Текст книги "Красавчик Саша"

Автор книги: Ефим Курганов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Раздел десятый
1933–1934 годы Конец декабря – начало января

1

23 декабря 1933 года

ПАРИЖ

СТАВИССКИЙ И КЬЯПП

Стависский и Кьяпп обедали у «Фукьеца» на Елисейских Полях. Кстати, это была их последняя встреча, о чем Алекс ни в малейшей степени не догадывался, а вот Кьяпп имел на этот счет некие предположения.

День был донельзя унылый и мрачный (стлавшийся по городу туман, кажется, тоже заполз к «Фукьецу»), но Стависский как всегда был бодр, подтянут, весел, великолепен и одет с иголочки: черный фрак, белый атласный галстук, белые перчатки. А вот Кьяпп хмурился под стать погоде, а помимо всего, еще и явно нервничал.

Алекс заказал для себя морковный салат и графин томатного сока, а для Кьяппа – пулярку а ля марешаль[11]11
  «По-маршальски». Т. е. самое нежное мясо курицы.


[Закрыть], целую гору мясных и рыбных салатов и отличное вино из Шинона. На десерт же префекту были поданы шоколадный ликер и кофе, ну и сигары, конечно. Сам Стависский уже не первый год предпочитал обходиться без десерта.

С наслаждением отхлебывая крошечными глоточками ликер, Кьяпп разнежился и почти ласково заметил, хотя при этом так и не вышел из тревожного настроения:

– Любезный друг Александр, я тут поразмыслил и решил, что вам есть смысл немножко передохнуть.

Стависский молчал. Кьяпп с надеждой, вкрадчиво продолжил свою речь:

– Дружок, а поезжайте-ка в Шамони. Там, в тишине и покое, и встретите Рождество. Если шумиха вдруг продолжится – но я лично не очень в это верю, – махнете в таком случае в Швейцарию. А покамест отправляйтесь, не мешкая, в Шамони, в эту столицу восхитительных лыжных прогулок, дорогой мой Александр. Вы вполне заслужили отдых.

Стависский нервно кивнул в знак согласия, но ничего не сказал – ни слова – и сидел, опустив голову, в позе несколько унылой, которая была столь непривычна для него.

Кьяпп же сразу повеселел: он ужасно боялся, что Александр наотрез откажется покидать Париж. Префект не знал, что Стависский и так уже пришел к выводу, что покамест для него имеет смысл оставить Париж, а возможно, и пределы всей Франции. В багажном отделении великолепного «Бьюика» Александра уже лежал саквояж, а в нем находился пузатый сейфик, содержавший в своей утробе множество драгоценностей.

Стависский выписал чек, вручил его счастливому гарсону (там хватило бы на дюжину обедов), затем медленно натянул кожаные перчатки тончайшей выделки, процедил сквозь зубы: «Господин префект, я ужасно благодарен вам за заботу» – и двинулся к выходу. Его громадная изящная фигура впервые казалась сгорбленной.

Когда Стависский ушел, префект с облечением вздохнул и, довольный, заказал себе рюмку кальвадоса. Да, пока все шло как по маслу, но ведь все главное было-то еще впереди.

Не успел Кьяпп приняться за свой кальвадос, как у «Фукьеца» появился Анри Вуа. Префект коротко бросил ему:

– Вуа, немедленно поезжай в Шамони, но на глаза старайся пока не попадаться ему. Таись, как только можешь. И жди распоряжений, дружок ты мой, а они непременно будут и даже в самом ближайшем времени.

Вуа кивнул и тут же стремительно выбежал из кафе, так и не успев присесть. Он опрометью бросился на вокзал, а Кьяпп стал смаковать кальвадос, который если и был чем хорош, так это своей забористостью.

– Счастливо! – крикнул префект вдогонку удалявшемуся приятелю-подопечному и с наслаждением, жадно отхлебнул глоток кальвадоса.

А затем с удовлетворением прикрыл глаза и прошептал: «Все-таки он будет у меня в руках! И сам того не желая, возведет меня на самый верх».

Забегая по своему обыкновению вперед, не могу не отметить, что хитроумный префект Парижа на сей раз очень даже сильно ошибся – непоправимо. Жан Кьяпп потерпел полнейшее фиаско, и, между прочим, во многом как раз из-за Саши Стависского.

Власть этому самонадеянному корсиканцу никоим образом не светила. А вот ежели бы не «казус Стависского» – кто знает? – возможно, все могло бы сложиться совершенно иначе.

2

24 декабря 1933 года и последующие дни

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ СКАНДАЛ

Рождественский Париж буквально взорвал праздничный номер «Аксьон Франсэз». Шум был совершенно оглушительный. Леон Доде, редактор, находился на седьмом небе от счастья. Он отпечатал еще один тираж (дополнительный) – и тот разошелся в два дня.

Об Иисусе и Вифлеемских яслях было напрочь забыто. Весь этот знаменитый номер окрасила одна крошечная информация.

В ней сообщалось о том, что в Байонне пару дней назад арестовали директора банка «Муниципальный кредит» господина Тиссье. Он полностью признал свою вину, а именно то, что во вверенном ему банке в плане соблюдения закона не все ладно: было выпущено восемь миллионов фальшивых облигаций, то есть не подкрепленных звонкой монетой. А ведь «Муниципальный кредит» поддерживался и финансировался правительством – чуть ли не президентом республики, а премьером-то уж точно.

Но это еще далеко не все, читатели мои.

* * *

Оказывается, при аресте господин Тиссье заявил, что не рекомендует префектуре заниматься этим делом, ибо развернется такой скандал, который раздавит всех, в том числе и саму префектуру.

Директора банка «Муниципальный кредит» в префектуре не послушали, а ведь он был полностью прав.

Однако в связи с байоннским скандалом имя Стависского в прессе пока еще не всплывало. Оно стало мелькать только начиная с 29 декабря, то есть уже накануне Нового года. Приказ же об аресте «красавчика Саши» был подписан 28 декабря.

* * *

Во многих газетах перед самым началом 1934 года появилась одна крошечная заметка следующего содержания.

Не кто-нибудь, а сам министр юстиции Третьей республики, оказывается, находился на содержании афериста Александра Стависского, «самого симпатичного негодяя Парижа», того, кто фактически руководил байоннским банком «Муниципальный кредит» (Шарль Тиссье являлся подставной фигурой; он был солиден, благообразен, но мало что решал).

Известие это о министре юстиции и Алексе едва ли не свело в Париже всех с ума. В буквальном смысле слова.

Граф де ля Рокк и корсиканцы, приглашенные к нему на ужин в его парижский особняк на бульваре Рошешуар, парфюмерный фабрикант Франсуа Коти, герцог Поццо ди Борго и префект Парижа Кьяпп только об этом и говорили.

А дело было уже не когда-нибудь, а между прочим, 30 декабря 1933 года.

– Невероятно! Немыслимо! – кричал в исступлении граф де ля Рокк. – Министр юстиции республики принимает подачки от финансового жулика, от этого мерзкого еврейчика.

Префект Парижа, находившийся на содержании у Стависского так же, как и министр юстиции, в согласии кивал головой, полностью солидаризируясь в благородном возмущении с графом де ля Рокком.

А герцог Поццо ди Борго заметил (надо сказать, он оставался более или менее спокоен):

– Имейте при этом в виду, господа. Мне достоверно известно: во время обыска в кабинете министра обнаружили целый саквояж с расписками. Как выяснилось, министр получил от Стависского чеков более чем на миллион франков.

– О ужас! О кошмар! – зарычал префект Кьяпп. – Хоть бы это был министр просвещения, что ли. Все гораздо страшнее, опаснее и даже гибельнее для нас всех. Жулик содержит министра юстиции. Позор, небывалый позор для Третьей республики!

В общем, настроение присутствовало совсем не предновогоднее. Говорили все исключительно о Стависском (пожалуй, молчал один только парфюмерный король Коти). Каждый, да что-то слышал о «красавчике Саше».

Граф Жан-Франсуа де ля Рокк поведал всем присутствующим, что Стависскому на Лазурном Берегу принадлежит целая сеть магазинов, торгующих фальшивыми изумрудами.

Префект Жан Кьяпп буквально клокотал от ярости, соревнуясь в силе бешенства с де ля Рокком.

Герцог Поццо ди Борго добавил, что, по его сведениям, Алекс также владеет такого рода ювелирными лавками в Довиле и других богатых курортных местах. Рассказал он и о том, что Стависский и его люди более всего специализировались как раз на фальшивых изумрудах.

Однако ни граф де ля Рокк, ни герцог Поццо ди Борго, ни Кьяпп еще пока ничего не знали о байоннском производстве «Бижутерия Алекса», как и не подозревали, что байоннский банк «Муниципальный кредит» в свое время поддержал сам премьер-министр Третьей республики Камиль Шотан и пошел он на эту меру как раз ради Стависского.

Однако очень скоро эта корсиканская шайка узнала про эти подробности, что довело ее до полнейшего кипения. Отныне парижские корсиканцы уже не переставая кричали о «гнусной еврейской заразе» и о том, что с нею надо непременно кончать как можно быстрее.

Один только парфюмерный король Коти почему-то упорно помалкивал, но острый, предельно сосредоточенный взгляд его выражал полнейшее единодушие с остальными.

3

24 декабря и последующие дни

СМЕРТЬ ГЕНИЯ

Стависский прибыл в Шамони прямо накануне Рождества – 24 декабря, глубочайшей ночью.

Это райский уголок у подножия Монблана, истинная столица горных лыж. Живописные склоны гор окаймляют со всех сторон долину, в центре которой как раз и расположен Шамони.

Милый городок на границе с Швейцарией, когда туда прибыл Стависский, весь горел огнями, а крошечная ратушная площадь просто излучала свечение. На ней был устроен чудный рыночек, на котором с большим воодушевлением раскупались нелепые игрушки, местные сыры и вина.

Остановился Стависский в шале, которое было не только роскошным, но и уютным, – что-то в нем было волшебное, и Саше совсем уже не хотелось ехать отсюда в Швейцарию, а хотелось назад в Париж, без коего он уже себя не мыслил.

Девица, услужливо предоставленная ему Кьяппом и еще загодя присланная в Шамони, оказалась полнейшей очаровашкой и по совместительству лыжным инструктором. Звали ее Ольга.

Она была по происхождению русской и даже утверждала, что принадлежит к древнейшему княжескому роду. Так ли это на самом деле, уверенности нет никакой, как нет и уверенности, что эта девица вообще была.

Впрочем, в регистрационной книге гостей Шамони за декабрь 1933 года записана некая княжна Трубецкая. Не исключено, что это она, одна из «девочек» сутенера Анри Вуа.

И вот Александр и Ольга вдвоем стали выделывать такие виражи на соседних склонах, что многие туристы приходили специально полюбоваться на эту великолепную пару.

Стависский решил остаться в Шамони и на Новый год, встретив его с Ольгой на вершине горы. Ровно в двенадцать была откупорена и опорожнена бутылка шампанского, а затем они встали на лыжи и лихо помчались вниз.

В самых первых числах января Саша вдруг обратил внимание, что из дверей соседнего шале выходит самодовольный усатый верзила, удивительно напоминающий кьяпповского агента Вуа.

Это и оказался Вуа, собственной персоной. Стависского сделанное им открытие совершенно не удивило и даже ни в малейшей степени не обеспокоило. Он сказал себе: «Что ж, это только к лучшему – буду находиться под охраной французской полиции и под недремлющим оком самого господина префекта, моего друга».

Алекс стал регулярно приглашать месье Вуа в свою компанию и вдруг выяснил, что тот довольно-таки частенько переглядывается с его спутницей. Заметил Стависский и то, что агент Кьяппа смотрит на нее как-то строго и вполне начальственно. Тут он живо сообразил, что княжна принадлежит к числу девиц сутенера.

Да, кольцо вокруг понемножечку сжималось, и это было, конечно, не очень приятно, но Алекс решил не обращать внимания на подобные «мелочи», предпочитая сосредотачиваться на приятном и думать, например, о пузатом сейфике, покоящемся на дне его чемодана.

Правда, он пробурчал себе под нос: «Кьяпп, и все равно не быть тебе диктатором. И вообще тебя скоро погонят; уж слишком навонял».

Пробежало еще несколько деньков, которые троица провела в Шамони весьма весело.

А 9 января 1934 года Стависского обнаружили мертвым в своем собственном шале. Спутница его испарилась, как будто и не бывала. Растворился как-то и Вуа, хотя парень-то он был приметный и, надо сказать, в городке его хорошенько запомнили.

В газетах пропечатали, что Стависский покончил жизнь самоубийством, и эта версия, навязанная всем префектом Жаном Кьяппом, к реальности не имела ровно никакого отношения.

Чрезвычайно любопытно и даже заслуживает особого упоминания, что вместе с инструктором лыжного спорта очаровашкой Ольгой и сутенером Вуа исчез и пузатый сейфик, лежавший на дне чемодана Стависского. Это известие даже проскочило в газетах, но мельком, а ведь в сейфике должны были храниться сотни миллионов франков.

Думаю, что Вуа вручил потом сейфик Кьяппу – префект прекрасно знал о содержимом чемодана месье Александра. Потому Вуа никак не мог присвоить сейфик себе. О девице я уж и не говорю.

Кроме того, газетчикам удалось выведать, что в Шамони с Рождества до 9 января 34-го года имел свое пребывание сутенер и убийца по фамилии Вуа, человек Кьяппа.

Так и обнаружили в этом загадочном деле явный след самого префекта Парижа.

4

ПОПУТНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ О ПРОИСШЕСТВИИ В ШАМОНИ И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯХ

Время шло, а тема трагического случая в Шамони не оставляла газетные полосы, упорно нарушая ожидания властей. И все меньше и меньше людей во Франции верило в самоубийство Саши.

Полицейская точка зрения в обществе не пользовалась особым доверием, воспринимаясь как обман и чистое надувательство. Для этого были свои основания.

Дело в том, что едва ли не каждый день становились известны все новые имена разных весьма почтенных господ, которые, как выяснялось, довольно регулярно водили дружбу с Александром Стависским и его бесчисленными чековыми книжками, то бишь находились на содержании у «красавчика Саши». И страну охватывали едва ли не постоянно такие мощные новостные взрывы. Так что скандал отнюдь не затихал, – напротив, только разрастался.

Хотя куда уж дале! Многие именитые граждане Третьей республики проводили бессонные ночи или просыпались в холодном поту от одолевавших их кошмаров и со страхом открывали свежие газеты, ожидая встретить среди вновь разоблаченных клиентов Стависского и свое имя. Дрожали и даже очень тряслись весьма многие.

Что же касается самого происшествия в Шамони, то общее мнение стало практически единым. Оно заключалось в том, что Александра Стависского убили, и убили не кто иные, как полицейские – по приказу самого префекта Парижа Жана Кьяппа, с одобрения генерального прокурора и премьер-министра.

* * *

У Стависского стали обнаруживаться все новые и новые «последователи». Да, да! Именно «последователи», но несколько специфического свойства.

Произошло еще несколько сенсационных «самоубийств», и в них активную роль опять-таки сыграли люди «заботливого» Кьяппа – Вуа и ему подобные, то бишь агенты-убийцы. Префект Парижа страшился разоблачений, и ему ничего не оставалось, как действовать очень решительно, уже не обращая внимания на законы. В результате руки его все более оказывались в крови.

Так, судейский чиновник Альберт Пранс, составлявший отчет о деле Александра Стависского, «случайно» выпал из поезда и разбился насмерть. А «случайность» эту, ясное дело. организовал персонально сам префект.

Однако обстановка в обществе легче не становилась. Отринуть грозное «наследие» великого финансиста-жулика оказалось не так уж и просто. Призрак Александра Стависского во Франции 1934 года все маячил, возможность разоблачений все нависала, отнюдь не рассеиваясь, а скорее даже наоборот – сгущаясь.

Уже ясно стало, что Кьяппу, вероятнее всего, не быть более префектом Парижа: крови с каждым днем становилось все больше и больше – буквально с каждым днем. А призрак «красавчика Саши» все не исчезал, неотступно преследуя французов, как страшный кошмар. Искусно организованные «самоубийства» префекту и другим прежним «клиентам» Стависского никоим образом не помогали.

Для Кьяппа оставалось два пути: или он бесповоротно полетит вниз, или поднимется наверх, но только на самый-самый верх. Ему ничего не оставалось, как захватить всю полноту власти в республике.

* * *

Переворот становился все более и более неотвратимым. Так полагал префект Парижа Жан Кьяпп.

Ему казалось, что иного выхода из дела Стависского уже не имеется: падение в тартарары (то бишь в отставку) префект выходом для себя не считал, ибо, падая, он бы неминуемо разбился, а разбиваться тот никак не собирался. Самый расклад сил, думал он, вынуждал идти на диктатуру, тем более что лига «Огненные кресты» в лице своих шефов обещала полнейшее, безоговорочное содействие Кьяппу.

Кроме того, префекту непосредственно подчинялась (не по службе, а по дружбе) довольно-таки значительная группа полицейских-корсиканцев. А еще у него были наемные агенты, а также и агенты-убийцы. В общем, силы имелись.

И префект Парижа, без всякого сомнения, решил: остается одно – переворот, мятеж правых сил. Нашлись и очень серьезные люди, которые всячески поддержали его.

«Только так мы и развяжемся окончательно с проклятым делом Стависского», – мудро заметил граф Жан-Франсуа де ля Рокк, ужиная вместе с герцогом Поццо ди Борго, парфюмерным королем Франсуа Коти и с префектом Кьяппом в весьма отменном ресторанчике «Ночные корабли», что на бульваре Рошешуар, рядом с милым фашистским театриком «Десять часов» (и ресторан и театрик содержались на средства Коти, бывшего главным меценатом «Огненных крестов»).

Раздел одиннадцатый
1934 год. 1–6 февраля
Несостоявшаяся революция

1

1 февраля

КАБИНЕТ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА

Префект Жан Кьяпп пошел представляться новому премьеру Эдуарду Даладье, который сменил позорно бежавшего в отставку Камиля Шотана. (Попросился на покой и министр по делам колоний – как оказалось, у него в кабинете целый шкаф был завален чеками от Стависского; приготовился драпать и министр юстиции, также оказавшийся связанным с «красавчиком Сашей».)

Новый премьер был более чем краток. Прямо с порога своего кабинета, собственно не давая Жану Кьяппу даже войти, он крикнул, не пытаясь сдержать раздражения:

– Господин префект Парижа! Я знаю, что работа на таком ответственнейшем посту чудовищно измотала вас. Вы настоятельно нуждаетесь в долгом и чрезвычайно продолжительном отдыхе.

Да Даладье просто выгонял его – не иначе! Кьяпп совершенно вышел из себя, набычился, стал даже как будто выше, побагровел, выпучил глазки и, напрягши голосовые связочки, рявкнул:

– Ладно, господин премьер, – увидимся вечером на улице!

Вот и вся беседа нового премьера Третьей республики со всесильным префектом Парижа.

Итак, Эдуард Даладье отказался от услуг фашиствующего префекта Кьяппа.

Кстати, это был тот самый Даладье, который четыре с половиной года спустя подписал в Мюнхене соглашение с Гитлером и Муссолини. Занятно, не правда ли? Решительно выгнать сочувствующего фашистам Кьяппа, чтобы столь же решительно снюхаться с самим Гитлером.

Конечно, выгнать Жана Кьяппа очень даже следовало, но только не для того, чтобы сдать Францию маньяку Гитлеру. Так, во всяком случае, полагали у нас тогда довольно-таки многие.

* * *

Прессар, генеральный прокурор Третьей республики, по своему обыкновению ужинал на Монмартре в любимом своем ресторанчике «Крылышки ангела».

Был он хмур и мрачен, и ежели бы не три прелестные щебетуньи-девицы, разделявшие с ним трапезу, ужин бы напоминал поминальный вечер.

Но в некотором роде это и был поминальный вечер. Можно сказать, что генеральный прокурор прощался со своей блистательной карьерой.

Щебетуньи-девицы как-то все-таки успокоили Прессара, но тут явился Жан Кьяпп, в глубине души все еще надеявшийся, что может еще как-то усидеть в кресле префекта Парижа.

Прессар, едва только завидев проклятого коротышку, вскочил и стал так бешено, хотя и нечленораздельно орать (явственно можно было различить только слова «вон» и «дерьмо»), что тот мигом ретировался, довольно резво покинув «Крылышки ангела».

Однако генеральный прокурор долго потом еще не мог успокоиться. Ярость его постепенно спала, но теперь он чуть не плакал. Да что там «чуть»?! Он стал явно подхныкивать, и даже три на все готовые красотки не могли уже тут ничего изменить.

Прессара охватывал истинный ужас, когда он думал о том, что совершил в свое время непоправимую, трагическую ошибку, когда начал оказывать покровительство «красавчику Саше», а думал он теперь об этом все время. Да что толку? Было-то уже поздно. Это ведь жизнь, а не фильма, которую можно открутить назад. И жизнь не рядового какого-нибудь человечка, а прокурора Третьей республики.

Все. Кончился прокурор.

«Господи! – пронеслось в раскалывавшейся от страха и отчаяния голове Прессара. – Как же я мог польститься на денежки этого проходимца, которые он буквально силком навязывал мне?!»

В самом деле – как?!

* * *

Мадам Прессар безутешно рыдала в роскошном своем будуаре. Да не то что рыдала, а кричала как раненый зверь. Она сорвала нежный свой голосок и теперь уже хрипела, время от времени смачивая перетрудившееся горлышко абрикосовым ликером.

Но этот плач был отнюдь не по Стависскому, роскошному ее кавалеру, щедрость которого не знала пределов (тут он был ни с кем не сравним из своих предшественников).

О «красавчике Саше», хоть о покойниках плохо и не говорят, она думала теперь очень плохо. Новых подарков он уже делать никак не мог, бесчисленные чеки, преподнесенные им, давным-давно были оприходованы. И мадам теперь бесконечно злобно возмущалась тем, что этот проклятый еврейчик посмел втянуть ее и ее супруга в свои грязные игры.

А рыдала мадам Прессар столь неутешно по той причине, что господин Прессар, отправляясь к восьми часам ужинать в «Крылышки ангела», сообщил ей, что ожидает скорой и даже немедленной отставки своей, а потом с явным неудовольствием добавил:

– А все из-за твоего Стависского, милочка.

Перспектива перестать являться госпожой прокуроршей не просто не улыбалась ей, а звучала как предвестие грозной катастрофы. Отсюда – понятное дело, и страшные рыдания. То на самом деле был подлинно плач по званию прокурорши и по тому почету и подобострастию, который до сей поры ее неизменно окружал.

Потому плач и перемежался проклятиями в адрес покойного Стависского, что также вполне понятно.

2

6 февраля

МОСТ И ПЛОЩАДЬ КОНКОРД

Шестого февраля 1934 года на Елисейские Поля вышли члены лиги «Огненные кресты» во главе с графом Жаном-Франсуа де ля Рокком, кавалеристом и разведчиком, и герцогом Поццо ди Борго, идейным вдохновителем движения.

Оба руководителя лиги были в белых фраках, белых цилиндрах, белых перчатках; на шее у каждого из них развевалось ослепительно белое кашне. Все рядовые члены лиги красовались в черных кожаных плащах и черных шляпах; из карманов вылезали браунинги, но шеи у всех тоже обнимали белые кашне.

Они орали: «Да здравствует префект Кьяпп!», «Долой воров!», «Евреи, вон из Франции!».

К членам лиги примыкали и представители молодежного движения «Национальные добровольцы», кричавшие примерно то же, а особенно рьяно налегавшие на лозунг «Евреям не место во Франции!».

Впереди же всего шествия на инвалидных колясках катили ветераны Первой мировой войны, потрясая национальными знаменами и винтовками. Они надсадно выкрикивали: «Депутатов и евреев в воду!», «Франция без евреев!».

И в парламенте началась самая настоящая паника. Там уже стоял испуганный рев: «Спасаемся! Идут лигисты!» Понятное дело: очутиться в грязной, вонючей Сене да еще в феврале месяце депутатам совсем не улыбалось.

За фашистскими «Огненными крестами» шли члены лиги «Королевская молодежь». Они размахивали хлыстами и надсадно кричали: «Евреев и социалистов – долой!», «Депутатов – в Сену!».

Потом двигались ультраправые роялисты – камелоты (camelots du Roi), выкрикивая: «Смерть ворам и евреям!» Они держали в руках черные трости с оранжевым набалдашником, которые потом очень пригодились во время драки с полицией. Это были «королевские молодчики» – гвардия Леона Доде, редактора «Аксьон Франсэз», радикального монархиста, ратовавшего за теснейшее сближение монархизма и фашизма. В основном камелоты являлись владельцами мелких кафе и бедных лавчонок.

Кроме того, неутомимый Леон Доде навербовал в свою гвардию ребят из Нима, своего родного города. Он дал работу нимской молодежи, призвав ее к «французскому действию». А «действие» это, в первую очередь, заключалось в том, чтобы громить левых депутатов и евреев.

Замыкали шествие корсиканцы – агенты Кьяппа, то бишь бандиты-полицейские. Они постреливали холостыми патронами и орали: «Долой воров и евреев!», «Кьяпп – спаситель Франции!».

А вокруг вилась толпа сбежавших с уроков лицеистов (они впрок запаслись бритвами), студентиков и всякой разномастной публики.

Все участники путча двигались от Триумфальной арки.

Дойдя до моста Конкорд они остановились, ибо там выстроилась живая изгородь из полицейских.

Часть смутьянов ринулась в парк Тюильри. Оттуда натащили стульев и вырванных из решетки парка металлических прутьев.

Сначала эти прутья стали использовать для того, чтобы выдирать из мостовой булыжники. А затем вместе с булыжниками их стали в бешенстве кидать в служителей порядка, и линия полицейских довольно быстро оказалась прорвана.

Далее мятежники намеревались перебраться на левый берег Сены, дабы двинуться к парламенту, захватить его и побросать в воду депутатов.

Намерения были самые серьезнейшие. Еще бы! Негласные патроны парижских фашистов, некто Мерсье, владелец многих акционерных компаний и банков, да парфюмерный фабрикант Коти, щедро заплатили всем участникам акции.

Итак, линия полицейских была прорвана. Вход на мост – свободен.

Тогда префект Парижа вызвал на Конкорд республиканскую гвардию. И тут пошли в ход камни, кинжалы, не говоря уже о роскошных черных тростях с оранжевыми набалдашниками. При посредстве этих тростей у нескольких гвардейцев, которых удалось стащить с лошадей, были выколоты глаза.

Да, с «мальчиками» роялиста-фашиста Леона Доде шутить не следовало. Оказалось, что камелоты проворно и даже виртуозно умели обращаться со своими тростями. Вот каковы оказались «королевские молодчики»!

А лицеисты и студенты кидались под ноги лошадям и бритвами перерезали им жилы. Остатки республиканской гвардии вынуждены были с позором ретироваться.

Но тут вдруг произошло нечто неожиданное. Ехавший с улицы Руаяль автобус случайно врезался в толпу митингующих. Водителя и пассажиров вытащили, как следует поколотили, а сам автобус подожгли. В сгустившихся сумерках он превратился в настоящий факел.

Положение принимало все более серьезный оборот. Префект в полнейшем отчаянии приказал дать по толпе несколько оружейных выстрелов, но привело это лишь к противоположному эффекту: толпа озверела и пришла в настоящее бешенство.

И тогда префект вызвал, по согласованию с министром внутренних дел, отряд мобильной полиции.

Появившаяся колонна мотоциклов и решила исход этого дня. Мотоциклисты, выстроившиеся в сплошную линию и с ревом несшиеся по мосту Конкорд, стали из автоматов стрелять по мятежникам, и те наконец-то дрогнули.

Пока разворачивались все эти события, многие депутаты мысленно уже прощались с привольной своей депутатской жизнью и живо представляли, как фашисты и роялисты будут сбрасывать их в Сену. Из национального собрания началось повальное бегство.

Шедшая на подмогу митингующим толпа заметила одного такого панически бегущего человечка (это был депутат Эрио из Лиона). Его схватили и потащили к Сене. Депутат закричал: «Это несправедливо, чтобы меня топили не в Роне и Соне[12]12
  Реки во Франции, считающиеся ее «винными дорогами».


[Закрыть], а в Сене!» В толпе стали смеяться. Депутат вырвался и унесся прочь.

Так что в тот день не удалось потопить ни единого депутата. Революция правых не удалась.

* * *

Кто отдал приказ стрелять по мятежникам, так до сих пор пока и неизвестно. Но кто-то этот приказ все же отдал, и совершенно очевидно, что это был кто угодно, но только никак не Кьяпп, один из главных фашистских покровителей. К тому же он уже считался официально уволенным.

На мосту Конкорд началась давка, паника. С обеих сторон появились убитые и раненые. Мост обильно был полит фашистскою кровью, а также кровью полицейских и лошадей.

К счастью для депутатов, мятежники до Национального собрания так и не дошли.

Где-то после двенадцати часов вечера (а началось все примерно после трех часов пополудни), в полнейшей темноте, так как стекла газовых фонарей были разбиты самими бунтующими, изрядно потрепанные, изувеченные члены «Огненных крестов», камелоты и кьяпповцы, в конце концов позорно ретировались с моста, который им так и не удалось преодолеть.

Путч, на который экс-префект Парижа возлагал столь большие надежды (он даже имел на него и особые личные виды), слава богу, довольно-таки бесславно закончился. Но произошло это отнюдь не само собой.

3

НЕМНОГО О ТОМ, ЧТО БЫЛО ПОТОМ

Фашистский мятеж 1934 года был, хотя и после долгих колебаний, все же жестоко разогнан: 17 убитых (и 10, причем принадлежали к лиге «Огненные кресты»), 182 тяжело раненных; 486 человек посаженных под арест.

Но ежели бы молодчики не стали безобразничать, неизвестно, чем бы еще все закончилось. Полиция бы тогда, возможно, не вмешалась, а депутаты Национального собрания вполне-таки могли оказаться в вонючих водах Сены.

Кьяппа по распоряжению премьера Даладье после 6 февраля уволили с поста префекта, а затем послали в Марокко, но не как заключенного, а как французского резидента – искать африканских шпионов.

Украденные же у французской нации 560 миллионов франков так и канули куда-то.

Я-то лично предполагаю, что на некоторую часть из них в виде саквояжа покойного Стависского положил лапу не кто иной, как экс-префект. В таком случае в диктаторы префект, конечно, не выбился, но зато баснословно разбогател. Так что изворотливый финансовый гений великого афериста, в первую очередь, если кому и сослужил службу, так этому подонку Кьяппу, которого – и это поразительно – никто никогда даже не попытался осудить.

Более того, не было даже снаряжено следствие в отношении сейфа, упрятанного в саквояж, который исчез из комнаты убитого Стависского – факт вопиющий, но, увы, совсем не случайный. Слишком уж много грязи налипло на Жана Кьяппа, дабы отдавать его под суд. Это было бы слишком взрывоопасно. Раскрой Кьяпп только рот во время разбирательства, и страшная вонь тут же наполнила бы зал заседаний и окутала бы затем весь без исключения Париж, а особливо Дворец Правосудия и Национальное собрание, а может, даже и президентский дворец.

Власть придержащие в целях своей же безопасности и уберегли префекта Жана Кьяппа от уголовного преследования. Он улизнул и от правосудия, и от возмездия, хотя намереваясь взмыть вверх, как бескомпромиссный борец с воровством, которое безмерно ослабляло Францию, этот борец сам в итоге и оказался вором, и каким еще вором!

* * *

На этом, как я полагаю, в изложении грандиозной аферы Александра Стависского, буквально сотрясшей некогда всю Францию, можно поставить точку, а вернее всего – многоточие.