Текст книги "Ты под моей кожей (СИ)"
Автор книги: Екатерина Котлярова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)
Фыркнула и широко улыбнулась. С восторгом поймала ответную улыбку мужчины. Миша вдруг сделал жест рукой, будто подзывая меня к себе. Ткнула пальцем себе в грудь, а потом на улицу, молча вопрошая, правильно ли я его поняла. Мужчина улыбнулся и кивнул головой. Сначала замялась, а потом плюнула на всё. Кивнула головой и жестом показала, что мне нужно пять минут. Засунула салат в холодильник и зашла в комнату. Натянула свитер с высоким горлом и обратилась к Нику:
– Ты не обидишься, если я уйду на часик?
– Нет, – не отрывая глаз от компьютера, пробубнил Ник.
– Хорошо тогда. Я побежала, – поцеловала его в щёку и выскочила в коридор, чтобы он не задал мне лишних вопросов.
Один раз в жизни я позволю себе совершить безумный поступок. Надоело поступать так, как нужно!
[1] Улыбнись, если хочешь меня.
Глава 9. Прошлое
Михаил
Девушка исчезла из поля моего зрения, а я снова закурил. Затянул, надеясь на то, что сигаретный дым вытравить те обжигающие чувства, что драли грудь изнутри. Думал, что моё наваждение прошло. Думал, что получилось выкинуть её из головы, но нифига. Стоило увидеть огромные голубые глаза, как старые чувства снова нахлынули волной, сметая всё на пути. Казалось, что не было семи лет разлуки.
Помню, как впервые увидел её. Мы с Лёхой приехали в детдом с подарками детям на новый год. Заодно и отдали вещи, которые собрала моя мама.
Я увидел её в белом платье с рукавами фонариками и струящимся по худеньким по-птичьи плечам тёмными волосами. Большие синие глаза смотрели на мир чуть растерянно, будто девушка не понимала, где она находится. Хрупкая внешне, в облаке белой ткани она показалась мне маленьким ангелом. Дюймовочкой с картинки из детской книжки, которую я так часто читал своим младшим сёстрам.
Я стоял, как придурок, и не мог отвести от неё взгляда. В груди что-то странно вибрировало, делая дыхание сбивчивым. Выжигало изнутри. Руки чесались от желания коснуться девушки и убедиться, что она не видение. Что она живая. Настоящая.
К ней подошёл высокий худощавый парень и положил руку на хрупкое плечо, склоняясь к ней и что-то шепча на руку. Захотелось отшвырнуть руку парня. Оттолкнуть его от девушки. Прижать её к своей груди, спрятать от всего мира. От чужих глаз. Но я продолжал стоять столбом, смотря на то, как девушка нежно улыбается парню. Удар под дых. Когда вижу, как аквамариновые глаза сияют. Когда вижу, как они озаряются улыбкой.
Парень увёл её, бережно придерживая за плечи, а я остался стоять неподвижно. Пришёл в себя только тогда, когда Лёха стал настойчиво щелкать пальцами перед моим лицом.
И я стал всё чаще наведываться в детский дом. Покупал килограммы мандаринов и конфет и ехал после работы. Молчаливо наблюдал за Ксюшей и Никитой, сгорая от ревности, когда видел тёплые отношения между ними. Сгорал от безответной любви к девушке, не решаясь подойти. Ей было всего шестнадцать. Она ведь совсем маленькая. И она совершенно не замечала меня. Она вообще никого не замечала кроме Никиты. Тихая, немного забитая, она смотрела сквозь людей. И оживала только рядом с парнем. Проявляла хоть какие-то эмоции.
В тот день я приехал с огромным белым медведем в руках. Тащился с ним через весь город, надеясь, что Ксюша улыбнётся, когда всучу ей подарок. Мои сёстры обожали мягкие игрушки. И Лера даже помогла выбрать одну, в привычной манере подшучивая надо мной. На вечер уже был куплен билет в Париж. Знал, что следующие полтора года в Россию я не вернусь. Хотелось оставить напоследок подарок девушке. Хоть что-то, что будет, так или иначе, связывать нас.
Ксюша сидела на качелях во дворе одна и, отталкиваясь одной ногой от земли, раскачивалась на качели, смотря вдаль. Я сел на соседние качели и тихо поздоровался, боясь её напугать. Девушка вздрогнула и перевела на меня взгляд. Пухлые губы дрогнули в едва заметной улыбке, когда я протянул ей медведя. Ксюша взяла игрушку из моих рук и тут же прижала её груди, утыкаясь вздернутым кверху носиком в белую шерстку. Отчаянно захотелось оказаться на месте этого медведя. Вдруг Ксюша поднялась с качели и, чмокнув меня в щёку, умчалась в здание. А я так и остался сидеть на качели с дебильной улыбкой на губах, прижимая руку к щеке. Казалось, что на ней до сих пор остался пылающий след от её губ.
За всё время обучения и стажировки во Франции не было ни дня, чтобы я не вспоминал о своём голубоглазом ангеле. Смотрел на смазанную фотографию, которую сделал украдкой, и чувствовал себя ненормальным. Одержимым. Считал дни до возвращения домой.
Но когда я вернулся в Россию, Ксюша и Никита уже покинули детский дом. Директор не поддавалась никаким уговорам и наотрез отказалась говорить адрес проживания малышки. Кроме имени о своей девочке я не знал ничего. И даже при огромном желании я не мог найти её в городе. Каждый день вглядывался в лица проходящих мимо девушек, надеясь встретить Ксюшу. Замирал, когда видел отдалённо схожие черты лица. Но всё не то. Не те глаза, не те губы, не та улыбка.
Чтобы выкинуть из головы девушку, грузил себя работой. Приходил в ресторан самым первым и уходил самым последним. Работал без выходных. Пахал, как лошадь, чтобы прийти домой и, завалившись в кровать, тут же заснуть крепким сном. Чтобы не видеть снова голубые глаза и смущенную улыбку.
Накопил достаточно денег, чтобы купить двухкомнатную квартиру на окраине Москвы.
И в первый же день встретил её. Не разобрав толком вещи, по привычке, заложенной отцом с детства, вышел на утреннюю тренировку на стадион.
Когда увидел одинокую худенькую фигурку, которая приближалась ко мне, в груди что-то ёкнуло. Будто сердце предчувствовало встречу с девушкой. Ксюша бежала, сосредоточившись на своих мыслях. Малиновые губки поджаты, тёмные бровки сведены вместе. Смотрю на девушку и не могу оторвать взгляд от идеального овала лица. Не могу поверить, что спустя семь лет снова вижу своего ангела. Свою Дюймовочку. Девушка вздрогнула, когда завыла сигнализация, и вскинула глаза прямо на меня. Безошибочно находя мой взгляд. Я с размаху нырнул в океан её глаз. Глубокий, утягивающий в свою глубину. Широко улыбаюсь, желая увидеть до боли в груди любимую солнечную улыбку Ксюши. Мечтая увидеть, как голубые глаза потеплеют. Но малышка запуталась в ногах и упала на землю, из-за чего шапка слетела с гладких тёмных волос, которые рассыпались по плечам. Сам не успел осознать, как оказался рядом. Как подхватил подмышки и поставил на ноги. Как взволновано рассматривал стесанные в кровь ладони. Поборол в себе желание коснуться их губами. Смотрю в личико малышки, не веря, что она так близко. Что я касаюсь её, чувствую холодную от ветра кожу под ладонями. Хочу обхватить ладонями ледяные ладошки и согреть своими руками. Хочу коснуться губами румянца на её щеках. Требовательно поцеловать сводящие с ума пухлые губы. Она повзрослела. Детская угловатость сошла. Перед собой я видел невероятно привлекательную, сводящую меня с ума девушку.
Ксюша пятится назад, будто боится. Вскидываю брови, хотя всё внутри скручивает от боли. Она меня не узнала. Выхватила из моих рук шапку и убежала. С трудом остановил себя от того, чтобы побежать следом. Чтобы узнать, где она живёт.
Но искать не пришлось. Столкнулся с ней в подъезде. Ксюша смотрела растерянно и заинтересованно. С жадностью рассматривал её. Впитывал в себя её образ.
– Что Вы тут делаете?
Понял, что слышу её голос впервые. Мелодичный, тихий. Счастливо рассмеялась. Она заговорила со мной первая. Заметил, что глаза Дюймовочки увлажнились. Перестал улыбаться. Шагнул бы вперёд, приобнял бы, но кресло мешало. Не успел опомниться, как след Ксюши простыл. Снова упустил. Мысленно пообещал:
«Но ничего, маленькая моя, ты станешь моей. Больше я не упущу своё счастье».
Глава 10. Сердце на куски
Михаил
Днём ко мне примчалась Лерка, тут же внося в дом шум и гам.
– Привет, мой котёночек. Я пришла наводить у тебя в доме порядок, – стягивая с плеч светлый пиджак и вешая на крючок, сказала она.
– Может не надо? – протянул с сомнением, зная, что у сестры редко что выходит по плану.
– Надо, Миша. Надо! Я Нику на маму оставила. Зря что ли я к тебе через половину города ехала? Нет уж, сокол мой сизокрылый, – пропела она, направляясь на кухню. – Сейчас я буду приводить твой дом в божеский вид.
Через пару секунд оттуда раздался грохот, шум воды и вопли. Закатил глаза и пошёл на кухню. И тут же мысленно начал материться. Горячая вода струёй была в потолок, а всю кухню заволокло дымом.
– Мишенька, я только хотела руки помыть, – испуганно пролепетала Лерка, полотенцем пытаясь прикрыть струю воды. Но тут же отдергивала руки, обжигаясь кипятком.
– Заодно решила полностью помыться, как погляжу, – прорычал я, кидаясь в ванную комнату и перекрывая вентиль подачи воды.
Шум на кухне стих. В проёме показалась виноватая мордашка сестры, которая дула губы и смотрела на меня огромными глазами побитой собаки.
– Прости, Мишенька. Я не хотела. Я повернула, а оно как-то вот так получилось… – развела виновато руками. – Прости, прости, прости. Я обещаю, что больше тебя «котиком» называть не буду, – протягивает руку с оттопыренным мизинцем. – Мир?
– Мир, – тяжело вздыхаю и обхватываю мизинцем её тоненький пальчик. – Иди, переоденься. В шкафу найдешь какую-нибудь футболку. Одежду повесь на полотенцесушитель. И молю, не оборви хоть его. Второго потопа я не выдержу.
– За кого ты меня принимаешь? – возмутилась сестра.
– За маленького вредителя, – пощекотал её под рёбрами, вызывая заливистый смех. – Иди давай, – подтолкнул её в сторону комнаты. – Нам ещё воду собирать и кухню проветривать нужно, пока обои не отклеились.
Лера убежала, а я, стянув мокрую футболку через голову и сменив штаны на шорты, взял в руки швабру и ведро и пошёл на кухню. Удручённо оглядел помещение. Помогла называется…
Лерка была ходячей катастрофой с раннего детства. Когда родители оставляли меня приглядывать за ней, я с огромным трудом с ней справлялся. Обязательно она залазила куда ни надо, ломала даже то, что невозможно было сломать. Но самая большая беда заключалась в том, что она падала. Головой вниз. И именно тогда, когда её оставляли со мной. По пальцам не сосчитать количество сотрясений и набитых ею шишек. Папа шутил, что у Лерки столько мозгов, что голова перевешивает пятую точку. Лера действительно оказалась смышлёной не по годам. В школу её отдали в пять лет, что стало роковой ошибкой, которая принесла много проблем, слёз и психологическую травму...
Но несмотря ни на что, к Лерке испытывал особую привязанность. Была у нас с ней какая-то связь, которой у меня не было с другими сёстрами. Быть может, потому что почти все первые десять лет её жизни она ни на шаг от меня не отходила.
– Я готова, – девушка заскочила на кухню в моей футболке, в которой она почти утонула, и уперла руки в бока.
Кивнул и всучил ей в руки швабру.
– Только прошу тебя, не навернись, – усмехнулся я.
– Постараюсь, – улыбнулась через силу. Понял, что снова обиделась.
– Лерк, ну скажи мне, как так получилось? Ты на кране что ли повисла?
– Я случайно, – говорит раздраженно, отжимая швабру так, что брызги полетели в разные стороны. – Я уже извинилась.
– Лер, хватит щетинится. Я на тебя не ругаюсь, спрячь свои иголки, – дергая её за светлый хвостик, пытаясь заглянуть в серые глаза.
Но она дёргает плечом и отворачивается. Снова злится. На меня, что упомянул о её способности всё ломать, и на саму себя, что снова принимает всё слишком близко к сердцу. Хоть и знал о её сверхчувствительности и всегда старательно подбирал шутки в её присутствии, всё равно она находила слово или фразу, чтобы обидеться. Поначалу меня это злило, но не рычал на неё, как родители. Нашёл в интернете информацию о таких людях. Причины, по которым Лерка на всё так реагирует. Прослушал множество лекций психологов, прочитал десятки книг о высокочувствительных людях. Оказалось, что примерно пятнадцать процентов людей на планете воспринимают мир немного в ином свете. Более ярком.
Раздался настойчивый звонок в дверь. На пороге стояла моя Дюймовочка. Сначала её лицо стало растерянным и я, не без удовольствия, заметил, как заинтересованно скользнула она взглядом по моему телу. Но в следующее мгновение её лицо стало хмурым. Глянула на меня исподлобья и что-то тихо сказала про машину.
– У меня нет машины, – похоже, мой мозг плавится в присутствии Ксюши.
– Зато у вашей любовницы есть.
У кого? У любовницы? Она решила, что я с Леркой сплю?
– Сейчас мы перепаркуемся, – говорю мягко, но меня перебивает Лерка, которая высунула свой любопытный нос с кухни.
Лера начинает снова хамить. Дико злюсь на неё, когда вижу растерянное личико Ксюши. Девушка бледнеет, поздравляет с новосельем и уходит. Зову Ксюшу, но она будто не слышит.
– Миша, оставь. Пусть идёт. Котик, ну пошли в квартиру. Мы ещё не закончили. Нужно уборку доделать, – Лерка начинает лебезить, когда чувствует, что я на взводе. Когда понимает, что она снова неправа.
– Мало тебя в детстве родители наказывали, – рычу в ярости, захлопывая дверь и оборачиваясь к сестре. – Какого хера ты в разговор встреваешь? Какого лешего хамишь?
– Она первая начала, – слышу в её голосе слёзы. Лерка не переносит крики. Но я не могу остановиться:
– Мы что, в детском саду? Первая, вторая. Какая разница? Ты загородила пандус и ты не права, Валерия. Я не буду тебя защищать.
– Но…
– А какого хера ты на внешность перешла? – рявкаю я, встряхивая сестру за плечи. – Тебе так нравилось, что в школе тебя оскорбляли, что ты решила и других теперь унижать? Я понимаю, что ты пытаешься себя защитить, но ты перегибаешь палку.
Крупные слёзы покатились по щекам Лерки. С трудом удержался от того, чтобы начать её жалеть.
– Мне жутко за тебя стыдно, Лера. И что значит, понарожают спиногрызов? Ты сама мать! Что на тебя нашло?
Лера всхлипывает и начинает тихо плакать, сотрясаясь всем телом в рыданиях. Ну что за несчастье такое, а?
– Мииишааа, – размазывая слёзы по лицу, пытается меня обнять, – прости меняяя. Я такая дура.
– Не стану отрицать, мартышка, – усмехаюсь я, притягивая её к себе и целуя в макушку.
Сработала сигнализация. Лерка ринулась на балкон и заорала на всю улицу, наполовину высунувшись из окна:
– Отойди от машины, дура! Ты знаешь, сколько она стоит?
Перехватываю брыкающуюся сестру за талию и втаскиваю в комнату. Она вырывается, но я держу крепко.
– Лера, остынь, – рычу, когда она попадает локтем мне по подбородку.
Она охает и обмякает в моих руках.
– Перепаркуй машину, пожалуйста, – прошу терпеливо, надеясь, что она не начнёт упрямиться.
– Хорошо, – соглашается покорно и начинает одеваться.
Когда за Леркой захлопывается дверь, выхожу на балкон и смотрю во двор. Девушка выходит из подъезда немного потерянная, ссутулив плечи. Садится за руль и заводит машину. Жду её возвращения, но проходит полчаса, а Лерки нет. Начинаю звонить на её телефон, но слышу только длинные гудки. Потом телефон отключили. Против воли начинают волноваться. Набираю маму:
– Привет, мам. Лерка дома?
– Да, Мишутка. Вы поссорились с ней? Пришла вся в слезах, закрылась в комнате и не открывает дверь. Мы с отцом её уже не трогаем. Поплачет, сама выйду.
– Вроде всё хорошо было, – задумчиво чещу затылок.
Всё же обиделась на меня? Может надо было с ней помягче? Прощаюсь с мамой и оглядываю учиненный сестрой бардак, который мы так и убрали. Обои в некоторых местах пузырились, а ламинат вздулся. Лера, Лера…
Закончил с уборкой, починил кран и пошёл на первый этаж. Помялся немного у двери, прежде чем нажать на звонок. Дверь открыл мне знакомый худощавый парень в инвалидном кресле. Чёрт! Всыплю Лерке собственноручно.
– Здравствуйте, я Ваш новый сосед с пятого этажа. Сегодня вышло недопонимание из-за перекрытого пандуса. Хотел бы перед Вами извиниться.
– Проходите, – парень отъезжает назад, освобождая место. – Никита, – парень протягивает руку, которую я тут же пожимаю, представляясь. – Я тебя помню, кстати говоря, – говорит парень. – Ты к нам в детдом часто приезжал.
– Да, было дело.
Не услышал, как из ванной вышла Ксюша. Заметил девушку только тогда, когда её окликнул Ник. Моя Дюймовочка. Такая крохотная, хрупкая, практически невесомая. Нежность сдавила грудь. Желание сосредоточилось в паху. Хочу эту девушку. До звёздочек в глазах. До помутнения рассудка. Всю. Без остатка. Чтобы рядом на всю жизнь.
– Раз узнать твоё имя, – голос будто не мой.
Почему-то не хочется признаваться, что знаю её уже давно. Что с ума по ней схожу уже семь лет.
Взгляд скользит по её телу. По каждому участку оголенной сливочной кожи. Она совершенная. В горле пересыхает от желания собрать каждую каплю с её точёных плеч. Коснуться её приоткрытых губ, с которых срываются взволнованные вздохи.
– Я хотел бы извиниться перед вами за свою… знакомую.
Не говорю о том, что Лерка моя сестра. Сам не знаю почему. Может, потому что понравилось видеть проблески ревности в аквамариновых глазах?
Вижу, что Дюймовочка напряглась, когда осознала, что я снова приду к ним. Взволнованно задышала. А зрачки в голубых глазах расширились. Сбегает от моего жадного взгляда в комнату. Вижу, что моё внимание смущает Ксюшу. Вижу, что её влечёт ко мне. И её это пугает. Пугает эта сила притяжения, которая не подвластна тебе. Которая не слушает доводов разума. Знаю, маленькая. Я уже привык.
– Прости, моя жена не разговорчива.
Жена? Будто обухом по голове ударили. Руки сжались в кулаки. А ты что думал, Миша, что она тебя ждать будет? Она тебя даже не запомнила.
– Приходи завтра к одиннадцати.
Киваю и, попрощавшись, выхожу за дверь. Ударяю кулаком в стену, пытаясь унять жгучую боль в груди. Она чужая. Чужая женщина. Другой мужчина касался её тела, целовал её губы. Сука! Выхожу на улицу и закуриваю сигарету.
Но малышка отреагировала на меня. Смотрела на меня со страхом и желанием. Видел заинтересованность в её взгляде. Сигарета обжигает пальцы. Выбрасываю её в урну. Необходимо с кем-то поговорить. Набираю Леркин номер и с облегчением слышу её уставший голос.
– Мартышка, ты чего уехала? Мне пришлось самому убираться.
– Я встретила отца Ники, – всхлипывает сестра.
– Что?
– А он меня не узнал, представляешь? – Лерка плачет, а у меня всё выворачивает в груди от этих всхлипов.
– Я сейчас приеду, – обещаю я и сбрасываю вызов.
Лера огорошила всю семью новостью о том, что беременна три года назад. На все вопросы о том, кто отец ребёнка, она не отвечала. Поджимала губы и переводила тему разговора. Знаю, что она любит этого козла. Иначе бы не отдала ему свою невинность. Иначе бы нашла себе другого мужчину. Но, увы, все в нашей семье однолюбы.
Вызвал такси и поехал успокаивать свою ранимую мартышку.
Дорогие читатели, хотите ли вы узнать историю Леры?)
Глава 11. Исцеляя душу
Ксения
Вышла из подъезда и в нерешительности замерла рядом с Мишей. Что делать? Что говорить? Но мужчина не стал ждать от меня никаких действий. Окинул меня взглядом, поправил белую шапку на моей голове и взял за руку, переплетая наши пальцы и поглаживая по запястью большим пальцем руки. Посмотрела на него растерянно и смущённо.
– Пойдём? – спросил тихо, пальцем касаясь кончика моего носа.
– Куда? – так же тихо спросила я, улыбаясь. Млея от близкого присутствия мужчины. От ласковых прикосновений.
– В парк.
Мужчина уверенным шагом направился по улице, увлекая меня за собой. Я шла рядом, рассматривая его профиль. От того насколько этот мужчина волновал меня, насколько сильно меня влекло к нему, в груди всё щемило от странной, ранее неведанной мною нежности. Это не была та нежность, которую я испытывала к маме, бабуле или Нику. Она была совершенно иной. Всепоглощающей. Сметающей всё на своём пути. Она пробралась в сердце. Поселилась в душе. И даже глушила голос разума, который слабо напоминал, что влюбляться мне нельзя.
Миша остановился у маленькой кофейни и, попросив подождать несколько минут скрылся за стеклянной дверью. Увидела в отражении себя. Худую, походящую больше на подростка, чем на взрослую женщину, с дурацкой улыбкой на губах. Возник в голове глупый вопрос: что Миша во мне нашёл? Почему такой по-мужски привлекательный мужчина смотрит на меня, будто красивее женщины никогда не видел? Пусть у меня не было отношений с мужчинами, но я была далеко не глупой. Видела, что Миша хочет меня. Видела по чернеющим глазами, когда он смотрит на меня, по учащающемуся дыханию, когда мы случайно соприкасались руками, по внушительному бугорку на штанах. Всё это свидетельствовало о том, что Миша меня хочет. Но созревал другой вопрос. Как долго он будет хотеть видеть меня рядом с собой? Может, он желает затащить меня в постель на одну ночь. Миша хоть и казался мне особенным, но жизнь научила меня, что верить мужчинам нельзя. Что они умеют искусно притворяться и очаровывать. Вздрогнула, когда представила, как Мишина рука опускается на мою щёку, отвешивая оплеуху. Ведь если он ударит, то может и калекой оставить. Он большой. И рука у него, несомненно, тяжёлая.
Миша вышел из кафе с двумя стаканчиками кофе. Протянул один мне:
– Капучино с карамелью. Аккуратно, не обожгись.
– Откуда ты знаешь, что это мой любимый? – принимая напиток из его рук, настороженно спросила я.
– Сам люблю его. Решил взять на свой вкус.
Я промолчала, делая глоток горячего кофе, который приятно согрел меня изнутри. На Мишу старалась не смотреть.
– Ты чего расстроенная такая? Кофе не понравился? – спросил мужчина.
– Всё хорошо. Я просто вспомнила о маме, – голос предательски дрогнул. Никогда не могла говорить о маме без слёз.
– Хочешь об этом поговорить? – Миша увлёк меня на лавочку в укромном закутке парка, где совсем не ходили люди.
Залезла на неё с ногами и повернулась к мужчине, привалившись боком к деревянной спинке. Взглянула на Мишу, который с заботой и тревогой смотрел на меня. Почему-то захотелось выговориться. Рассказать всё, что я никому не рассказывала больше десяти лет.
– Мою маму убил отчим, когда мне было тринадцать. Сначала изнасиловал, избил, а потом нанёс двадцать ножевых ранений, – бесцветным голосом начала рассказывать я. – Он вывез тело в лес и спрятал под еловыми ветками, думая, что в этом лесу никто не ходит. Надеялся, что обглодают дикие собаки. Но он просчитался. Слишком близко от дороги оставил тело. Молодая пара нашла её, когда они остановились, чтобы передохнуть и сделать фотографии на память. Думаю, этот день они запомнили на всю жизнь. Отчима посадили на десять лет. Этот урод совсем скоро выйдет, понимаешь? В этом году. Он лишил меня двух самых близких мне людей. И он жив. Ходит по земле, дышит, ест. А моей мамы нет. Больше её нет.
Миша притягивает меня к себе, позволяя разрыдаться в его сильных, надёжных объятьях. Выплеснуть боль.
– Он всегда знал, как нужно бить, чтобы не оставлять синяков. Бил маму, а потом извинялся. Цветы приносил, целовал, клялся, что любит. Клялся, что больше такого не повторится. Мама прощала. Верила, что всё изменится. И любила. Она его любила и не уходила от него. Сколько бы я её не просила.
– Он тебя трогал? – злой голос Миши пускает мурашки страха по спине.
– Я… Один раз он пытался меня изнасиловать, – выпалила я, жмуря глаза. Всегда было стыдно в этом признаваться. Потому что мне вбили в голову, что я сама виновата. Сама спровоцировала его. – Мама была в больнице с сотрясением мозга, а я осталась с этим уродом дома одна. Я его боялась, поэтому из комнаты не выходила. Закрылась на замок. А к нему гости пришли. Они пили.
Слышала, как он меня звал, чтобы я за ними ухаживала, но я делала вид, что ничего не слышу. А потом он стал ломиться в мою комнату. Сломал замок. Меня будто парализовало от страха и ужаса. Я не могла сдвинуться с места, когда он в комнату ввалился, – я замолчала, снова переживая те страшные мгновения.
Я стояла на коленях на лавочке, между разведенных ног Миши, прижималась к нему всем телом, уткнувшись носом в плечо. Мужчина прижимал меня к себе, поглаживая широкими ладонями по спине.
– Он дёрнул меня за ногу и навалился на меня своим жирным телом, – сглотнула, пытаясь избавиться от тошноты, которая подступила к горлу. – Стал срывать с меня одежду и бить кулаками по животу, когда я кричала и сопротивлялась. Я не знаю, как я вывернулась. Не знаю, как оттолкнула его от себя. Понятия не имею откуда взялись силы. Я дотянулась до статуэтки на комоде и ударила его по голове. Он упал без чувств на кровать. Плашмя. Как мешок с картошкой. Мерзкий. Вонючий.
Я сразу же поехала в больницу к маме. А она мне не поверила. Только из-за Арсения переживать стала. Её не волновало, что меня чуть не изнасиловал отчим. Не волновало, что он поднял на меня руку. Волновало только то, что Сенечка лежит без чувств. Что о нём никто не позаботится. Сказала, что я ревную её к отчиму и выдумала эту историю, чтобы его оклеветать. Очернить в её глаза. Синяков ведь не было. Сейчас я понимаю, что ей нравилась роль жертвы. Нравилось, что Арсений сначала бил её, а потом жалел. Я не могу винить её. Она была слабой духом. Привыкла, что за неё всё решают. Она не смогла жить с мужчиной, который её уважал и ставил вровень с собой. Даже выше себя. Но тогда я разозлилась. Почти возненавидела её. Наговорила ей гадостей и к бабушке пошла. Знала, что она меня защитит.
А бабушка пошла со мной в участок, чтобы подать заявление. У нас его не приняли. Оставили бабушку в коридоре, а меня завели в кабинет. Со мной поговорил мужчина, который стыдил меня. Он провёл со мной лекцию о том, что врать плохо, что за клевету меня в детскую колонию могут отправить. Запугал настолько, что я рот потом открывать боялась. Ведь я усвоила, что мне никто не верит, кроме бабушки.
Отчим потом боялся меня касаться. Испугался, что снова подадим заявление, и его привлекут. Но через месяц он снова поднял на меня руку. После этого я собрала вещи и переехала к бабушке. Меньше, чем на сутки, – Миша стал покачивать меня, как маленького ребёнка.
Позволила своей боли выплеснуться наружу. Плакала тихо, некрасиво кривя рот и шмыгая опухшим от слёз носом. Миша целовал мои мокрые щёки, лоб, глаза. Гладил руками по лицу и спине. А потом прижался щекой к виску и начал тихо шептать на ухо:
– Моя девочка маленькая… никому в обиду не дам… хрупкая моя… нежная… за что же ты так натерпелась... никогда тебя не обижу. На руках носить буду. Оберегать. Дюймовочка моя. Девочка волшебная. Всё сделаю, чтобы ты была счастлива. Поплачь, хорошая моя. Поплачь.
И я плакала. Уже в голос, не стесняясь. Выплескивая ту тяжесть, что лежала на груди все последние годы. Мишины слова, его нежность и забота, его искреннее сопереживания сломали барьеры, сломали блоки в моей голове. Будто пережив снова те страшные минуты жизни, я отпустила страх, который довлел надо мной. Боль от потери не ушла, нет. На моём сердце всегда будет эта рана. Но психолог, который со мной работал, только вскрывал её и заставлял кровоточить. Снова и снова. И каждый раз я пряталась в свой панцирь всё глубже и глубже. Скрывала свои точки боли. И медленно, но верно скатывалась в депрессию.
Мою депрессию считали подростковыми бзиками. Говорили, что пройдёт с переходным возрастом. Говорили, что я хочу привлечь к себе внимание.
А мне не хотелось жить. Я не понимала, зачем встаю по утрам, зачем учусь, зачем хожу, ем, дышу. Мне не хотелось ничего. Только плакать. Постоянно. Ник был единственным человеком, которого я подпускала к себе. Но и ему я не могла рассказать всего. Боялась. Стеснялась. Винила себя.
Только после аварии что-то щелкнуло в моей голове. Я перестала жалеть себя. Стала жить ради Ника. Потому что осознавала свою необходимость. Знала, что без меня он пропадёт. Потому что у меня появилась цель – поставить Ника на ноги. Увидеть весь его путь восстановления. И мир заиграл новыми красками. Я стала замечать людей вокруг, природу, новые звуки и цвета.
Но разве может быть спокойна душа человека, который в раннем, но осознанном возрасте подвергся домашнему насилию и потерял в один день двух близких людей? Разве может не ныть душа, когда по твоей неосторожности вы попали в аварию? Когда любимый человек оказывается в инвалидном кресле?
Она и ныла. Каждый день. Каждое мгновение.
А Миша… Миша будто забрал часть моей боли. Разделил её со мной. Аккуратно снял старый пластырь с раны, который причинял только вред, и приклеил новый. Заживляющий. Белый. С божьими коровками.
Поняла вдруг, что мне невероятно повезло, что у меня остались в голове воспоминания о бабушке и маме. О теплых руках мамы на щеках, о её задорном смехе, о её вкусных блинах и о её заботе. О вкусных пирожках бабули, о её поучительных историях и тихом ворчании, о её безграничной любви к единственной внучке. Что у меня есть хоть какие-то воспоминания. О доме. О семье. О домашнем уюте.
Я вдруг поняла, что не нужно концентрировать своё внимание на точке боли. Нужно воскрешать в голове только те кадры, которые будут вызывать не слёзы утраты, а грустные, но тёплые воспоминания.
– Спасибо, – прошептала я, когда слёзы прекратили лить из глаз. – Спасибо тебе, Мишенька.
Я заглянула в глаза мужчине и увидела на их глубине боль. За меня. Миша пережил мою историю всей душой. Прожил каждое мгновение.
Положила ладошку на его щёку. Мужчина принял мою ласку, прикрыв глаза. Судорожно вздохнул, будто пытаясь сглотнуть ком в горле.
– Мишенька, ты просто невероятный мужчина, – призналась я, ладошками исследуя лицо мужчины. – Не встречала людей лучше тебя.
– Ты преувеличиваешь, малышка, – прошептал Миша, целуя середину моей ладошки.
– Ни капли.
Снова обвила шею мужчины руками и прижалась щекой к его плечу. Миша крепко обнял меня, прикрывая спину полами своей ветровки. Было тепло и уютно. После долгих скитаний, после долгих поисков своего счастья, своего места под солнцем, я нашла своё убежище. В объятьях этого мужчины.
Дыхание Мишки шевелило волосы, тепло чужого тело согревало, а стук невероятно доброго сердца успокаивал. Сейчас между нами не висело напряжение, не летали искры страсти и любви. Сейчас между нами было нечто большее, чем просто физический контакт. Сейчас наши души соприкоснулись. Моя израненная с чистой и открытой этого невероятного мужчины.
