Текст книги "Ромашки для Наташки (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 5

Субботнее утро началось с того, что я перевернулась на другой бок, открыла глаза и сразу посмотрела на телефон. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного звонка. Я снова закрыла глаза и приказала себе не быть идиоткой. Он сказал, что позвонит завтра. Сегодня – суббота. Завтра – воскресенье. Он позвонит завтра. А сегодня у меня есть целый день, чтобы сойти с ума от ожидания.

Я лежала в кровати, смотрела в потолок и перебирала в голове события вчерашнего вечера. Больничное крыльцо. Его улыбка. Тепло его руки. «Я провожу вас домой». Мы шли по мокрому асфальту, держась за руки, и я чувствовала себя девочкой-подростком, которая идет на первое свидание, хотя мне было тридцать два, и свидание это было странным, неправильным, невозможным с точки зрения врачебной этики.

Я села на кровати, обхватила колени руками. В комнате было серо – мартовское утро не баловало светом. На столе в кухне стояла пустая ваза, которую я вчера достала из шкафа. Я смотрела на нее и думала: придет ли день, когда в ней появятся цветы? И кто их принесет? И будет ли это он?

Я заставила себя встать, пойти на кухню, сварить кофе. Черный, без сахара. Как я люблю. Или как я привыкла? Я уже не помнила, что из этого было правдой, а что – просто привычкой, въевшейся в кожу, как запах лекарств. Я пила кофе, стоя у окна, смотрела на серый двор, на голые деревья, на редких прохожих, и думала о том, что завтра он позвонит. Скажет: «Как вы себя чувствуете?» – как врач. А потом спросит: «Не хотите ли погулять в воскресенье?» – как мужчина.

Что я надену? Я поймала себя на этой мысли и усмехнулась. Тридцать два года, заведующая кардиологическим отделением, а думаю о том, что надеть на свидание. Как будто мне снова шестнадцать, и я собираюсь на школьную дискотеку, и у меня нет платья, и все будет ужасно, и он не посмотрит в мою сторону, и я буду стоять у стены и делать вид, что мне очень интересно разглядывать плакат с расписанием уроков.

Я отставила кружку, подошла к шкафу. Открыла дверцу. Внутри висели блузки, брюки, несколько платьев – те самые, которые я носила на корпоративы и юбилеи больницы. Все строгое, деловое, нейтральное. Ничего такого, что можно было бы надеть на свидание. Потому что я не ходила на свидания. Я забыла, как это делается.

Я закрыла шкаф и отошла. Рано. Еще рано. Он еще не позвонил. Может, не позвонит вовсе. Может, вчерашнее было порывом, который прошел, как только он вернулся в свою жизнь, на свою стройку, в свою пустую квартиру. Может, я ему приснилась, и сейчас он уже проснулся, выпил кофе, посмотрел на рисунок, который нарисовал для меня, и подумал: «Что я делал? Какая глупость».

Я вернулась на кухню, села за стол, уставилась на пустую вазу. Потом встала, достала из ящика рисунок – тот самый, акварельный, где я сижу на подоконнике, а из моих рук растут цветущие ветки. Положила перед собой, смотрела долго, до рези в глазах. Он нарисовал это. Он видел меня такой. Он вложил в эти линии и краски что-то такое, что заставляло мое сердце биться чаще, даже когда его не было рядом.

Я провела пальцем по бумаге, по контуру своего лица, по цветущим веткам. «Спасибо, что вернули меня к жизни. Буквально. Я жду у больничного крыльца ровно в семь». Он пришел. Он ждал. Он держал меня за руку. Это было. Не приснилось.

Я сложила рисунок, убрала в ящик, на самое дно. Чтобы не видеть. Чтобы не думать. Чтобы дожить до завтра.

День тянулся бесконечно. Я переделала все дела, которые можно было переделать: убрала квартиру, сходила в магазин, приготовила еду на три дня вперед. Позвонила маме – она обрадовалась, говорила долго, рассказывала про папу, про соседку, про то, что в их городе наконец-то потеплело. Я слушала вполуха, кивала, отвечала односложно. Мама спросила, что со мной, почему я какая-то странная. Я сказала, что просто устала. Она поверила. Или не поверила, но не стала допытываться.

Вечером я сидела на диване, смотрела в телевизор, но не видела ни одной передачи. Мысли были далеко. О нем. О завтрашнем дне. О том, что я скажу, когда он позвонит. И скажу ли вообще что-то, кроме «да» и «нет».

Я легла спать рано, но долго ворочалась, не могла найти удобную позу. Подушка казалась слишком высокой, одеяло – слишком тяжелым, тишина – слишком громкой. Я закрывала глаза, и передо мной возникало его лицо. Серые глаза, темные волосы, улыбка, которая делала его светлым. Я открывала глаза – и видела темноту. Закрывала – и снова он.

Я заснула под утро, и мне приснился сад. Большой, залитый солнцем, с цветущими деревьями и зеленой травой. Я шла по дорожке, и листья касались моего лица, и пахло цветами, и было тепло. А вдалеке стоял он, ждал, и я шла к нему, и сердце мое билось ровно и спокойно.

Проснулась я от звонка. Телефон вибрировал на тумбочке, и я схватила его, не глядя, кто звонит.

– Алло, – сказала я, и голос мой был хриплым со сна.

– Наталья Сергеевна? – его голос. Низкий, спокойный, с легкой хрипотцой. – Доброе утро. Я не разбудил?

– Доброе утро, – я села на кровати, прижала телефон к уху. – Нет, я уже проснулась.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он. В его голосе не было той официальности, которая была в больнице. Он спрашивал не как врач – он спрашивал как мужчина, который хочет знать, все ли в порядке с женщиной, которая ему небезразлична.

– Хорошо, – сказала я. – Давление в норме, пульс…

– Я не про давление, – перебил он мягко. – Я про вас. Как вы?

Я замолчала. Как я? Я – женщина, которая проснулась от звонка мужчины, о котором думала всю ночь. Я – женщина, которая смотрит на пустую вазу на столе и гадает, поставлю ли я туда когда-нибудь цветы. Я – женщина, которая боится, что это все – сон, и сейчас он закончится, и я снова останусь одна.

– Я волнуюсь, – сказала я честно. – Очень.

Он помолчал. Я слышала его дыхание – ровное, спокойное. Потом он сказал:

– Я тоже. Но я обещал позвонить. И спросить, не хотите ли вы погулять сегодня.

– Сегодня? – переспросила я.

– Да. Я знаю одно место. Там тепло и пахнет весной. Если вы не против.

Я посмотрела в окно. За окном было серо, моросил дождь, и голые деревья качались на ветру. Никакой весны.

– Где? – спросила я.

– Сюрприз, – сказал он. – Если вы согласитесь, я заеду за вами через час.

Через час. Я посмотрела на часы – десять утра. Через час он будет здесь. Я, в пижаме, с нечесаными волосами, с лицом, которое не видело косметики уже бог знает сколько времени.

– Хорошо, – сказала я. – Через час.

Я положила трубку и вскочила с кровати, как ужаленная. Через час. Через час он будет здесь. А я…

Я открыла шкаф. Смотрела на свои строгие блузки, деловые брюки, нейтральные платья. Что надеть? Я не знала, куда он меня поведет. В ресторан? В кино? В парк? Он сказал «там тепло и пахнет весной». Что это может быть? Оранжерея? Теплица? Я понятия не имела.

Я вытащила первое платье – черное, длинное, которое надевала на юбилей больницы. Слишком торжественно. Убрала. Второе – серое, строгое, с высоким воротом. Слишком офисно. Убрала. Третье – синее, с коротким рукавом, которое купила прошлым летом и ни разу не надела. Слишком смело? Я посмотрела на себя в зеркало. Синий цвет шел к моим светлым волосам и серым глазам. Но платье было легким, летним, а на улице – март, холод, дождь.

Я повесила его обратно и достала джинсы, белый свитер, легкий шарф. Удобно, тепло, нейтрально. Но не празднично. Это же свидание. Первое свидание. Оно должно быть особенным.

Я переодевалась три раза. Джинсы и свитер – слишком просто. Черное платье – слишком торжественно. Синее платье – слишком смело и не по погоде. В конце концов я остановилась на темно-синих брюках, кремовой блузке и бежевом пальто. Волосы распустила – как на рисунке. Нанесла немного тонального крема, подвела ресницы тушью. В зеркале отражалась женщина, которую я не узнавала. Не Наталья Сергеевна, заведующая отделением. А просто Натали. Женщина, которая собирается на свидание.

Я посмотрела на часы. Без пятнадцати одиннадцать. Он будет с минуты на минуту.

Телефон завибрировал. Сообщение: «Я у подъезда. Не спешите».

Я надела пальто, взяла сумку. На пороге обернулась, посмотрела на пустую вазу на столе. Потом открыла дверь и вышла.

Он стоял у подъезда, прислонившись к машине – старой, но ухоженной, темно-синего цвета. Увидел меня, выпрямился. На нем была темная куртка, джинсы, и он выглядел так, будто сошел с одного из своих рисунков – живой, настоящий, немного неуверенный.

– Здравствуйте, – сказал он, и я заметила, как его взгляд скользнул по моему лицу, по распущенным волосам, по пальто. В его глазах было что-то, что заставило меня покраснеть.

– Здравствуйте, – ответила я.

– Вы красивая, – сказал он просто. – Я не говорил вам этого в больнице. Не мог.

– Спасибо, – сказала я, чувствуя, как щеки заливает краска. – Вы тоже… хорошо выглядите.

Он улыбнулся, открыл дверь машины.

– Поехали. Я покажу вам весну.

Я села в машину. Внутри было чисто, пахло кожей и еще чем-то свежим, неуловимым. Он сел за руль, завел двигатель. Мы выехали со двора и двинулись в сторону центра.

– Куда мы едем? – спросила я.

– В ботанический сад, – ответил он. – У моего друга есть там доступ в закрытую оранжерею. Обычно туда не пускают посетителей, но он обещал открыть для нас.

– В оранжерею? – я удивилась. – В марте?

– Там тепло, – сказал он. – Влажно. Пахнет землей и цветами. Я подумал, вам понравится. Вы же любите природу?

– Я… не знаю, – призналась я. – Я давно не была нигде, кроме работы и дома.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что я не смогла прочитать. Сожаление? Понимание?

– Тогда сегодня вы будете, – сказал он. – Я покажу вам место, где всегда весна. Даже когда за окном март и дождь.

Мы ехали молча, но молчание не было тяжелым. Я смотрела в окно на мокрые улицы, на людей, спешащих по своим делам, и чувствовала, как напряжение, которое копилось во мне всю неделю, постепенно отпускает. Рядом с ним было спокойно. Как тогда, в палате. Как тогда, на больничном крыльце. Он был рядом, и это было главное.

Ботанический сад находился на окраине города, за старым парком. Мы въехали в ворота, припарковались у длинного стеклянного здания, которое блестело на сером фоне, как драгоценность. У входа нас ждал мужчина в рабочей куртке – невысокий, коренастый, с веселыми глазами.

– Миша! – он протянул руку. – Друг, ты жив, я слышал?

– Жив, Коля, – Михаил пожал его руку. – Спасибо, что открыл.

– Для тебя – всегда, – Коля посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло любопытство. – Это та самая?

– Это Наталья Сергеевна, – сказал Михаил. – Мой врач. Она спасла мне жизнь.

– Очень приятно, – Коля кивнул. – Миша, я оставлю вас. Если что – звони.

Он открыл дверь, и мы вошли.

Я остановилась на пороге, пораженная.

Внутри было лето. Настоящее, полновесное лето, которое я не видела уже много месяцев. Высокие стеклянные стены пропускали свет, и он, преломляясь, падал на листья, на цветы, на дорожки, выложенные старым кирпичом. Было тепло – так тепло, что я расстегнула пальто и сняла его, повесив на крючок у входа. Пахло землей, влагой и цветами – густо, сладко, почти осязаемо.

– Идемте, – сказал Михаил, протягивая мне руку.

Я взяла его руку, и мы пошли по дорожке.

Оранжерея была огромной. Сначала шли пальмы – высокие, раскидистые, с жесткими листьями, которые шелестели при движении. Потом – папоротники, такие большие, что они касались моих плеч, и я чувствовала себя маленькой девочкой, попавшей в волшебный лес. Потом – цветы. Я не знала их названий – яркие, пестрые, с лепестками всех оттенков, какие только можно представить. Но больше всего мне запомнились азалии. Они росли в конце оранжереи, целая аллея, усыпанная розовыми, белыми, красными цветами. Они были такими густыми, что казалось, будто деревья горят.

– Красиво, – сказала я, и мой голос прозвучал глухо в этой влажной тишине.

– Я знал, что вам понравится, – сказал Михаил. – Когда я был здесь в последний раз, я подумал о вас.

– Обо мне? – я повернулась к нему.

– Да. Это было до больницы. Я приезжал к Коле, мы обсуждали проект парка. Я ходил здесь, смотрел на цветы и думал: вот место, где всегда тепло, где всегда светло. Если бы я мог, я бы привел сюда женщину, которая… ну, которая была бы мне важна.

Он замолчал, и я поняла, что он сказал больше, чем хотел.

– Я вам важна? – спросила я тихо.

Он посмотрел на меня. В оранжерее было влажно, и его темные волосы слегка завились, а на лице выступила легкая испарина. Он выглядел живым, настоящим, таким, каким я его никогда не видела.

– Вы мне важны, Натали, – сказал он. – Вы спасли мне жизнь. Но это не только поэтому. Вы… я не знаю, как объяснить. Когда вы вошли в мою палату в первый раз, я лежал и думал: «Зачем я здесь? Зачем мне эта жизнь, если она такая, как раньше?». А потом вы сказали: «Дышите». И я дышал. И понял, что хочу дышать. Ради вас. Потому что вы были тем светом, которого мне не хватало.

Я молчала. Слова застряли в горле. Я смотрела на него, на его серые глаза, на его руки, которые он спрятал в карманы куртки, как будто боялся, что они выдадут его волнение. И чувствовала, как внутри меня, там, где была трещина, что-то распускается. Медленно, осторожно, как эти азалии, которые раскрывают лепестки навстречу свету.

– Михаил, – сказала я. – Я не знаю, что я чувствую. Я не умею это называть. Я так долго не позволяла себе чувствовать, что теперь, когда это случилось, я не знаю, что с этим делать.

– Не надо ничего делать, – сказал он. – Просто позвольте этому быть.

– Я боюсь, – призналась я. – Боюсь, что это неправильно. Что я нарушаю все правила. Что мои коллеги узнают, что Семен Борисович скажет…

– Натали, – он сделал шаг ко мне, взял мои руки в свои. – Забудьте на час о том, что вы врач. Забудьте об этике, о коллегах, о том, что правильно, а что нет. Просто побудьте здесь. Со мной. Посмотрите на цветы. Они не спрашивают, правильно ли им цвести. Они просто цветут. Потому что пришло время.

Я посмотрела на его руки, сжимающие мои. Теплые, сухие, уверенные. Потом подняла глаза на него.

– Хорошо, – сказала я. – Один час.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько света, что азалии вокруг показались бледными.

– Пойдемте, – сказал он, не отпуская моей руки. – Я покажу вам все.

Мы пошли по аллее. Он рассказывал мне о растениях – не как ботаник, а как архитектор. Он говорил о линиях, о формах, о том, как природа создает пространства, в которых человеку хорошо. Как изгиб ветки может задать направление всей аллеи. Как цвет лепестков может изменить восприятие всего сада. Как важно, чтобы человек, гуляя, чувствовал себя защищенным, но не запертым. Свободным, но не потерянным.

– Вы говорите о природе, как о здании, – заметила я.

– Потому что архитектура и природа – едины, – сказал он. – Хороший дом – это не коробка из бетона и стекла. Это место, где человеку дышится легко. Где свет падает так, как нужно. Где каждый угол говорит: «Ты здесь в безопасности». Я учусь этому у природы. Она – лучший архитектор.

Мы остановились у большого куста азалии, усыпанного белыми цветами. Они были похожи на ромашки – такие же простые, но в их простоте была какая-то особая, сложная красота.

– Это мои любимые, – сказал он, глядя на цветы. – Белые азалии. Они цветут всего две недели в году. Но когда они цветут, кажется, что весь сад светится.

– Как ромашки, – сказала я.

– Да, – он повернулся ко мне. – Как ромашки. Как вы.

Я покраснела. Снова. Я, которая не краснела уже много лет, сейчас стояла посреди оранжереи и чувствовала, как кровь приливает к щекам, потому что мужчина смотрит на меня и говорит, что я похожа на цветы.

– Вы смущаетесь, – заметил он.

– Я не привыкла к комплиментам, – призналась я. – В больнице меня называют по имени-отчеству и спрашивают о давлении. А комплименты… не в моем репертуаре.

– Тогда привыкайте, – сказал он. – Я буду делать вам комплименты. Много. Пока вы не перестанете смущаться.

– Это может занять много времени, – сказала я.

– У меня есть время, – ответил он. – Теперь есть.

Мы замолчали. Стояли рядом, смотрели на цветы, и я чувствовала, как его пальцы сжимают мои. Он не отпускал мою руку с тех пор, как взял в начале аллеи. И я не хотела, чтобы он отпускал.

– Михаил, – сказала я. – Можно задать вам вопрос?

– Конечно.

– Вы сказали, что ваш друг открыл оранжерею специально для нас. Значит, он знает, что мы здесь. И что мы… что вы привели сюда женщину.

– Да, – сказал он. – Коля знает.

– И вы не боитесь? – спросила я. – Что кто-то узнает? Что ваши знакомые, коллеги…

– Натали, – он повернулся ко мне, взял мое лицо в ладони. Я почувствовала тепло его рук на своих щеках, и сердце мое пропустило удар. – Я пережил инфаркт. Я лежал на холодной земле и смотрел на звезды, думая, что это конец. Я понял одну вещь: в жизни нет времени бояться того, что скажут другие. Есть только время для того, чтобы быть с тем, кто тебе важен. Вы мне важны. Мне все равно, кто что скажет. Я хочу быть с вами. Если вы позволите.

Я смотрела в его глаза. Серые, с темным ободком, такие близкие. В них не было игры, не было страха. Была только правда. Та самая, которую я искала всю жизнь, но боялась признать.

– Я позволю, – сказала я тихо.

Он улыбнулся. И в этой улыбке было все – и благодарность, и надежда, и то, что я не смела назвать, но что чувствовала каждой клеткой своего тела.

– Натали, – сказал он. – Я хочу вас поцеловать. Можно?

Я не ответила. Вместо ответа я сама сделала шаг вперед, приподнялась на носки и коснулась его губ.

Это был первый робкий шаг. Неуверенный, почти детский. Мои губы едва коснулись его, и я уже хотела отстраниться, испугавшись собственной смелости. Но он обнял меня, притянул ближе, и поцелуй стал глубже. Не настойчиво, не требовательно, а бережно, как будто я была тем самым цветком, который может сломаться от резкого движения.

Я закрыла глаза. В оранжерее было тепло, пахло землей и азалиями, и его руки обнимали меня так, как будто я была чем-то ценным. Не врачом, не заведующей отделением, не женщиной, которая привыкла быть сильной. А просто Натали. Девушкой с ромашкового поля, которая наконец-то позволила себе цвести.

Когда мы отстранились, он смотрел на меня и улыбался. В его глазах было что-то, что заставило мое сердце биться ровно и спокойно. Впервые за много лет – ровно и спокойно.

– Вы дрожите, – сказал он.

– Мне не холодно, – ответила я. – Это от… от всего.

– Я знаю, – он обнял меня, прижал к себе. – Я тоже дрожу.

Мы стояли посреди оранжереи, среди цветущих азалий, и я чувствовала, как его сердце бьется под моей щекой. Ровно, сильно, уверенно. Живое сердце. То самое, которое я слушала фонендоскопом в больнице. А теперь слышала его просто так, без всяких инструментов.

– Михаил, – сказала я, не отрывая щеки от его груди. – А что будет дальше?

– Дальше? – он погладил меня по волосам, и это было так естественно, как будто он делал это всегда. – Дальше мы будем встречаться. Я буду приезжать к вам после работы, мы будем гулять, пить кофе, разговаривать. Я покажу вам свой парк, когда его достроят. А летом мы поедем на ромашковое поле. Я обещал вам ромашки. Я всегда выполняю обещания.

– А если не получится? – спросила я. – Если мы не… если это все…

– Если не получится, – сказал он, – то я хотя бы попробовал. И вы попробовали. И мы не будем жалеть о том, что не сделали этого.

Я подняла голову, посмотрела на него. В его глазах была уверенность. Не та, которая бывает у людей, которые знают, что все будет хорошо. А та, которая бывает у людей, которые знают, что они будут пытаться, сколько бы времени это ни заняло.

– Я попробую, – сказала я. – Я не умею, но я попробую.

– Научитесь, – сказал он, как тогда, в больнице. – Я помогу.

Он снова поцеловал меня, и я почувствовала, как в моих руках распускаются цветы. Как на его рисунке. Белые, светлые, похожие на ромашки.

Мы вышли из оранжереи через два часа. Коля уже ушел, оставив ключ на условленном месте. На улице по-прежнему было серо, моросил дождь, но я не чувствовала холода. Во мне было тепло – то тепло, которое я носила в себе с детства, но забыла, как оно называется.

– Вы голодны? – спросил Михаил, когда мы сели в машину.

– Немного, – призналась я.

– Я знаю одно место, – сказал он. – Недалеко отсюда. Там вкусный кофе. Черный, без сахара. И еще там есть пирожные. Вы любите пирожные?

– Я не ела пирожные уже… не помню когда, – сказала я.

– Тогда сегодня будет день пирожных, – он завел двигатель. – Вы заслужили.

– За что? – удивилась я.

– За то, что сказали «да». За то, что пришли. За то, что позволили мне быть рядом.

Я посмотрела на него. Он вел машину уверенно, одной рукой держа руль, второй – мою руку, которую не отпускал с тех пор, как мы вышли из оранжереи.

– Михаил, – сказала я.

– Да?

– Спасибо вам. За этот день. За оранжерею. За цветы. За то, что вы… за то, что вы есть.

Он улыбнулся, сжал мою руку.

– Не за что, Натали. Это вам спасибо. За то, что вы дышите.

Я засмеялась. Впервые за много лет – легко, свободно, без оглядки на то, кто меня слышит. В машине было тепло, пахло кожей и дождем, и его рука держала мою, и я чувствовала, как внутри меня, там, где была трещина, распускается что-то новое. Что-то, чему я не давала имени, но что уже росло, цвело, тянулось к свету.

Мы ехали по мокрым улицам, и я смотрела в окно на серый город, и мне казалось, что за этим серым, за этим дождем, за этим холодным мартом уже прячется весна. Настоящая, живая, цветущая. Та, которую я так долго ждала.

Я посмотрела на его руку, лежащую на руле, на следы карандашного грифеля на пальцах, и подумала о том, что, может быть, весна приходит не тогда, когда тает снег и распускаются листья. Может быть, весна приходит, когда ты встречаешь человека, который смотрит на тебя и видит цветы. Который говорит: «Дышите» – и ты дышишь. Который ждет у больничного крыльца ровно в семь и не уходит, даже когда ты боишься.

Я улыбнулась. И в этой улыбке было все – и надежда, и страх, и то, что я наконец-то позволила себе чувствовать.

Мы ехали в кафе, пить кофе и есть пирожные. А потом он отвезет меня домой, и мы попрощаемся, и я буду ждать завтрашнего дня, чтобы увидеть его снова. И это было хорошо. Это было правильно. Это было то, ради чего стоило дышать.

И я дышала. Свободно, глубоко, полной грудью.

Как он учил меня в ту самую первую ночь.