Текст книги "Синдром колдуньи (СИ)"

Автор книги: Екатерина Крылатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

– Символично же! – отвечала она, если спрашивали о цели подобных мероприятий. – Поцелуи под фонарем – в этом что-то есть, вам не кажется?

И хотя со временем свет фонаря потускнел, да и кавалеров заметно поубавилось, этот самый символизм остался.

На столе зажужжал мобильник, оповещая о приходе сообщения.

Одевайся потеплее и выходи во двор. Жду, – сообщала смс-ка.

Вернувшись к окну, я вгляделась в вечернюю темноту. Трижды мигнули фары.

Хорошо, что сигналить не стал, – расплываясь в улыбке, напечатала я. – Выйду, только скажи, куда поедем?

Телефон подумал с полминуты и выдал:

Ничего сверхъестественного, погуляем немного. Верну домой в целости и сохранности.

Я оделась со всей тщательностью, предупредила родных, что скоро вернусь, и, прыгая через три ступеньки, выскочила во двор. Любопытство подгоняло, да и соскучилась за полдня.

– За что тебя ценю, так это за гиперответственность, – улыбнулся Артемий.

Намекает на шапку с помпоном, шарф до кончика носа и остальные приметные детали моего облика? Сам ведь просил потеплее.

– В следующий раз конкретизируй: шапка-ушанка – одна штука, валенки – по усмотрению, шарф не обязателен, – я смахнула с его плеч приставучие снежинки. Пока ждал меня у подъезда, те успели налипнуть. Выходит, машина мигала сама?

***

Покружив по городу, мы свернули на пересечении двух центральных улиц. Повороты-повороты, объезды, какие-то дворы… Я начала смутно беспокоиться.

– Куда ты везешь нас, Сусанин-герой?

– Спокойно, ребята, я сам здесь впервой, – последовал закономерный ответ. – Да шучу я, шучу, почти приехали. Трудно так сразу сориентироваться. Летать-то я сюда летал, а ездить – ни разу не ездил.

Машину оставили у подъезда незнакомого дома. Я задрала голову повыше и, наконец, поняла, где мы находимся: самый густонаселенный район, пять домов здесь в десять, а один даже в пятнадцать этажей. Многие в шутку обзывали это место «Сити», по аналогии с Москвой. На мой взгляд, очень далекое от истины сравнение, но среди местных прижилось.

– Это такой оригинальный способ пригласить в гости?

– Ты прекрасно знаешь, где я живу, – не поддался на провокацию Воропаев. – Нам на пятнадцатый. Пешком или на лифте?

– На пятнадцатый? Конечно, на лифте!

Выйдя из лифта, мы отыскали ведущую на чердак дверь. Замок одиночно щелкнул и свалился на пол, Артемий спрятал его в карман, сотворив взамен слабенький морок. Будем возвращаться, запрем по-человечески. Мы поднялись на чердак, а оттуда, через люк, с которым управились столь же ловко, выбрались на крышу. В безветренный морозный вечер здесь было гораздо холоднее, чем во дворе.

– Как красиво…

С крыши самого высокого здания города открывался потрясающий вид. Россыпь цветных огней, дома как большие коробки. Ползущие по узким полоскам дорог автомобили отсюда казались букашками. Приглядевшись, я смогла различить парк. Где-то рядом должна быть наша больница. Небо удивительно чистое, без единого облачка – завтра опять будет холодно, – напоминало разлитые чернила. Вроде бы давно стемнело, но еще нет той глубокой ночной черноты. Звезды… никогда не умела подбирать к ним достойного сравнения. «Бриллианты», «мириады парящих светлячков», «мерцающие искры» и прочие не сумеют отразить красоту и величие это чуда-бесконечности. Целая вселенная над нашими головами. У каждой звезды свой облик и своя жизнь – совсем как у людей: одна большая и яркая, другая крошечная и почти не видна. Кто-то живет в созвездии, кто-то предпочитает одиночество. Сияние большинства скрадывается огнями города, но те, кому удалось пробиться, ничуть не тусклее этих самых огней.

– Не замерзла? – Артемий подстраховывал меня сзади, не подпуская слишком близко к краю.

– Нет… Спасибо. У меня слов не хватает… так красиво… потрясающе…

– Я приходил сюда, когда становилось совсем туго, – признался он, – или когда выпадало свободное время. Встречал рассвет, думал… о разном… Точно не холодно?

– Вашими стараниями, нет, – вспомнила я давний разговор. Хотя какой там давний? После зимних каникул дискутировали, а словно в другой жизни.

Не знаю, сколько мы простояли так, обнявшись и любуясь вечерним городом. Просто быть вместе, неважно, где и когда. Молчать, потому что не требуются слова.

Опустив голову на плечо Артемия, я взглянула на звездное небо.

– Когда мы с Анькой были маленькие, то часто ездили к маминой двоюродной сестре, тете Вале, она тогда жила в деревне под Тверью. Гостили летом в основном, на каникулах. Днем носились, как угорелые, а по вечерам, когда темнело, выбегали во двор и ждали, пока загорятся звезды. Комары грызут, мы чешемся, но стоим и ждем первой звезды.

– Зачем?

– Такая игра: кто первый увидел эту самую звезду, мог загадать желание, и оно сбудется, – рассмеялась я, пряча в шарфе кончик носа. – Маленькие были, глупые. Кто знает, какая первой вылезла? Тетя Валя рассказывала о… местном поверье, что ли? «Единственная видная звезда мечту заветную исполнит да путь верный укажет». Есть ведь такое выражение «счастливая звезда», вот люди и придумали себе поверье. Уже потом я наткнулась на короткую притчу, но скорее назидательного, чем мистического плана. Она так и называлась: «Звезда Счастья».

– Расскажешь по дороге домой? – попросил он.

– Да я и сейчас могу.

Однажды все человеческие чувства собрались вместе. Горе и Радость, Страх, Злоба, Удивление и Восторг, Сомнение и Уверенность. Скука, Ревность, Безумие, Равнодушие, Зависть, Любовь и Ненависть – всех не перечесть. Собрались они и стали спорить: кто главнее? Чья власть на Земле сильнее? Кто больше места в человечьем сердце занимает?

– Я – самое сильное чувство! – заявила Зависть. – Не родилось еще на свете человека, который никому и никогда не позавидовал!

– Нет уж, сестра, я сильнее тебя! – скрипнула зубами Злоба. – И часа рода людского без меня не прошло!

Сестрицы вцепились друг другу в глотки, насилу Смелость и Терпение растащили их.

Слово взяла Ненависть.

– Если и есть на свете сильные чувства, то я среди них первая! – прорычала она, сверкая совиными глазищами. – Даже самый добрый и отзывчивый способен ненавидеть. Никто и ничто не сможет пресечь мою власть!

Страх скорчился в углу, не произнеся ни слова, хотя он вполне мог претендовать на победу. Скука зевала во весь рот, Презрение только фыркало и кривилось. Горе плакало, Скромность не знала, куда деть глаза, Равнодушие сидело, бесцельно глядя в небо.

– С вами каши не сваришь, – улыбнулась Снисходительность.

Тогда вперед вышла Любовь.

– Обо мне слагают стихи и песни. Я поддерживаю в трудную минуту, согреваю в холода, освещаю путь. Мое имя давно стало пословицей! Я многолика, могу исцелять, но могу и больно ранить, свожу людей друг с другом и так же легко развожу. Я заставляю плакать и вытираю слезы. Из-за меня разгораются войны, и воцаряется мир. Я созидаю и разрушаю, спасаю и гублю. Только Любовь имеет право побуждать! С Любовью нельзя не считаться!

Безумие, этот верный спутник Любви, захлопало в ладоши. Эгоизм, часто их сопровождавший, одобрительно закричал. Все чувства, впечатленные речью Любви, умолкли, признавая ее первенство. Только Злоба, Зависть и Ревность, постоянная соперница, рычали, грозя кулаками.

Услышав крики, пожаловали Качества: Мудрость, Глупость, Доброта, Милосердие, Отвага, Преданность и многие другие. В особой иерархии они стояли выше Чувств и часто разрешали их споры.

– Почему ты кричишь? – тихо спросила у визжащей Зависти Мудрость.

– Это несправедливо – признать Любовь самым сильным Чувством! Рассуди нас! Рассуди!

– Рассуди! – завыли Ненависть и Злоба, к ним присоединились Алчность и Корысть.

Мудрость только покачала головой и повернулась в сторону Любви. Та держалась достойно и ни с кем не спорила, уверенная в своей правоте.

– Не мне судить вас, Чувства. Пусть это сделает тот, кого мечтает отыскать любой человек: и злой, и скромный и ревнивый. Покажись, Счастье!

Но никто не откликнулся на призыв Мудрости. Чувства в растерянности смотрели друг на друга, перешептывались:

– Счастье?

– Где же оно?

Но Счастья нигде не было.

– Вечно это Счастье опаздывает! – надула пухлые губки Красота.

– Я здесь! Здесь!

Перед остальными предстало Счастье – запыхавшееся, красное, большеротое и улыбчивое.

– Какое из присутствующих здесь Чувств ты считаешь самым сильным и значимым? – спросила у него Мудрость.

Счастье задумалось, но его детское личико оставалось безмятежным.

– Я думаю, что все Чувства одинаково нужны, – честно ответило оно и улыбнулось, – ведь люди разные, и в каждом из них Чувства проявляются по-разному.

Казалось, что откуда не возьмись прилетел рой диких пчел: Чувства шептали, шипели, гудели и ругались.

– Неправда! Неправда!

– Какое право ты имеешь судить?!

Даже лидирующая Любовь не смогла удержаться от комментария:

– В отличие от других, я всегда приношу радость.

– А многого ли стоит Любовь без Счастья? – вдруг прошептала Скромность.

Любовь покраснела, потом побледнела и бесследно исчезла в водовороте ярких красок. Спор потерял смысл. Качества вернулись в свои чертоги, вскоре и Чувства последовали их примеру. Только Счастье, беззаботное, всепоглощающее и немного беспечное, осталось на месте. Ему было совестно и за свое опоздание, и за вызванный переполох, но Счастье совсем не умело лгать и всегда озвучивало свои мысли.

Что касается Ревности, Зависти и Злобы, то они были очень недовольны таким исходом.

– Пускай Любовь и унижена, мы все равно проиграли! – проскрипела Злоба. В сопровождении Мстительности, одного из самых жестоких Качеств, они подкараулили Счастье и потребовали изменить свое решение.

– Ты же Счастье, ну чего тебе стоит? – просюсюкала Зависть. – Просто объяви меня самым сильным Чувством, и Мудрость тебя послушает!

Давно смирившиеся Злоба и Ревность согласно закивали.

– Я не умею лгать, – честно призналось Счастье и попыталось незаметно уйти, но Чувства взяли его в кольцо. Счастью удалось убежать, однако Зависть очень скоро нагнала его. Чтобы спастись и не исчезнуть из жизни людей навсегда, Счастье превратилось в звезду. Там, в бескрайних просторах неба, неотличимое от остальных, оно могло ничего не бояться. Другие звезды с радостью приняли Счастье в свою семью и упросили его появляться в первую очередь.

Чувства и Качества долго искали Счастье, но так и не смогли отыскать. Только Мудрость, взглянув на небо, сумела различить там звездочку, непохожую на всех остальных. Но даже она не могла ничего изменить.

С тех пор Счастье живет на небосклоне. Днем оно тихо спускается на Землю и практически незаметно, однако с наступлением темноты появляется самым первым и указывает путь. Если вам удастся увидеть первую загоревшуюся звезду, то знайте: вам улыбается Звезда по имени Счастье.

– Занятно, – похвалил труды рассказчика Артемий, – но в чем назидание?

– Каждый видит своё. Может, весь смысл в том, что любовь не так совершенна, как принято считать? Грош ей цена, если рядом не идет счастье. Или другое: в мире нет места тому, кто высказывает свое мнение и при этом не лжет, – я пожала плечами и повторила: – Каждый видит своё.

Мы ничуть не замерзли, но настало время возвращаться. На предложение сделать визиты сюда доброй традицией мне ответили расплывчато: «Посмотрим».

Путь домой показался мне слишком коротким. Минута, и «Ниссан» свернул в знакомые с детства дворы. Прекратившаяся было снегопляска началась по новой.

– Ты не торопишься?

– Нет, – Воропаев явно хотел что-то добавить, но промолчал.

Я догадывалась, о чем он мог думать. В родном доме его ждет очередная канитель с применением подручных средств убеждения.

После обещанного разговора Галина разнесла стекла в гостиной заодно со всеми хрупкими предметами. Потом, правда, опомнилась и кинулась восстанавливать разрушенное, но согласия на развод так и не дала.

«Охота по судам таскаться – ничего не имею против. Из тебя там все соки выпьют, прежде чем дело сдвинется. А если вдруг сдвинется, такие алименты потребую, что жизнь станет не мила. Квартира-то до сих пор на тебя оформлена. Не догадалась я, дура, вовремя подсуетиться! Кто ж знал, что припечет?»

В порыве злости она много чего наговорила: и с сыном видеться не даст, и заявление напишет. Трудно ли ведьме в наше время сфабриковать доказательства вины? Все эпитеты в адрес любимого супруга не пропустила бы никакая цензура. Когда Артемий, окончательно потеряв терпение, прервал поток брани заклятьем немоты, Галина стала объясняться жестами. Высказавшись, в сердцах плюнула, разбив чудом уцелевшее стекло, заперлась в спальне и завыла, как раненый зверь. Пашка с бабушкой, которая выписалась совсем некстати, сидели в детской и ждали, пока стихнет буря. Ребенок привык к бурным ссорам, поэтому заткнул уши и спрятался под одеяло. Марина Константиновна беззвучно плакала.

Артемий не хотел рассказывать мне всё это, пришлось настоять. Нечестно будет, если ему придется воевать в одиночку. В конце концов, меня это тоже касается, напрямую и непосредственно. Может, есть какой-то способ... обезболить? Галина не производила впечатления полной дуры, не могла не понимать, что таким макаром мужа не удержишь – только окончательно испортишь отношения. Значит, решила нервы помочалить. Из вредности.

– Не переживай, – шепнул Воропаев, возвращая к реальности, – не мы первые, не мы последние. Рано или поздно всё это закончится. Расходятся ведь люди, и мы с Галкой как-нибудь разойдемся.

– Опять на лбу написано, да?

– Не совсем. Ты как атомный реактор, излучаешь эмоции в пространство, а я воспринимаю. Раньше – тоже, но не так сильно.

Он чувствует меня, как никто другой. Почему я так не могу?

– Выпить чаю, понятное дело, не пригласишь… – протянул Воропаев.

– Чаепитие в десятом часу вечера поймут превратно, – грустно хмыкнула я, – а жаль.

– Тогда увидимся завтра. Заехать за тобой?

– Не надо, лучше поспи подольше. Маршрутки ходят по расписанию, не опоздаю.

– Думаешь, меня волнует только это? – притворно нахмурился он. Делает вид, что смертельно обижен, а в глазах – милые сердцу чертики.

Прощались мы долго. Сначала искали по всей машине шапку, снятую по случаю включенной печки, потом куда-то внезапно пропал шарфик. Всё остальное время я тренировалась в умении целоваться. Тренер мне, надо сказать, попался умудренный опытом, одно удовольствие учиться. Ни зажатости, ни былой неуверенности не испытывала – я доверяла безоговорочно. Наверное, именно с этим чувством на край света идут. Не узнаю себя.

Коса безнадежно растрепалась, пришлось спешно переплетать. Пальцы дрожали, и получилось еще хуже, чем было.

– Иди, коварный искуситель, – Артемий еще раз поцеловал меня. – Подожду, пока поднимешься. Не забудь смс-ку сбросить.

– Пренепременно. Спокойной ночи! – не удержавшись, я крепко его обняла.

***

Эх, родная работа, как же тебя недоставало! Считайте меня конченной «трудоголкой», но бессмысленное времяпровождение ведет к деградации.

Бледная от недосыпа Карина уже тащила куда-то поставленные друг на друга коробки с бахилами. Вечно их не хватает, Авдотья Игоревна ругается.

– Карина, привет!

Она испуганно стрельнула глазами в мою сторону и поспешила ретироваться, верхняя коробка при этом едва не свалилась. Некстати вспомнилось признание Жанны и основательно подпортило настроение. Надо будет отловить Кару в сестринской, поговорить. Не век же нам друг от друга шарахаться.

– Возвращение блудного попугая, – резюмировал Толик, стоило войти в ординаторскую. – Ну и как на Таити?

– Я тоже соскучилась, Анатолий Геннадьевич. А Славка где?

– Да зуб у него разболелся. Стонет, хныкает… короче, ты сама знаешь, аж пристрелить хочется. Пошел к Бенедиктовичу записываться, – поведал Малышев с простодушной ухмылкой.

– Бедный, – я села за стол, ожидая привычного визита «злобного повелителя».

Толян, чьи больные проходили процедуры, составил компанию.

– Меньше жрать надо, – озвучил он свою точку зрения. – Аукнулись благодарные шоколадки, не делится ведь ни с кем, сволочь!

– Утро доброе, мигрени мои, – поприветствовал нас Воропаев. – Так, считать до трех я пока не разучился. Где юное дарование, столь озабоченное карьерным ростом?

– Зубы делает, Артемий Петрович, – доложил Малышев. – Полянская в курсе.

– Рад за них обоих. Что, доктор Толик, разнежила Наталья Николаевна ваши наглые организмы? Будем исправлять. Халява, увы и ах, закончилась. К кому вы сейчас?

– К Исаевой А.Т., слизистый отек, и Дудкину К.К., воспаление хитрости. Симулирует Дудкин, – пояснил Толян в ответ на вопросительный взгляд, – чисто у него всё, здоровый как бык, а жалуется. Неохота мужику пахать, вот и добывает больничный.

– Дудкин, Дудкин… А, вспомнил! Это же наш любимый симулянт, профессиональный, так сказать, больной. Не повезло, Малышев: он у себя раз в полминуты кожные покровы проверяет и реакцию зрачков на свет, миндалины измеряет. С ним надо жестче, пускай в очередях помается, анализы посдает. Выгнать его всё равно не имеем права.

– А вдруг человек действительно болен? – спросила я.

– Вот на шее таких как вы, доктор Вера, и любят сидеть такие, как Дудкин, – саркастически усмехнулся Артемий. – Свесят ножки и сидят себе. Крови из него выкачали – на донорский пункт хватит, я уж про другие анализы молчу. Нечего там исследовать, впору присваивать лейкоцитам инвентарные номера. Так что вперед и с песней, Анатолий Геннадьевич. Передайте Дудкину, что навещу его ближе к вечеру, потолкую со старым знакомым... Хотя постойте, возьмите-ка с собой Соболеву. Новых больных я ей сегодня не дам, а врага надо знать в лицо. Вспомню старые добрые времена и поставлю вас в дуэт. Отчет, так и быть, можете сдать общий.

Из ординаторской вышли втроем. Воропаев направлялся в свой кабинет, а я с Толяном – в палату симулянта. Тут-то, в коридоре, и нашла коса на камень.

На нас косились. Не все, но многие встречные начинали шептаться или усиленно отворачивались.

– Толик, – тихо спросила я, – ты, случайно, не в курсе, почему они так смотрят?

– Смотрят? Да не, тебе показалось, – отмахнулся Малышев. – Не обращай внимания.

Вот уж нет уж! Бывшая практикантка Вероника, с которой у нас с сентября-месяца необъявленная война, стояла совсем близко, придерживая щекой телефон. Она даже не потрудилась понизить голос и протянула, глядя мне прямо в глаза:

– А я говорю, Светка, что правда. Думаешь, чего их столько времени не было? Тариф поменялся, путь к славе теперь постель. Я, наивная, в свое время из кожи вон лезла, а джентльмены, оказывается, предпочитают блондинок! Приступ у нее, видите ли!..

– Не дрейфь, Верк, щас разберемся, – оценил угрозу Толян.

– Не лезь, пожалуйста. Вероника Антоновна, вас мама не учила, что нести пургу нехорошо? – вкрадчиво спросила я, подходя вплотную.

– Я тебе перезвоню, зай... Ой, гляньте на нее, прям оскорбленная невинность! – прошипела Вероника. – Мы такие нежные, мы такого не знаем! Да ты вообще в курсе, что полбольницы ставки делает: трахнулись вы уже или нет?

Понятно, Карину можно не искать. Общественность в курсе.

– С кем? – поразительный по своей несвоевременности и наивности вопрос Малышева.

– И каковы ставки? – я натянула улыбку. Урегулировать бы всё мирно, но, боюсь, не выйдет. Не то место, не те люди.

– Раз не спрашиваешь, с кем, значит, уже, – подвела итог эта ненормальная. – Ну и как он? Мне лично узнать не довелось, хоть ты расскажи. Вмещаешь широту души?

– Вероника Антоновна, – я уже рычала, – будь человеком. Заткнись, а?

Вероника Антоновна быть человеком не захотела.

– Какой был резонанс, офигеть просто! Никто сначала не поверил, что Воропаев на тебя польстился…

Я чувствовала, что способна на убийство. Клизму ей в… глотку! А Ника заливалась соловьем, расписывая в подробностях: что, где, сколько и каким образом.

– Да чтоб у тебя язык отсох! – в сердцах пожелала я.

Бывшая практикантка вдруг поперхнулась, схватилась за горло. Попыталась что-то сказать – не вышло. Она смотрела на меня оловянными глазами и беззвучно открывала рот, как гуппи в аквариуме Печорина.

– Вдохни поглубже, снабди мозг кислородом, – бросила я и зашагала прочь.

Ничего не понимающий Толян плелся следом и вопросов не задавал. Скорее всего, он решил, что у склочной девицы внезапно проснулась совесть.

Телефонный звонок застал меня в палате у Исаевой.

– Вера, – голос Артемия был спокоен и холоден, точно скальпель в руках опытного хирурга, – будь добра, выйди на минутку.

– Что-то срочное?

– Очень срочное.

Извинившись перед Анной Тимофеевной, вышла в коридор. Зав. терапией уже ждал меня.

– Что случилось? На тебе лица нет…

– Скажи мне, только честно, что ты сделала с Ермаковой Вероникой Антоновной?

При упоминании этой гадюки кулаки непроизвольно сжались.

– Только пожелала, чтоб у нее язык отсох. Она говорила о нас с тобой, всякие гадости и пошлости. Стоило молча пройти мимо?

– Стоило, Вер. Пройти мимо и не давать лишнего повода для сплетен. У них сейчас и так информационный экстаз, – поморщился Воропаев.

– Так ты знал?! – не поверила я.

– Вчера узнал, но дело вовсе не в этом, – он прислонился к стене, взгляд пытливый и одновременно недоверчивый. – Ермакова сейчас сидит в кабинете Крамоловой и не может ни слова сказать, только мычит и плачет.

– ?!

– Ты сумела наложить на Веронику абсолютную немоту, снять которую не в силах ни я, ни Крамолова, – мое лицо вытянулось, рука сама собой потянулась к горлу. – Она требует к себе, немедленно.

Когда мы вошли в кабинет главврача – Артемий меня не бросил, побоявшись оставить наедине с главной ведьмой, – Мария Васильевна рубанула ладонью в воздухе. Съежившаяся на стуле Вероника обмякла.

– Твоих рук дело? – заклокотала колдунья. – Ее язык больше похож на сушеную воблу, чем на орган! Куча свидетелей! Ты… ты хоть понимаешь?!

– Не ори, – Воропаев не выпускал мою взмокшую руку из своей руки. – Свидетели… что они смогут сказать? Ничего не было. Мы найдем способ расколдовать Ермакову. Интуитивная магия не…

– Нет-нет-нет, с меня хватит, хватит! – главврач хрипло хохотнула, взъерошила волосы и нашла на столе чистый лист. – Если бы я раньше знала, что ты ведьма... Троих ущербных для этого заведения и так больше, чем достаточно. Только стихийных прорывов нам не хватало! Сама я не уйду, Воропаева терять тоже не сподручно, Печорина не отпустит народ, поэтому... – она сделала мстительную паузу, – ты уволена.

Глава третья

Ни рыба ни мясо

– Да что ж за жизнь такая?! Мечты сбываются, а переварить ты их не можешь…

«Смешарики».

– Давай не будем торопиться и спокойно всё обсудим, – вкрадчиво предложил Артемий.

– Нечего тут обсуждать! Соболева мне и так поперек горла… Что? Что ты делаешь?! Прекрати! Не смей принуждать меня! – Мария Васильевна отпрянула, закрывая глаза рукой. Она пыталась одновременно прикрыть уши, вот только третья передняя конечность в анатомии млекопитающих не предусмотрена.

– Я и не собираюсь принуждать вас, Марья Батьковна, просто предлагаю поговорить спокойно.

Кольцо с гравировкой на пальце Крамоловой изменило цвет, задымилось. Ведьма ойкнула, отняла ладонь от лица, чтобы снять украшение, и… попала.

– Чего ты хочешь от меня? – главврач облизнула пересохшие губы. Каждое слово давалось ей с трудом, словно бы воля Крамоловой вступила в борьбу с чужой волей и проиграла.

– Произошло недоразумение: с Ермаковой всё в порядке, она уже уходит. Вера не ведьма, тебе это просто показалось, и увольнять ее не за что. Никто ни в чем не виноват, – раздельно сказал Воропаев. Всё это время он удерживал зрительный контакт, не позволяя Марии отвести глаза и освободиться.

Я вспомнила «Теорию магии»: данная манипуляция больше известна как принуждение, используется она, в связи со сложностью процесса и большими затратами энергии, крайне редко. Если человек попадает под влияние принудителя – отдельной категории магов-интуитивщиков, – он поверит во что угодно и сделает всё, что ему прикажут. Принудить человеческое существо, не имея особого дара, крайне сложно, а если принуждаемый объект сам владеет зачатками магии, то практически невозможно. Но, похоже, что «невозможно» – понятие относительное.

– Ты… ты… хорошо, – сдалась Мария Васильевна, – уходите. Произошло недоразумение… да, недоразумение.

– Через двадцать минут у тебя совещание. Оставь ключ, мы закончим с делами и закроем кабинет. Иди.

– Иду, я уже иду, – как зомби, повторила главврач, достала связку ключей и сунула мне, – закроете.

Она вышла с гордо поднятой головой, прикрикнула на Сонечку, хлопнула дверью. Воропаев коротко выдохнул и провел рукой по взмокшему лбу.

– Гадость какая! Чужое сознание как черная дыра: пока вычищаешь лишнее, засасывает вглубь, – поделился он. – Память-то я чистил, и не раз, а вот чтобы зомбировать – впервые.

Я неприязненно разглядывала «отключенную» Нику. Голова красотки была опущена на грудь, длинные черные космы полностью закрывают лицо. Выходит, надо править воспоминания и ей, и Карине, и половине местных сплетниц? Да мы же с ума сойдем!

– И что с ней делать? – я ткнула пальцем в плечо бывшей практикантки.

– Для начала поможешь снять немоту, потом подлатаю ей память. Поможешь ведь?

– Разумеется, только скажи, что надо делать.

Никто из нас так и не произнес слова «ведьма». Будем решать проблемы по мере их поступления. Это ошибка, наверняка ошибка…

– Слушай внимательно. Наговор накладывала ты, поэтому снимать его предстоит тоже тебе. Я помогу, направлю в нужное русло. Ч-черт, нет времени начинать с азов, тебе придется тупо следовать инструкции. Готова?

Я сделала глубокий вдох, выдохнула.

– Готова.

– Тогда чуть приподними голову Ермаковой, коснись ее висков, большие пальцы не участвуют. Вот так, умница. Теперь закрой глаза и постарайся ни о чем не думать.

Легко сказать «не думай»! Внутри меня вертелась карусель эмоций; в голову, как назло, лезли паникерские мысли. Не смогу, я же не колдунья!

На плечи легли твердые теплые ладони.

«Не переживай, ты справишься, – Артемий успел подключиться к моему сознанию и поэтому мог передавать-ловить мысли. – Сейчас – основная часть: следуй за мной и попытайся повторить то, что я покажу, как можно точнее».

В голове послушно возник мыслеобраз. Я внимательно следила, запоминая последовательность: открыть, проскользнуть, вычистить постороннее и осторожно выбраться, не нарушив целостности. На словах всё просто.

Давно известно, что для человеческой ауры, как и для всего организма в целом, характерен гомеостаз, а чужая магия действует на него подобно инородному телу. Реакция соответствующая – избавиться, однако здесь всё зависит от силы воли и способности к сопротивлению. Тот же иммунитет, только ментального плана.

Ауру Вероники накрыла темная ячеистая сетка – мой стихийный наговор. Задача ясна: снять «сетку» до того, как она станет неотъемлемой частью Ермаковой. Аккуратно снять, не задевая ауру.

Мучилась долго. Собственное колдовство измывалось, как могло. Оно меняло форму и размер, ускользало, не давая ухватиться. От непривычного морального напряжения меня колотило, но пальцы на плечах ободряюще сжались: держись, мол. Умела нагадить – сумей и убрать за собой.

«Не спеши. Сосредоточься. Представь, что ловишь… ммм… кошку. Загони ее в угол, осторожно, не торопясь, и хватай».

Не сразу, но удалось схватить краешек. Тогда магия попыталась ненавязчиво оставить пойманный «хвост» в моей «ладони». Вот уж нет уж, голубушка! Осторожным (по крайней мере, мне хотелось так думать) движением убрала «сетку». Связь разорвалась, и я в изнеможении опустилась на пол. Ноги после такого подвига отказались держать.

Наградой мне стала нескрываемая гордость в любимых глазах.

– Снимаю шляпу, гражданка Соболева. Для первого раза, да еще без элементарной теории, вы справились блестяще. Вставай, пол холодный. Лучше подожди в кресле, пока я закончу.

Я доползла до кресла и прикрыла глаза. В висках стучали маленькие отбойные молоточки, каждая клеточка моего тела равномерно наполнялась усталостью.

– Эй-эй-эй, а вот спать не надо! – предупредил Артемий, приводя в чувство Ермакову.

После своего пробуждения Вероника ничего не вспомнит, знания об интимных подробностях нашей жизни ей ни к чему. Теперь предстояло провернуть то же самое со всеми посвященными в тайну. И как прикажете это сделать?

***

– В голове не укладывается, – Воропаев потер переносицу. Он часто делал так, когда размышлял или волновался. – Каким мистическим образом? Не бурду же бабы Клавину в этом винить!

Мы провели вместе остаток дня, чему поспособствовало наличие бумажной работы. Артемию гораздо тяжелее, чем мне: за время его отсутствия отделение не пало в руинах, но забот да хлопот накопилось достаточно. Ему то и дело кто-то звонил. Приходилось совмещать реальное и нереальное, отвечать на звонки и пытаться найти разгадку.

– Увы и ах, вопросов пока больше чем ответов. Вопрос первый: как Тайчук проникла в палату? Не должна была, по всем законам магии и логики, но проникла. Вопрос второй, не связанный с первым: Снежинка до сих пор у тебя, так?

– Так, – кивнула я, умудряясь одновременно делать выписки из документов и размышлять.

– Желание до этого не загадывалось, верно?

– Верно, – не совсем ясно, к чему он клонит.

– Склерозом и провалами в памяти ты не страдаешь. Как я раньше об этом не подумал?! Вот скажи, что заставило тебя, находящуюся в здравом уме и твердой памяти, искать подмоги у какой-то левой знахарки, когда ключ к мечте находился прямо под носом, а?

До меня, наконец, дошел весь идиотизм ситуации. Действительно, что помешало загадать желание? На тот момент – самое-самое заветное. Думала ли я вообще об амулете? Думала, но уже во время судьбоносного визита к гражданке Лукоморьиной.

– Ну и кого будем винить, состояние аффекта или мистические силы? – Артемий ласково взглянул на меня и украдкой зевнул в кулак. Вымотался он за сегодня, пускай и делает вид, что море по колено.

– Мистические силы как-то больше по душе, – нехотя призналась я. – Не слишком приятно, знаешь ли, грешить на собственную блондинистость и провалы в памяти.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Почему во мне вдруг проснулась магия? Почему сейчас, когда мы уже нашли выход?!

– Неохота быть ведьмой, да? – понимающе усмехнулся любимый. Только не смешно ему было, совершенно не смешно.

– А я и не хотела становиться ведьмой только ради того, чтобы быть ею! – путанно объяснила я. – Я хотела быть с тобой…

– Не грусти, что-нибудь придумаем. Для этого, собственно, мы и сидим здесь, зарывшись в бумажки. Всему есть логическое объяснение, даже твоему… стихийному прорыву.

– А у тебя уже есть теория, – расшифровала я задумчивый взгляд, – как и на любой другой случай, по поводу и без него.

– Верно, есть. Если не учитывать, что магия и логика, по сути своей, противоположные понятия, логическое объяснение может быть только одно. Оч-чень бредовое.