Текст книги "Красавчик Саша"

Автор книги: Ефим Курганов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Старший адъютант никуда не торопился и даже имел полнейшую возможность довольно-таки основательно расслабиться, ибо граф де ля Рокк еще с раннего утра отправился в Южную Бретань, в свое родовое гнездо, обещая вернуться ровно через пять дней.

Итак, предстояло целых три дня свободы – так много, что даже трудно себе представить.

Старший адъютант председателя лиги «Огненные кресты» готовился к полному и чрезвычайно быстрому погружению на кабацкое дно, ибо к возвращению шефа надо было быть в полнейшей форме и прежде всего стать любою ценою трезвым как стеклышко.

Граф не терпел, когда от его подчиненных хотя бы в малейшей степени исходило алкогольное амбре. И это при том, что сам он был страстным и неумеренным поклонником кальвадоса, который ему регулярно поставляли из родового поместья, что было в Париже всем широко известно.

Без всякого сомнения, строг был граф со своими; чрезвычайно строг и даже неумолим. А ведь к подопечным графа де ля Рокка, кроме членов лиги «Огненные кресты», относились еще и ребята из двух молодежных организаций фашистского толка: «Сыновья Огненных крестов» и «Национальные добровольцы».

Собственно, из этих трех подразделений и состояла армия де ля Рокка. Ему было кем совершенно по-военному распорядиться. В свободное от мирной службы время о военной дисциплине граф не забывал и, более того, неустанно пекся, дабы армия его молодчиков была в боевой форме.

ПОЗДНЕЙШАЯ ПРИПИСКА:

Да, строг-то он был. Только потом выяснилась кошмарная вещь. А именно, что граф негласно и не один год… состоял на службе во французской полиции.

Но это еще не все, увы. После войны, а именно в 1945 году, стало известно, что граф Жан-Франсуа де ля Рокк долгие годы сотрудничал с английской разведкой.

Хорош же оказался несгибаемый председатель фашистской партии?! Да, согнули его и франки и фунты-стерлинги!

Ж.С.

12 февраля 1964 года

г. Лозанна

5

Саша Стависский сидел в кафе «Циммер», своей, можно сказать, рабочей резиденции.

Он дымил огромной сигарой, напоминавшей ствол дуба, попивал воду со льдом и с гримасой полнейшего отвращения просматривал радикально-роялистскую газетку «Аксьон Франсэз».

Вскорости появился издатель Дю Барри (они заранее условились о встрече), несмотря на многочисленные предупреждения многочисленных своих друзей, покровителей и коллег, неизменно помогавший Стависскому – естественно, не даром.

Заметив в руках у Саши «Аксьон Франсэз», Дю Барри в высшей степени любезно поприветствовал своего знаменитого друга и сказал ему следующее:

– Милый мой Алекс, издание, конечно, мерзейшее, но я рекомендую вам и впредь регулярно и самым внимательнейшим образом просматривать его от первой строчки до последней. Мне доподлинно известно, что эти негодяи из «Аксьон Франсэз» готовят против вас заговор. Наши роялисты-экстремисты на вашем громком разоблачении хотят въехать во власть.

Саша молча кивнул, понимающе улыбнулся и невозмутимо ответил:

– Именно потому-то, друг мой Дю Барри, я и читаю это паскудство. Конечно, они устроят охоту на меня. Без всякого сомнения. Более того, я думаю, что западня уже готовится, и бойцы-борзописцы пребывают на страже, готовые по сигналу ринуться, дабы оплевать меня. Что ж. Чему быть – того не миновать. И все же эти мерзавцы обречены. И ничто им не поможет. А вам спасибо за неоценимую заботу. Я не забуду этого. Всегда можете рассчитывать на меня, друг Дю Барри.

Для друга Саша заказал несколько бутылок розового шампанского, снабдив его впридачу объемистой пачкой чеков на развитие газеты – тот был буквально счастлив.

Сам Стависский отправился к себе, в апартаменты отеля «Кларидж».

Раздел шестой
1930 год

1

1 января. Утро

ПАРИЖ

Барон Аарон Гольдвассер, опасаясь за будущее своей процветающей финансовой империи, внес на частный счет своего клиента графа Жана-Франсуа де ля Рокка вклад в размере сорока тысяч франков.

Собственно, деятельность лиги «Огненные кресты» финансировали денежные воротила господин Мерсье и парфюмерный фабрикант Франсуа Коти. Однако иногда эта парочка вдруг оказывалась строптива или скуповата, и тогда бедный граф де ля Рокк, еще со времен службы своей на Ближнем Востоке неуклонно вещавший о еврейской угрозе миру, спокойненько прибегал к услугам барона Аарона Гольдвассера.

И барон, самым непосредственным образом воплощавший в себе эту еврейскую угрозу, тем не менее, графу никогда не отказывал. Правда и то, что де ля Рокк пред Гольдвассером всегда всячески лебезил и о еврейской угрозе при нем никогда не рассуждал.

На собрании «Огненных крестов», состоявшемся 27 декабря 1929 года. единогласно решено было употребить сумму, преподнесенную бароном, на устройство 1 января 1930 года новогоднего бала для всех сочувствующих делу низвержения Третьей республики, для всех, кто хочет покончить с проклятой еврейской заразой во Франции.

С такою благороднейшею целью по указанию лично графа Жана-Франсуа де ля Рокка и был зарезервирован главный зал приемов клуба «Империал» на Монмартре – зал этот, надо сказать, был совершенно, исключительно великолепен. Говорю «был», ибо здание клуба впоследствии разрушилось во время налета английской авиации.

2

1 января. Вечер

БАЛ

Бал был умопомрачительно шикарен, роскошен, нескончаемо долог, и поэтому, как потом кое-кому показалось, даже несколько утомителен.

Патроны бала – граф Жан-Франсуа де ля Рокк и герцог Поццо ди Борго были явно более чем довольны, чего даже и не пробовали скрывать, а рядовые члены лиги «Огненные кресты» имели все без исключения совершенно счастливый вид.

Шампанское все время лилось розовым водопадом – ибо особенно много было как раз розового шампанского (барон Гольдвассер не поскупился). В бокалах клокотала, я бы сказал, какая-то необыкновенная розовая Ниагара.

Устрицы были все наинежнейшие и наисвежайшие, им буквально не предвиделось конца. Происходило какое-то устричное пиршество. По залу приемов носились сотни лакеев, каждый из которых удерживал на вытянутых руках по большому серебряному щиту с россыпью устричных раковин на нем.

«Огненные кресты» объелись, упились – и по этой причине к рассвету (и, пожалуй, еще даже задолго до него) находились, ежели выражаться изысканно, в состоянии полнейшего изнеможения.

А лакеи, вооруженные устричными щитами, без конца и без устали носились и носились по залу. К рассвету это стало просто пугать гостей, переполненных моллюсками, к утру участники бала начинали обращаться в самое настоящее паническое бегство. Фашистские желудки оказались на поверку хлипкими, и в какой-то момент, хотя до финальных тостов было еще очень даже далеко, они окончательно вывесили белый флаг. Сдались на пощаду врагу в лице гастрономического испытания.

А ведь настоящий воин никак не может быть слабым едоком! Поражение, которое потерпела лига на новогоднем балу, понятное дело, не могло не огорчить графа де ля Рокка и герцога Поццо ди Борго, но почему-то ужасно развеселило барона Аарона Гольдвассера (а он был, естественно, в числе почетных гостей).

Между прочим, сам барон поглотил буквально несметное количество устриц, однако так и не насытился, выпил множество бокалов шампанского, но так и не утолил жажды и даже как будто особенно не захмелел, чем совершенно потряс всех участников бала. Мой большой друг журналист Жозеф Кессель объяснил мне потом, что этот поразительно живой старикан по удивительному свойству своего организма никогда не пьянеет.

3

БАЛ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

В четвертом часу утра на балу появился сам префект Парижа Жан Кьяпп, бывший личным другом и даже в определенном смысле соратником графа Франсуа де ля Рокка.

Корсиканец Кьяпп был коротышка и ему никак не давали покоя лавры Наполеона Бонапарта. Это прежде всего и бросило его в обьятия к графу Жану-Франсуа де ля Рокку, тоже коротышке, помешанному на Бонапарте, на идее сильной исполнительной власти, идее порядка. Собственно, именно при де ля Рокке организация ветеранов-фронтовиков превратилась в мощный военный союз, и произошло это не без участия французской разведки, к коей граф давно уже принадлежал.

Кьяпп необычайно благоволил к лиге «Огненные кресты», которую с некоторых пор возглавлял граф. Префект совершенно открыто помогал фашистам и, кажется, хотел на их плечах прорваться в диктаторы. В общем, имелись у префекта свои личные бонопартистские планы.

Поднимаясь по громадной мраморной лестнице, покрытой широчайшей лентой пунцового бархата, префект услышал ненароком разговор двух мальчишек из «Огненных крестов».

Один говорил другому со счастливо блаженным лицом: «Понимаешь, Жюль, этот Стависский раздает чеки депутатам и министрам небрежно, как розы». Другой залился в ответ радостным смехом восторженного идиота: «Да, вот это настоящий шик».

Кьяпп недовольно поморщился и с тревогой подумал: «А не слишком ли мой Алекс легкомысленен? Не чересчур ли он бравирует? Он как-то совсем уж стал не скромен в последнее время. Зачем так уж открыто демонстрировать, что он всех покупает и что все продаются? Непременно приструню его, а то, пожалуй, быть беде».

Префект не случайно озаботился разговором двух молодчиков из «Огненных крестов», будучи куплен Стависским еще в 1927 году – с того момента как был назначен префектом.

Впрочем, можно сказать и совсем иначе. Утверждали, что это Стависский в некотором отношении был креатурою Кьяппа, ведь именно не кто иной, как префект Парижа, втолкнул его в большой свет, в надежде, что гениальный аферист отыщет себе больших покровителей, а потом поделится с папашей-префектом и большими же барышами.

Так или иначе, но Кьяпп имел все основания думать, что Алекса явно занесло и надобно его теперь приструнить. Он так и в самом деле подумал, но только Стависского, надо сказать, совсем не занесло.

Алекс преднамеренно ставил капканы для своих жертв, а жертвами, в первую очередь, являлись знатные его покровители, в числе коих были и наиважнейшие полицейские чины. Весь фокус в том и заключался, чтобы купля шла открыто.

Ясное дело, что покупаемых министров, адвокатов, депутатов данный факт не очень устраивал, но именно это прежде всего ведь и нужно было Стависскому. Он предварительно «ловил» своих покровителей, чтобы в нужный момент они его выручили. Так что публичность тут являлась непременным условием.

Конечно, игра была чрезвычайно опасна, пожалуй даже, смертельно, но Стависского это вполне устраивало, тем более что на кон ставилась прежде всего репутация французских политиков – никак не его. Он вообще любил вкус опасности (только при этом ужасно боялся каторги и решил, что ни при каких условиях туда не попадет) не менее, чем вкус победы. И еще он знал, что для большой победы нужен очень большой риск.

Вот он и рисковал репутациями других и своей собственной жизнью, ибо публичное покупание политиков в общем-то было чревато достаточно грустными последствиями для всех участников «игры», но особенно для самого Стависского. То была тщательно – до мелочей – продуманная позиция, и самая дерзость была осмысленной и преднамеренной. Ежели б не такая скандальная публичность, то никто в ловушку к Стависскому и не попал – никакой ловушки тогда просто не было бы.

4.

2 января

ПАРИЖ. УЖИН У БАРОНА ГОЛЬДВАССЕРА

С момента назначения «Наполеончика» Кьяппа префектом Парижа он практически сразу стал получать от Стависского ежемесячный пансион в тридцать пять тысяч франков. А на новый, 1930-й год Саша прислал Кьяппу чек в сто тысяч франков.

Но дело уже было даже не в этой весьма серьезной сумме. Кьяпп поставил на гениального Алекса и, в конце концов, даже по-своему полюбил его. Он заботился о нем. В общем, префект посчитал своим долгом предупредить Алекса об опасности.

Случай представился буквально на следующий же день после фашистского бала в «Империале».

2 января барон Аарон Гольдвассер устроил у себя новогодний ужин в честь Кьяппа (ладить с префектом всегда важно и необходимо). Среди приглашенных был и Стависский, который в последнее время находится при префекте неотлучно.

Улучив момент и отведя Алекса в сторону, префект усадил его на банкетку, обитую нежнейшим бледно-палевым штофом, и, просто излучая заботу, молвил:

– Милый мой Алекс, я чрезвычайно благодарен вам за то неоценимое содействие, что вы оказываете в моем лице парижской полиции, а также и парламенту и даже Кабинету министров Третьей республики. Но, Алекс, меня только беспокоит форма, а именно некоторая излишняя, я бы сказал, публичность вашего поведения. Дорогой друг, творите свое добро и далее, но только втайне, друг мой. Я боюсь, как бы неосторожностью своей вы не повредили себе, да и всем нам – разумею прежде всего префектуру.

Стависский обворожительно улыбнулся, жизнерадостно тряхнул густой темной копной роскошных волос, приобнял Кьяппа и ласково шепнул:

– Дорогой господин префект, ежели бы вы только знали, как ценю я вашу заботу. Я искренно почитаю вас за отца своего. Но ей-богу, для волнений нет ровно никаких причин. Дела наши идут просто восхитительно. Скоро мы будем баснословно богаты. Именно так! Не иначе! Не сомневайтесь, господин префект. Кроме того, у меня есть одна потрясающая идейка – так, один планчик на будущее, но роскошный. Вначале мне придется съездить в Байонну. Приглашаю туда и вас. В самом деле, может прокатимся вместе? Поглядим на корриду и все обговорим. Уверяю, вы останетесь довольны – и идейкой, и поездкой, господин префект. Да и девочки, скажу я вам, там отличные. Уже пробовал, и не раз».

Кьяпп махнул рукой и согласился ехать в Байонну, при этом заметив все же, что призывает, тем не менее, Стависского впредь быть более осторожным и более скрытным.

А затем они вернулись к столу, к яствам, под опеку гостеприимного владельца дома; барон же действительно был отменный хозяин и величайший знаток поваренного искусства.

Вернувшись из гостей домой, Кьяпп призвал к себе тут же приятеля своего и агента Вуа и попросил его отныне присматривать повнимательней за Сашею Стависским.

Выше уже говорилось, что Кьяпп едва ли не всю парижскую полицию наводнил своими земляками, и они стали его опорой, гвардией. Одним из таковых являлся и этот самый Вуа. Собственно, он был сутенер и профессиональный убийца с порядочным стажем, но при том служил в полиции и неукоснительно исполнял личные поручения самого префекта.

Его-то и привлек Кьяпп следить осторожно за ставленником своим Стависским, попросив также, чтобы Вуа подложил под Алекса несколько «своих» надежных «девочек». Вуа, понятное дело, обещал – не впервой было.

Через «девочек» вообще ведь многое открывается. А красотки под протекторатом Вуа были ушлые, многоопытные и чертовски соблазнительные, при всей своей истасканности (впрочем, ведь истасканность есть неизбежная обратная сторона многоопытности и соблазнительности). Да, они вполне могли кое-что выведать у Стависского, на что префект Кьяпп как раз и рассчитывал.

* * *

Префекта несколько мучила и ставила в тупик непредсказуемость Саши Стависского, хотя, при всем своем бурном темпераменте, Алекс на самом деле был абсолютно надежен: ко всем своим целям он шел всегда, не сворачивая с пути ни на шаг.

Другое дело, что цели и средства у него всегда отличались исключительной дерзостью, а для окружающих зачастую даже неожиданностью.

«Наполеончик» же Кьяпп, с одной стороны, был страшно амбициозен, но не очень-то умен (точнее, имел ум не столько оригинальный и острый, сколько пресный и пошлый); нагл, но трусоват. Хотя за то, чтобы стать диктатором, готов пойти на весьма и весьма многое, если не на все. Так что феерические финансовые проекты Алекса частенько были слишком умны и дерзки для Жана Кьяппа – банального ворюги, хотя и представляющего себя Бонапартом.

Об отношениях, связывавших Сашу с префектом Кьяппом, говорю я с полнейшим на то основанием, ибо имел множество случаев соприкосновения с господином префектом и много чего знаю о нем.

Кроме того, много чего любопытного мне рассказали на сей счет вездесущий журналист Жозеф Кессель и директор уголовной полиции Ксавье Гишар – весьма сведущие люди и к тому же мои друзья.

5

Стависский и Гольдвассер

А Саша Стависский, кстати, в отличие от довольно рано откланявшегося префекта Кьяппа, остался у барона Гольдвассера до глубокой ночи. Они во многом сходились, если не считать вопроса о фашизме.

Собственно, оба были, естественно, против фашизма, но только Алекс полагал, что преверженцам последнего никак нельзя давать деньги, а вот барон на всякий случай отстегивал им, наивно полагая, что если «Огненные кресты» окажутся у власти, то его пощадят. Это оказалось единственным большим расхождением между Гольдвассером и Стависским.

Барон Аарон был старой, мудрой лисой, удивительным знатоком многих запутаннейших финансовых тайн, и Алекс не мог упустить случая, чтобы не поучиться уму-разуму у человека, который слыл, и не без оснований, за целую коммерческую академию.

Сам Гольдвассер в сыне киевского дантиста души не чаял и открыл ему немало презанятнейшего (особенно Алекса, естественно, интересовали всякие хитроумные финансовые махинации).

Прошедший вечер оба они – аферист-мэтр и аферист-ученик – сочли совершенно удавшимся.

Однако даром барон ничего и ни для кого никогда не делал; он всегда в таких случаях говорил: «справедливость требует того, чтобы мы были квиты: никто не должен оставаться в долгу»; «бесплатных завтраков не бывает» и т. д. и т. п.

Так что, уходя, растроганный и благодарный Стависский – он отличнейшим образом знал нравы и обычаи борона – оставил месье Аарону не менее десяти чеков на общую сумму тридцать тысяч франков. Настоящие советы стоят очень даже дорого! Имейте это в виду, господа.

В деньгах барон Гольдвассер совершенно не нуждался. Состояние его было более чем внушительным. Но в соответствии с незыблемыми принципами, выработанными и установившимися у него еще в юности, всякое умственное напряжение всегда должно быть оплачено, должно получить в виде вознаграждения некий эквивалент.

Более того, Алекс был просто-таки счастлив, что оставляет чеки на имя барона. О таком исходе встречи он мог только мечтать! Теперь ведь и сам сверхпочтенный, респектабельнейший барон Гольдвассер оказывался в одной с ним, Стависским, упряжке, оказывался как бы соучастником. И случись что, непременно вынужден будет спасать его.

* * *

Мысленно гость барона громогласно и радостно хлопал в ладоши, но только мысленно, ибо в визуальном плане манеры нашего героя были абсолютно безукоризненны.

Правда, разговор Стависского был лишен особой изощренности и интеллектуальной глубины, но зато в нем блеска, естественной галантности и неисчислимых анекдотов было хоть отбавляй. Саша «косил» под настоящего аристократа, и отличнейшим образом, так и не удосужившись закончить хотя бы лицей. Он даже «соленые» анекдоты рассказывал так, как это делал бы изысканный аристократ, коллеционирующий простонародные забавы и находящий в них особый шик.

Кстати, вручая чеки барону Гольдвассеру, месье Александр мягко улыбнулся и произнес свое излюбленное изречение (это, собственно, и был оригинальный вклад Стависского в прославленную французскую афористику): «Деньги – это маленькие кусочки бумаги, с помощью которых можно делать очень большую игру».

Именно так сам Стависский и поступал в годы своего владычества. Неизменно и неуклонно. С помощью клочков бумаги делал большую игру, пока его не убрали, прихватив с собою еще множество кусочков, которые тому далось насобирать.

Но не будем все-таки забегать вперед. До трагического конца еще весьма далеко. Остановимся покамест на том обстоятельстве, что Александр Стависский уходил от барона Аарона Гольдвассера в самом отличном расположении духа.

6

2 января

КОНЕЦ ВЕЧЕРА

Между прочим, префект Парижа Жан Кьяпп, покидая в тот вечер барона Гольдвассера, произнес чрезвычайно зажигательную речь, в коей, кроме дежурных новогодних поздравлений, были еще и такие слова, весьма, надо сказать, примечательные:

– Господа! Возлюбленная наша Франция погибает от тирании еврейского капитала. Потомки Авраама намерены прибрать к рукам всю нашу благословенную землю, дома, замки, поместья, а детей наших пустить по миру. Господа! Весь ужас нынешнего положения заключается в том, что еврейские банкиры фактически составляют тайное французское правительство. И если мы в самое ближайшее время не разорвем гнусные еврейские щупальца, великая Франция исчезнет навеки. Будем же действовать, господа, и спасем наше страждущее Отечество от засилья этих монстров в человеческом облике. Да очистим от них Францию! Нынешний год – я уверен – должен стать решающим.

А по окончании речи префект добавил, обернувшись к хозяину дома и ласково глядя ему в глаза:

– Барон Гольдвассер, разумеется, вас все это ни в коей мере не касается, ведь вы – истинный и неизменный друг Франции, сие несомненно.

Обсуждая затем безумный новогодний тост префекта Кьяппа, Стависский со смехом заявил Гольдвассеру:

– Согласитесь, барон: все-таки он – неслыханный наглец, этот наш префект-корсиканец. Судите сами. Живет и шикует на мои и ваши подачки, действует по моей указке и при этом при нас смеет рассуждать о тирании еврейского капитала. Да, Кьяпп – не просто грязное ничтожество, он хуже.

Барон Гольдвассер в знак согласия молча кивнул, а потом усмехнулся в огромную рыжевато-седую бороду; в потухших было выцветших синих глазках его появился живой блеск одобрения.

Префект Парижа находился на содержании у евреев. Однако Кьяпп совершенно никаких угрызений совести, как видно, по этому поводу не испытывал.

* * *

Прощаясь с гостем, барон Аарон Гольдвассер заметил, даже не пытаясь скрыть своей тревоги за Сашу – или, наоборот, демонстративно подчеркивая эту свою тревогу, реальную или мнимую:

– Александр, друг мой, будьте осторожны с ним. Именно потому, что он ничтожество, что он всего лишь плоско хитер, Кьяпп способен на все. Я уверен, что в какой-то момент префект явно захочет воспользоваться плодами ваших гениальных комбинаций – именно потому, что сам ничего подобного придумать просто не в состоянии.

Стависский с полнейшим пониманием и совершенно искренно кивнул барону. Но проблема-то была в том, что на самом деле Саша слишком уж глубоко презирал префекта (а презрение, знаю по личному опыту, штука чрезвычайно опасная для жизни), чтобы поверить, будто это ничтожество, Кьяпп, когда-нибудь будет способен всерьез пойти против него.

А многоопытный, прозорливо-проницательный, осторожный, потому как чувствующий конъюнктуру, барон Аарон Гольдвассер знал, что недооценить противника – значит тем самым подписать себе смертный приговор. И он оказался в данном случае абсолютно прав, к моему громадному сожалению.

В общем, Саша Стависский в тот раз пропустил слова барона Гольдвассера мимо ушей. К величайшему несчастью для себя.

7

СТАВИССКИЙ И КЬЯПП

Собственно, и Стависский превосходно знал обо всей вредности и опасности презрения, и в принципе совсем не был склонен к презрению, скорее напротив, но все дело в том, что префект Жан Кьяпп оказался слишком уж продажен. И истинное отношение «красавчика Саши» к префекту Парижа осуществлялось на каком-то даже животном уровне, почти не контролируемом сознанием. Тут имело место какое-то безоговорочное мистическое презрение.

Да, он многократно заваливал всесильного префекта горами чеков, но сам при этом глубоко презирал его – уж слишком тот был грубо продажен, до совершенного, полнейшего неприличия. Он просто не мог этого презрения к Кьяппу в себе перебороть, за что ему вскоре пришлось принять всю меру ответственности – ценою собственной жизни.

Но кажется, я по причине нетерпеливости своей опять забежал вперед. Назад, скорее назад!

Нам сейчас понадобятся некоторые любопытные происшествия, случившиеся в 1931 году. Так что Александру Стависскому в пределах данной хроники еще жить и жить, хотя и не так уж долго, увы, как хотелось бы.