что делала, – проверяла телефон. Нет, не сообщения от дежурного врача, не результаты анализов. Сообщения от него. «Доброе утро. Как спалось? Давление в норме?» – это он шутил, напоминая, что я все еще его лечащий врач. «Доброе утро. Я скучал. Увидимся вечером» – это было правдой. И я скучала. Скучала так, что сердце сжималось, когда я думала о том, что мы не виделись целых восемь часов.

Это было неправильно. Это было не по правилам. Я знала, что коллеги уже начали замечать что-то неладное. Настя поглядывала на меня с понимающей улыбкой. Леночка, моя интерн, стала чаще заходить в ординаторскую без особой нужды. Даже Семен Борисович, который обычно не вмешивался в личную жизнь сотрудников, бросил однажды: «Вы выглядите отдохнувшей, Наталья Сергеевна. Вам идет». Я покраснела и уткнулась в карты.

Но самое сложное было не в коллегах. Самое сложное было в том, чтобы балансировать между тем, что я чувствовала, и тем, что я должна была делать. Потому что работа не ждала. Потому что в кардиологии не бывает выходных. Потому что в тот самый понедельник, после нашего первого свидания в оранжерее, в отделение поступил пациент, который заставил меня забыть обо всем на свете.

Его звали Виктор Павлович. Шестьдесят три года, бывший военный, крепкий, коренастый, с седыми висками и тяжелым взглядом. Он поступил с обширным инфарктом миокарда, и первые сутки я не отходила от его кровати. Давление падало, кардиограмма показывала страшные цифры, и каждый раз, когда монитор начинал пищать, я чувствовала, как время останавливается.

– Наталья Сергеевна, – сказала мне Настя на второй день, когда я вышла из реанимации, потирая онемевшие пальцы, – вы бы поели. Вы с утра ничего не ели.

– Потом, – отмахнулась я.

– Вы так говорите всегда, – вздохнула Настя. – Но сейчас у вас есть еще кое-кто, кто за вас волнуется.

Я подняла голову. Настя кивнула в сторону окна. Я посмотрела – на улице, у больничного крыльца, стояла знакомая темно-синяя машина. Михаил. Он обещал заехать после обеда, привезти мне что-то поесть – я сказала, что не нужно, но он все равно приехал.

– Он уже час ждет, – сказала Настя. – Я ему говорила, что вы заняты, но он сказал, что подождет.

Я посмотрела на часы. Час. Он ждал меня целый час, зная, что я в реанимации, что я не могу выйти, что я, возможно, не выйду еще долго. И все равно ждал.

– Скажите ему… – начала я и замолчала. Что я могла ему сказать? «Подождите еще»? «Уезжайте»? «Я не знаю, когда освобожусь»?

– Я скажу, что вы скоро, – улыбнулась Настя и убежала.

Я вернулась в реанимацию. Виктор Павлович лежал на кровати, подключенный к мониторам, и его лицо было серым, как мартовское небо. Я посмотрела на кардиограмму – улучшение было, но незначительное. Нужно было менять тактику лечения. Нужно было вызывать кардиохирурга. Нужно было думать. А я стояла у окна и смотрела на темно-синюю машину, которая не уезжала.

Я вышла из реанимации только в шесть вечера. Михаил все еще был там. Сидел в машине, смотрел в телефон, но, когда я появилась на крыльце, вышел и пошел ко мне.

– Натали, – сказал он, и в его голосе не было упрека. Только беспокойство. – Ты как?

– Устала, – призналась я. – Извини, я не могла выйти.

– Я знаю. Настя сказала. – Он протянул мне пакет. – Здесь ужин. Я приготовил. Ешь сегодня, не откладывай.

Я заглянула в пакет. Там был контейнер с супом, второй – с овощами и курицей, третий – с каким-то десертом. И записка: «Не забудь поесть. М».

Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего у меня защемило сердце. Забота. Простая, человеческая, без пафоса. Он не просил меня бросить все и пойти с ним. Он не обижался, что я заставила его ждать пять часов. Он просто привез мне еду, потому что знал, что в больнице я забываю о себе.

– Спасибо, – сказала я. – Ты не должен был…

– Должен, – перебил он. – Ты спасаешь жизни. Кто-то должен спасать твою.

Я улыбнулась, и впервые за этот долгий день улыбка получилась настоящей.

– Иди, – сказал он. – Ешь и отдыхай. Завтра я приеду снова.

– Михаил, – я взяла его за руку. – Ты не обижаешься? Что я не могу… что у меня нет времени…

– Натали, – он прижал мою руку к своей груди, и я почувствовала, как бьется его сердце. Ровно, сильно, уверенно. – Я ждал тебя пять часов. И готов ждать сколько угодно. Потому что ты того стоишь. А теперь иди. Завтра будет новый день.

Я пошла в ординаторскую, неся пакет с ужином, как самую большую ценность. Настя уже ушла, дежурный врач был в палатах, и я осталась одна. Открыла контейнеры. Суп был еще теплым – он, наверное, специально укутал их, чтобы не остыли. Овощи с курицей – аккуратно нарезанные, аппетитные. Десерт – какой-то творожный пудинг, легкий, воздушный.

Я ела и чувствовала, как усталость отступает. Не потому, что еда была вкусной – хотя она была вкусной, – а потому, что в ней было что-то большее. Забота. Внимание. Любовь, которую он вложил в эти контейнеры, когда готовил для меня.

Я достала телефон, написала: «Спасибо. Было очень вкусно. Ты готовишь удивительно».

Ответ пришел через минуту: «Я учился. После инфаркта пришлось пересмотреть питание. Оказалось, что готовить полезную еду – это искусство. Я рад, что тебе понравилось. Спокойной ночи, Натали. Не работай слишком долго».

Я посмотрела на контейнеры, на его записку, на рисунок, который всегда лежал в ящике стола – я не могла оставить его дома, мне нужно было, чтобы он был рядом. И подумала: может быть, это и есть счастье? Не в грандиозных жестах, не в словах, которые произносят в кино. А в контейнере с супом, который он привез, потому что знал, что я забываю поесть. В ожидании, которое длится пять часов, и он не злится. В его сердце, которое бьется ровно под моей рукой.

Я убрала контейнеры, закрыла ящик с рисунком и пошла проверять Виктора Павловича.

Следующие дни были такими же. Я приходила на работу, и меня ждал он. Не всегда – у него была своя работа, стройка, проекты, которые он доделывал после больницы. Но он находил время. Привозил мне обеды, подвозил до дома, когда я выходила за полночь, и ни разу не сказал: «Ты слишком много работаешь». Хотя я знала, что он думал именно так.

Виктор Павлович шел на поправку медленно, но верно. Я меняла тактику лечения, консультировалась с кардиохирургами, подбирала лекарства. Это была та работа, которую я любила – сложная, требующая всего меня. Но теперь у меня было еще кое-что. То, что я не могла отдать работе. То, что я берегла, как хрупкий цветок, который только начал распускаться.

Однажды вечером, когда я выходила из больницы, у крыльца меня ждал Михаил. Он стоял, прислонившись к машине, и в руках у него был пакет.

– Опять обед? – спросила я, подходя.

– Не только, – он протянул мне пакет. – Открой.

Я заглянула. Внутри, помимо привычных контейнеров, был сверток. Я развернула – и ахнула. Это была акварель. Небольшая, размером с ладонь, но такая живая. На ней был нарисован вид из окна моей ординаторской – тот самый, на который я смотрела сотни раз. Но на рисунке за окном было не серое небо и голые деревья, а поле, залитое солнцем, и на нем – ромашки. Белые, бесконечные.

– Чтобы ты не забывала, что весна скоро, – сказал он. – Я знаю, у тебя тяжелый пациент. Я знаю, ты устаешь. Но ты справишься. Ты сильная.

Я смотрела на рисунок и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от усталости. От того, что он понимал. Он не говорил: «Брось все, отдохни, ты слишком много работаешь». Он просто был рядом. Привозил еду. Рисовал мне весну. Ждал, сколько нужно.

– Михаил, – сказала я. – Я не знаю, как тебя благодарить.

– Не надо, – он обнял меня, прижал к себе. – Просто будь. И ешь, пожалуйста, вовремя. Я волнуюсь.

Я уткнулась носом в его плечо. Пахло от него свежестью и чем-то еще, что я не могла определить – может быть, красками, может быть, деревом. Он пах домом. Тем, которого у меня никогда не было.

– Я постараюсь, – сказала я.

– Знаю, – он поцеловал меня в макушку. – Поехали, отвезу тебя домой. Ты сегодня рано.

– Виктор Павлович стабилен, – сказала я. – Я могу уйти пораньше.

– Чудо, – улыбнулся он.

Мы сели в машину, и я всю дорогу держала его руку. Смотрела на его профиль, освещенный огнями города, и думала о том, как быстро все изменилось. Еще месяц назад я не знала этого человека. А теперь не представляла, как жила без него.

В отделении, конечно, все заметили. Настя первая начала подшучивать:

– Наталья Сергеевна, а что это у вас сегодня за контейнеры такие красивые? Неужели сами готовить начали?

– Нет, – ответила я, чувствуя, как краснею. – Друзья помогают.

– Друзья? – Настя хитро прищурилась. – А друг из пятой палаты, случаем, не тот самый?

– Настя, – строго сказала я, – у вас работа есть?

– Есть, есть, – засмеялась она и убежала.

Но это было только начало. Леночка, моя интерн, тоже заметила перемены. Она пришла ко мне в ординаторскую с очередным вопросом по терапии и, увидев на столе контейнеры и маленькую акварель, замерла.

– Наталья Сергеевна, это… – она запнулась. – Это тот самый пациент? Который рисовал?

– Леночка, – сказала я, – мы обсуждаем терапию или мою личную жизнь?

– Извините, – она покраснела. – Просто это так красиво. И он, кажется, очень заботится о вас.

– Леночка, – вздохнула я. – Давай вернемся к кардиограмме.

Но она была права. Он заботился. Каждый день. Каждый вечер. Я выходила из больницы, и меня ждала либо его машина, либо контейнер на посту, если он не мог приехать. В контейнерах были супы, салаты, запеканки, пудинги – все полезное, вкусное, приготовленное с душой. Я никогда не ела так хорошо. И никогда не чувствовала себя так… нужной.

Однажды в ординаторскую зашел Семен Борисович. Я как раз доставала контейнер с обедом – сегодня был тыквенный суп и куриные котлеты на пару.

– Наталья Сергеевна, – сказал он, садясь напротив. – Я не хочу вмешиваться, но…

– Но? – я подняла голову.

– Пациент Воронцов. Он часто бывает у больницы. Коллеги заметили.

Я положила ложку. Сердце забилось быстрее.

– Семен Борисович, – начала я, – я понимаю, что это может выглядеть…

– Вы выглядите счастливой, – перебил он. – Я не видел вас такой за все годы, что мы работаем вместе.

Я замолчала. Не ожидала такого.

– Я не буду читать вам нотации об этике, – продолжил он. – Вы взрослый человек и прекрасный врач. Я знаю, что вы не допустите, чтобы личные отношения повлияли на вашу работу. Но я хочу спросить: вы уверены, что это то, что вам нужно?

– Не уверена, – честно ответила я. – Но я хочу попробовать. Он… он другой. Он не просит меня быть кем-то другим. Он просто… рядом.

Семен Борисович посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.

– Хорошо. Я скажу коллегам, чтобы не сплетничали. А вы… берегите себя. И его. Он хороший человек, этот ваш архитектор. Я видел его рисунки. У него доброе сердце.

– Спасибо, Семен Борисович, – сказала я, чувствуя, как напряжение отпускает.

– Не за что, – он встал. – А теперь ешьте, пока суп не остыл. И скажите вашему кавалеру, чтобы он привозил вам зелень. Витамины весной нужны.

Я засмеялась. Впервые за долгое время – легко, свободно.

Но были дни, когда я не могла видеть Михаила. Когда Виктор Павлович давал осложнения, и я ночевала в больнице, не выходя из реанимации. Тогда Михаил оставлял контейнеры на посту, и Настя передавала мне их вместе с записками. «Держись. Я рядом. Позвони, когда сможешь». Я складывала эти записки в ящик стола, рядом с рисунками, и в самые тяжелые минуты перечитывала их.

В один из таких дней Виктору Павловичу стало совсем плохо. Давление упало до критического, кардиограмма показывала повторный инфаркт. Я работала как автомат – лекарства, капельницы, контроль, вызов кардиохирурга. Вокруг меня бегали медсестры, интерны, кто-то плакал, кто-то кричал, а я стояла у кровати и смотрела на лицо Виктора Павловича – серое, землистое, почти мертвое.

«Не умирай, – думала я. – Не смей умирать. Я не отпущу».

Операция длилась четыре часа. Я стояла в коридоре, прислонившись к стене, и смотрела на дверь. В голове был вакуум. Никаких мыслей. Только ожидание.

Когда кардиохирург вышел и сказал: «Жить будет», – я почувствовала, как ноги подкашиваются. Я села на стул, закрыла лицо руками и выдохнула. Выдохнула тот страх, который держала в себе все эти дни.

Телефон завибрировал. Сообщение от Михаила: «Как ты? Я у больницы. Не уеду, пока не увижу тебя».

Я посмотрела на часы. Три часа ночи. Он ждал с вечера.

Я спустилась вниз, вышла на крыльцо. Он стоял у машины, кутаясь в куртку. Увидел меня и пошел навстречу.

– Натали, – он обнял меня, прижал к себе. – Ты дрожишь.

– Все хорошо, – сказала я, чувствуя, как его тепло разливается по всему телу. – Он жив. Операция прошла успешно.

– А ты? – спросил он. – Ты как?

– Я… – я подняла на него глаза. – Я устала. Я боюсь. Я боюсь, что не справлюсь. Что он умрет. Что я не смогу…

– Тш-ш-ш, – он прижал меня к себе крепче. – Ты справилась. Он жив. Ты спасла его. А теперь давай я отвезу тебя домой. Ты должна отдохнуть.

– Я не могу, – сказала я. – Мне нужно быть в отделении. Вдруг…

– Натали, – он взял мое лицо в ладони, заставил посмотреть на себя. – Ты сделала все, что могла. Сейчас за ним наблюдают дежурные врачи. Если что-то случится, тебе позвонят. А ты сейчас поедешь домой, примешь душ, поспишь хотя бы несколько часов. И завтра вернешься. Сильной. Отдохнувшей. Потому что если ты свалишься, кто будет его лечить?

Я смотрела в его серые глаза и чувствовала, как сопротивление тает. Он был прав. Я знала, что он прав. Но привычка быть сильной, быть той, кто не уходит, пока пациент не вне опасности, была сильнее.

– Я боюсь, – сказала я. – Если я уйду, а он…

– Он не умрет, – твердо сказал Михаил. – Ты сделала все возможное. Теперь нужно довериться другим. Как ты доверяешь мне?

Я посмотрела на него. Он стоял передо мной, уставший, замерзший, но не уходил. Ждал. Как всегда.

– Хорошо, – сказала я. – Отвези меня домой.

Мы сели в машину. Я откинулась на сиденье, закрыла глаза. В голове все еще крутились цифры давления, дозировки лекарств, показатели мониторов. Но рядом с ним, в тепле, с его рукой, сжимающей мою, они начинали отступать.

– Михаил, – сказала я, не открывая глаз.

– Да?

– Спасибо. Что ждал. Что приехал. Что… что ты есть.

– Не за что, – тихо ответил он. – Спи.

Я заснула в машине, а проснулась уже в своей постели. Не помнила, как мы поднялись в квартиру, как он раздел меня, как укрыл одеялом. Помнила только его голос: «Спи, я рядом», и тепло его руки, которая гладила мои волосы, пока я проваливалась в темноту.

Утром я проснулась от запаха кофе. Вышла на кухню – Михаил стоял у плиты, что-то готовил. На нем была моя кухонная фартук – розовый, с ромашками, который мне подарила мама и который я никогда не надевала. Выглядело это до смешного домашним.

– Доброе утро, – сказала я, и он обернулся.

– Доброе, – улыбнулся он. – Как спалось?

– Не помню, – честно призналась я. – Я отключилась.

– Я заметил. – Он поставил передо мной тарелку с омлетом и чашку кофе. – Ешь. Потом я отвезу тебя в больницу.

Я села за стол. Омлет был воздушным, кофе – черным, без сахара, как я люблю. Я смотрела на него, на его руки, которые ловко управлялись с плитой, на его улыбку, и чувствовала, как внутри меня что-то сжимается. Не от боли. От счастья. Которое я боялась принять.

– Михаил, – сказала я. – Ты не боишься?

– Чего? – он сел напротив.

– Всего этого. Меня. Моей работы. Того, что я постоянно в больнице, что у меня нет времени, что я прихожу домой и падаю без сил. Что я не могу быть обычной женщиной, которая ходит в кино и готовит ужины.

Он помолчал. Я смотрела на него и ждала ответа, который мог все решить.

– Натали, – сказал он наконец. – Я лежал на холодной земле и смотрел на звезды, думая, что это конец. И знаешь, о чем я жалел в тот момент? Не о том, что не достроил парк. Не о том, что развелся с женой. Я жалел, что в моей жизни не было человека, ради которого стоило бы жить. А теперь он есть. Ты. И мне все равно, сколько времени ты проводишь в больнице. Мне все равно, что ты не умеешь готовить – я буду готовить сам. Мне все равно, что ты приезжаешь в три ночи – я буду ждать. Потому что ты – та, ради кого я хочу дышать.

Я смотрела на него и чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. Я не плакала уже много лет. Даже когда умирали пациенты, даже когда я была на грани отчаяния, я не позволяла себе плакать. А сейчас сидела за своим кухонным столом, с чашкой кофе в руках, и чувствовала, как слезы текут по щекам.

– Натали, – он встал, подошел ко мне, обнял. – Не плачь.

– Я не плачу, – всхлипнула я. – Я просто… я не знаю, что со мной. Я не умею так. Я не умею быть счастливой.

– Научишься, – сказал он. – Я помогу.

Я уткнулась ему в плечо, и мы стояли так долго, пока слезы не высохли, а дыхание не выровнялось. Потом он отстранился, посмотрел на меня, вытер мокрые щеки.

– А теперь, – сказал он, – ешь омлет. Он остынет. И я отвезу тебя в больницу. Твой пациент ждет.

Я улыбнулась сквозь слезы, взяла вилку. Омлет был вкусным. Все, что он готовил, было вкусным. Потому что он готовил с любовью. Для меня.

В больницу мы ехали молча, но это молчание не было тяжелым. Я держала его руку, смотрела в окно на серое небо и чувствовала, как внутри меня, там, где была трещина, распускается что-то новое. То, что я так долго не позволяла себе. То, что я наконец-то приняла.

– Михаил, – сказала я, когда мы подъехали.

– Да?

– Я тебя… – я замолчала. Слова застряли в горле. Я не могла их произнести. Не сейчас. Не здесь.

Он посмотрел на меня и, кажется, понял. Потому что улыбнулся и сказал:

– Я знаю. Я тоже.

Он поцеловал меня – легко, бережно, как тогда, в оранжерее. И в этом поцелуе было обещание. Не громких слов, не грандиозных жестов. А просто – быть рядом. Всегда.

Я вышла из машины, вошла в больницу. На посту меня встретила Настя.

– Наталья Сергеевна, – сказала она, – Виктор Павлович стабилен. Ночь прошла спокойно.

– Хорошо, – сказала я. – Я сейчас зайду.

– Наталья Сергеевна, – Настя замялась. – Вы сегодня… вы выглядите иначе.

– Иначе? – я подняла бровь.

– Счастливой, – сказала она. – Вы выглядите счастливой.

Я посмотрела на себя в зеркало, которое висело в коридоре. На меня смотрела женщина с распущенными волосами, в белом халате, с легким румянцем на щеках. В ее глазах был свет, которого я не видела много лет.

– Наверное, так и есть, – сказала я тихо.

Я пошла в отделение, оставив Настю с открытым ртом. В кармане халата лежала записка, которую Михаил сунул мне, когда я выходила из машины. Я развернула ее, когда зашла в ординаторскую. Там было написано: «Ты справишься. Я верю в тебя. Вечером привезу ужин. Не работай слишком долго. М».

Я улыбнулась, спрятала записку в ящик стола – туда, где лежали рисунки, другие записки, все то, что составляло мою новую жизнь. Потом надела халат, взяла карту Виктора Павловича и пошла к нему.

В палате было тихо. Виктор Павлович спал, мониторы показывали стабильные показатели. Я постояла у его кровати, послушала дыхание, проверила капельницу. Все было хорошо. Он будет жить.

Я вышла в коридор. Впереди был новый день – обход, консилиумы, назначения. Работа, которой я отдавала себя без остатка. Но теперь у меня было еще кое-что. То, что я берегла, как самый хрупкий цветок. Моя новая жизнь. Моя любовь. Мой Михаил.

Я посмотрела в окно. На улице, у больничного крыльца, все еще стояла темно-синяя машина. Он ждал. Как всегда. Я улыбнулась и пошла работать.

Впереди был долгий день. Но я знала, что вечером он приедет с ужином, и мы поедем домой, и он будет держать меня за руку, и я буду чувствовать, как бьется его сердце. Ровно, сильно, уверенно. И мое будет биться в такт. Потому что мы дышали одним воздухом. Потому что мы были вместе. Потому что это и есть счастье – то, которое я так долго искала и наконец-то нашла.