355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эдуард Лимонов » В плену у мертвецов » Текст книги (страница 5)
В плену у мертвецов
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 09:28

Текст книги "В плену у мертвецов"


Автор книги: Эдуард Лимонов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

МОЛОДОЙ БАНДИТ

Через пять минут после ухода Лёхи в камеру ввели делового молодого человека в бейсболке, кофте с капюшоном, синих спортивных брюках с белой полосой лампасов и карманами. Молодой человек не смотрел на меня совсем, он озабоченно взял из рук сопровождавших его Zoldaten свои вещи, и только убедившись, что все его пакеты прибыли с ним, – только после этого познакомился со мной. Через час он уже изготовил себе салат из огурцов и зелени, залил его майонезом, и стал увлечённо поедать салат. На свободную шконку рядом с изголовьем кровати молодой человек положил учебник английского, учебник по бизнесу и иллюстрированный цветной автомобильный журнал. Впоследствии во все четыре месяца эти три предмета так и лежали там, на шконке. Лишь однажды я поинтересовался учебником делового английского. Я решил, что мой новый сосед – проворовавшийся бизнесмен. И ошибся. Вскоре выяснилось, что у него статья 209 – бандитизм, и 222-я, часть третья. Когда это выяснилось, я стал называть его бандитом. Он возразил что-то против прозвища, но неактивно, и я пришёл к выводу, что звание «бандита» ему нравится и льстит. Как Лёхе, моему первому сокамернику, суке, нравилось когда я называл его «тиран».

Если «тиран» был толстоногим (он крайне удивился, когда я спросил его, делает ли он упражнения для ног. «Зачем? У меня свои крепкие…»), то молодой бандит оказался тонконог как кузнечик, худ, и крайне самонадеян. Ему едва исполнилось 25 лет, но это была его вторая ходка. В первый раз он получил три года, но отсидел два года. Во время следствия он тогда сидел в СИЗО Матросская тишина, позднее в лагере в Мордовии. После второго ареста он опять приземлился в уже хорошо знакомой ему Матроске, и чувствовал там себя как рыба в воде. Однако дело из суда было отправлено на доследование, ибо в деле (according to Mishka, я основываюсь только на его словах) обозначился полковник ФСБ, каковой прикрывал покупку/продажу оружия. И тогда молодого бандита Мишаню, оторвав с корнями от родимой Матроски, переселили в Лефортово. Как видим, история молодого бандита Мишани походит на историю Лёхи. Однако Мишаню я ни в чём не подозреваю, и ни от кого с тех пор ничего предосудительного о нём не слышал. К тому же Лёхина история старательно скопирована «чекистами» с типовой истории молодого преступника, оказавшегося в руках у чекистов. Молодой криминал обыкновенно попадает в СИЗО Лефортово, поскольку один из его подельников принадлежит к юрисдикции ФСБ.

Упершись спиной в подушку, сидя на кровати, Мишаня ностальгически повествовал мне о своей сладкой жизни в тюрьме Матросская тишина. Оказывается, там всё запрещено и всё можно. Потому что, слава Богу, менты хотят жить и потому они все коррумпированы. На Матроске Мишка сидел на спецу, держал общак и был чуть ли не смотрящим в хате, так как действительный смотрящий настолько злоупотреблял наркотиками, что был неспособен к несению своих обязанностей. Потому он поручал свою работу Мишке. Я полагаю, что Мишка из осторожности не преувеличивал. Он сам не раз говорил мне, что на тюрьме врать опасно, что иные типы выдают себя за больших авторитетов и даже воров в законе, но в тюрьме ничего не утаишь, и разоблачённые самозванцы рано или поздно бывают наказаны. Из рассказов Мишки выходило, что на Матроске ничего не стоило достать дозу героина, что туда заносили водку и коньяк. Что на день рождения Мишке занесли пару бутылок коньяка. В Матроске жарили картошку и мясо на спирали, положенной в специальной выдолбленной на полу канавке. А чтоб запах не доносился в коридор, вентилятор сдувал запах в вентиляционную отдушину. На Матроске пекли торты. На Матроске у Мишки был обслуживающий его человек, сам он не готовил салаты, ему готовили. На Матроске Мишка имел возможность даже фотографироваться. А главное – на Матроске Мишку окружали люди его профессии и его мировоззрения – приверженцы «воровского хода». Мишке было о чём с ними поговорить. «С тобой скучно», – вещал Мишка снисходительно. «С тобой у меня нет ничего общего. Вот когда мне здесь по ошибке чекисты посадили в камеру Санька, мы с ним разговаривали трое суток без сна». Сообразив, что преступники друг друга знают, чекисты наконец рассадили их.

Полагаю, что Мишка в данном случае отстал по фазе. Полагаю, что если бы он сейчас бы был возвращён в Матросскую тишину, то нашёл бы своих сокамерников пресными и однообразными, после опыта тюремной жизни с Лефортовским контингентом. В Лефортово Мишка за год успел посидеть с «Толиком», как он его называл, Быковым, с коммерческим директором НТВ Антоном Титовым, с израильским бизнесменом Давидом. Ко мне в камеру 24 он заехал прямиком из хаты 101, прямиком от Салмана Радуева!

Почему Мишка сидел с таким количеством знаменитостей? Полагаю, что у администрации Лефортово в отношении выбора для нас сокамерников есть свои правила, специальная технология. Помимо первого безусловного правила, что подельники, естественно, не могут сидеть вместе, администрация вне всякого сомнения строго соблюдает и второе: опасные, значительные люди не должны сидеть вместе. Меня не посадят в одну хату с Радуевым, это ясно. Тем более не посадят с Анатолием Быковым, о нём я написал книгу. Революционера не посадят с революционером. Поскольку опасные люди могут снюхаться и впоследствии, когда-либо «замутить» вместе какие-либо противоправные дела. Потому администрация комбинирует, химичит, исхитряется разбавлять нас такими элементами как Мишка. А таких как он, юных бандитов, в Лефортово немного. Потому его часто переводят из камеры в камеру.

У Мишки хороший характер. Радуев сдружился с ним и очень не хотел, чтобы Мишку перевели от него. Он даже ходил просить к начальнику изолятора, чтобы Мишку от него не переводили. В свою очередь Мишка хорошо отзывался о Радуеве. Он довольно живо нарисовал мне словесный портрет Радуева. «Когда я впервые вошёл в его хату, он убирался. Был в тренировочных, и до пояса гол. Как узник Освенцима. Телевизор работал. Когда Радуев приближался к телевизору, изображение исчезало, так как в голове у Салмана титановая пластина. Пластину пора вынимать, у него болит от пластины голова, но для этого нужно ехать в Германию к хирургу, который её поставил… Ещё у Радуева чужое ухо, стеклянный глаз, он весь собран из частей. Он оопять отпустил дремучую бороду, носит дымчатые очки. Салман в первую очередь бизнесмен», – утверждает Мишка. И уверен, что вместе с Радуевым замутит ещё не одно дело. Когда я высказал сомнение, предположив что Радуеву дадут пожизненное заключение. Мишка заявил, что ему всё известно, что достигнута договорённость между следствием и Радуевым и что лет через восемь Радуев будет на свободе и, кто знает, может быть станет президентом свободной Чечни. От Мишки я узнал, что Радуев был активным комсомольцем в Чечне, затем юношей уехал в Москву и за границу, где делал «бизнес», продавал среди прочего поддельный цемент. Когда Радуев из любопытства приехал в дудаевскую уже Чечню, он вначале не мог понять, почему его соотечественники ходят небритые, и наладил распространение одноразовых лезвий.

«Салман – нормальный мужик, у него нет чеченской ментальности», – говорит Мишка. «У Салмана жена и дети в Малайзии. И бизнес его там». «Весь белый шоколад я оставил Салману» – такими сентенциями расцвечивал свои беседы со мной Мишка. Журналист во мне дико завидовал Мишке, потому что в нём все эти сведения о Радуеве будут навеки похоронены. Если бы я был сокамерником Радуева, то родилась бы интересная книга. Таким образом сладкая жизнь в Матроске за спиной Мишки, его настоящие дни в Лефортово проходят рядом с Быковым, Радуевым и Лимоновым. Впереди его ждёт суд в окружном военном суде на Старом Арбате, рядом со стеной Цоя, в нескольких сотнях метров от места, где я прожил последние шесть лет. Суд может дать Мишке как четыре года, и тогда он едва успеет пожить на зоне с полгодика, едва доедет, может дать и десятку.

Рассказав друг другу самые начальные сведения друг о друге, мы стали жить. И мне и ему забрасывали жирные дачки, ему – родители или жена, мне – партия. Дачки в тюрьме очень важны. Дачка – это первая радость тюремной жизни, а в других тюрьмах, не в Лефортово – без дачек просто не выживешь, загнёшься. Мы с Мишкой объединили наши дачки и, как правило, первую неделю наслаждались поеданием свежих салатов и колбасы. Что нас ждёт впереди, ни он, ни я, не знали, и потому мы сидели друг против друга на шконках, разложив на дубке нашу супер-еду, и жевали с наслаждением. Будущее могло быть и лучше настоящего, много лучше, могло образоваться и гнилое голодное будущее. Вглядываясь в него я обнаружил, что он – красивый парень и походит на актёра, игравшего Алекса в фильме «Механический апельсин» и Калигулу в фильме «Калигула». Я сказал Мишке об этом, но, увы, он не видел ни одного из фильмов. В известном смысле Мишка даже аристократ. В его венах течёт, как он утверждает и дворянская, и французская, и даже армянская кровь. Отец Мишки, также как и дядя – художник. Он был членом Союза Художников, но ещё при Советской власти сел за что-то в тюрьму и потому лишился и мастерской и квартиры в центре. Мишку воспитывали для хорошей жизни, он умеет писать картины маслом, учился в Щукинском училище на сценарном факультете. Однако вышел из него не художник и не сценарист, но бандит. Его невинная благородная внешность мальчика из хорошей семьи скрывает за собой продажу оружия и организацию бандформирования. Мишку подозревали также в продаже оружия чеченцам и в трёх убийствах. Но затем «баранов», как он выражается, с него сняли. И установили, что оружия чеченцам он не продавал. Внешность юного бизнесмена скрывает человека, решившего жить по воровским законам. Этого мальчика сажали на зоне в ледяной БУР, где его днём избивали до полусмерти, а ночью те же менты носили ему еду и извинялись. «Держись, пацан…» Мишка не сдался, и его оставили в покое. Двоюродный брат его осьмнадцати лет находится сейчас в лагере в Калмыкии, осужден на 18 лет за двойное убийство. Так что преступность, по-видимому, у Мишки в крови.

Аккуратненький, Мишка, пообщавшись в Лефортово с различными представителями разнообразных религий моет, усевшись на дальняк, из бутылки задницу, член, и причиндалы после каждого посещения дальняка. Делает он это шумно, откровенно и без стеснения, как настоящий законнорожденный сын тюрьмы. Он (так же как и я вслед за ним) открыл для себя, что презираемые русскими якобы неопрятные «чурки» – мусульмане – совершают омовение несколько раз в сутки. И всегда тщательно моют свои половые органы. В результате соединения различных увиденных им религиозных практик Мишка создал свой ритуал: он моется, подмывается, отдыхает в субботу, но не молится ещё. Он вообще чистюля: вырезает все подозрительные места с тела огурцов и помидоров, срезает бока сыров, чуть на хлебе появляется пятнышко, он выбрасывает такой хлеб. Помимо обязательной для нас еженедельной бани Мишка моет горячей водой волосы в середине недели. (Я этого никогда не делаю, привыкнув во Франции к тому, что нагревание воды дорогое удовольствие.) Он бреется, правда, не каждый день, но с помощью помазка и крема для бритья. А затем натирает щёки ароматным кремом. Есть у него и деодоранты. Помимо ежедневного «LM» (от трёх до шести сигарет в сутки) он курит ещё и невозможно дорогие сигареты «Black Prince»,вызывая зависть наших Zoldaten и приятные ощущения у меня. Иногда я прошу его закурить Black Prince, это возвышает меня из тюрьмы и возносит куда-нибудь в миллионерский дом в Нью-Йорке на 6, Sutton Square, когда мой хозяин бывало закуривал какой-нибудь голландский сладкий табак. Иногда Black Prince начинаю я, делаю несколько затяжек и передаю сигарету Мишке.

На Матроске Мишка приобрёл привычку тусоваться ночью и спать днём. Мне эта его привычка скорее выгодна, потому что даёт мне возможность, придя утром с прогулки, сесть писать, а к полудню целый час заниматься себе спортом: отжиматься или качать пресс. В то время как под своей фуфайкой и капюшоном на лице Мишка скрипит зубами во сне и стонет. Когда вдруг такое наше расписание ломается, я страдаю. Редко, но бывает, что молодого бандита будят утром на вызов к адвокату, тогда он, заспанный, уходит где-то в 10.30 и возвращается часов в двенадцать, и остающиеся полтора часа до обеда он в буквальном смысле сидит у меня на голове. Потому что он включает радио, пытается ходить по камере, обсуждать со мной содержание «Московской правды», обижается, если я отмалчиваюсь. Лучше бы спал, с тоской думаю я. Между тем на самом деле я раздваиваюсь. Мне и хочется, чтобы он спал до обеда, и нет. Поскольку слушать его зубовный скрежет и жить в молчании от подъема с 6 утра до 13.30, то есть семь часов с лишком, муторно. Полезно для моего творчества, но тошно, особенно скрип зубов и трупик Мишки, валяющийся на шконке под окном переносить трудно. Так что я раздваиваюсь во мнениях.

Сокамерники в тюрьме – одно из наказаний. Тем более когда их всего один или два. Ты живёшь с ними вынужденно в такой же близости как с родителями и детьми в одной тесной клетке. Ты их не выбираешь, тебе их выбрала администрация. Ты снимаешь при них штаны, садишься голым задом на дальняк, они садятся перед тобой, хочешь ты или не хочешь. Вначале я отворачивался, когда Мишка мыл член над дальняком. Мишка был – лёгким наказанием. Я думаю, он был лучшим из возможных сокамерников, в то время как Лёха был худшим. (Но в результате я позднее пришёл к выводу, что Лёха был для меня нужнее, здоровее и полезнее Мишки. Леха закалил меня, своими попытками «закошмарить» меня, а Мишку я легко одолевал). А если определить их точнее, они были противоположными полюсами: Леха – злобно отрицательный тип. Мишка – положительный. Мишка умненький модный младший брат бизнесмен, легкий, несмотря на воровской ход, уживчивый. Просыпался он, правда, ужасным: опухшим, смурным, с расшлепаным носом. По мере приближения вечера он хорошел.

К 13.30 или к 14 часам подкатывает тележка баландерши. Кормушка открывается. Zoldaten спрашивает: «Обедать будете?» Вместо ответа ставлю на кормушку миску. Уже по количеству наливаемого из ополовника в миску можно получить представление о качестве продукта. Если налили много супа – значит суп или щи – дерьмо, одна вода. Тогда я сливаю треть воды в раковину. Малая порция безошибочно свидетельствует о хорошем качестве продукта. Получив обе миски, хлеб и две мензурки сахара, опрокинутые в банку из-под майонеза, выношу дубок в проход между шконками. Ставлю его узким концом к кровати сокамерника: «Мишаня, кушать подано!» Или: «Мишаня, щи тюремные на столе!» Или: «Вставайте, граф, Вас ждут Великие Дела». Если он не шевелится, я трогаю его за плечо. Если делает движение, я оставляю его в покое, усаживаюсь, начинаю жевать. Если суп особенно жидкий, сбрасываю в него полкубика бульона. За это время молодой бандит все же принимает вертикальное положение. На физиономию его лучше не смотреть в этот момент, а то будет потом противно полдня. Это физиономия человека, находящегося в заключении уже три года и еще не осужденного. К тому же на ней запечатлен шок мирного сонного рассудка, возможно видевшего только что полевые приятные лесные детские сны и очнувшегося в тюрьме! Обнаружившего себя в тюрьме! Я встаю и выворачиваю регулятор громкости радио над дверью. Я знаю, чем я рискую, но безмолвие склепа заебало меня! Если это не «Европа – плюс» то это «Авто – Радио» или в лучшем случае «Русское Радио». Репродуктор выдает: «По ночному небу/ По ночным проспектам/ Убегает счастье/ Убегает лето/ Позовёт куда-то/ и опять обманет/ Только тот кто любит/ Ждать не перестанет…»

Все перестали нас ждать. Месяца два назад адвокат сообщил молодому бандиту, что его жену видели с мужиком и совсем не за чтением деловых бумаг. А неделю назад судьба нанесла Мишке и вовсе удар по печени. Его любовница, чеченка, изменила ему в Ростове-на – Дону с человеком, который знает Мишку! Но этот пацан не представлял себе, что имеет дело с любовницей Мишки. Так как тот пацан, как и Мишка, придерживается воровского хода, то он счёл разумным сам написать Мишке и сдать ему его любовницу. Честно, конечно, поступил этот пацан, повинился, признался, что не знал ведь. Но, блин, лучше бы скрыл, нарушив скрижали воровского хода. Потому что Мишка теперь чахнет на глазах.

К тому же получилось так, что он опозорился передо мной. Он два вечера посвятил женщинам, уча меня уму-разуму. Понятиям воровского хода о женщинах. Рассказал, что жена вора – это его друг, что только страх и зависимость и дети заставляют женщину быть верной. И что эта зависимость и этот необходимый страх есть у женщин воров. Что на свою жену он может положиться. Что жене он нужен любой, даже только что явившийся от любовницы. И что пока он в тюрьме он спокоен. У него есть жена и сын, верное ему гнездо, где его ждут. Я же говорил ему разумно, основываясь на личном опыте 58 лет, что ничто не сможет удержать женщину. Ни семья, ни ребёнок, что ожидать верности от такого существа как женщина неразумно и нелогично. Что это никогда невыросшие дети, и любой, если умело взяться, может взять их «на ручки».

«Я не хочу в твоём возрасте быть похожим на тебя! У тебя никого нет! У тебя нет семьи и детей!» – кричал вошедший в роль учителя Мишка. Я легко парировал удар: «У меня есть мои книги, они относительно бессмертны. Книги не могут предать меня и изменить мне. У меня есть моя Партия, я необходим Партии как отец-основатель, генератор идей и гуру, как знамя, как жертва в настоящем моём положении. Потому Партия будет мне верна», – утверждал я.

И вот Мишка получил. Воровской ход, блин. Покорная жена. «По ночному небу/ Только тот кто любит/ Ждать не перестанет». Перестанет, думаю я с отвращением. Потому что мне в тюрьму не пишет моя крошка. Она чувствует, что корабль погружается, и спрыгнула на берег не дожидаясь, пока откачают трюмы? Очевидно так… Мне больно, но я этого ожидал… Мы яростно жуём. Я ем чеснок, размалывая его зубами. Мишка, в остальном такой аккуратный, почему-то не споласкивает даже рта после сна, но приняв из горизонтального положения – вертикальное, начинает жевать. Противно наверное у него во рту, – думаю я, косясь на него. Я с ним не разговариваю, зная, что он ещё не совсем в нашем мире. Однако решительно прерываю все его попытки рассказать мне свой сон. «Вот чёрт, такое снилось…», – начинает он, улыбаясь виновато. «Ты уже на этом свете, нечего цепляться за тот», – обрываю я его и иду мыть тарелку. «Поторопись, а то сейчас второе подъедет. Не успеешь вымыть миску!»

На второе всегда селёдка варёная. Часто несвежая, с жёлтыми склизкими наплывами по шкуре, что называют в народе – «ржавая». Приблизительно раз в неделю с варёной селедкой подают перловую кашу. Но только раз в неделю, очевидно понимая, что большее количество раз было бы невыносимо.

Мой старый приятель, депутат Государственной Думы полковник Алкснис загнал мне небольшой чёрно-белый телевизор в конце июля. Потому жизнь молодого бандита в последние месяцы была проста. Из одних снов, постельных – он немедленно прыгал в другие, – телевизионные. Покинув шконку и схлебав первое (причём он оставлял корки, недоедал их, напоминая этим мою подружку Настю), он нашаривал рукой телепрограмму «МП» и выискав в ней меню из снов, подходящие ему отмечал ручкой. Предпочтение он отдавал, разумеется, программам «Криминал» и «Дорожный патруль». Следующими позначимости на его шкале ценностей шли криминальные детективы: «Маросейка», «Патриаршьи пруды», «Бандитский Петербург». Вообще-то смотреть он мог что угодно, любую хуйню. И при этом реагировал: смеялся, хмыкал, восклицал, морщил мышцы лица… Глядя на него, я понял простую, очевидную, но до сих пор не высказанную мной лично для меня мысль: простые люди – это Ад. А молодой бандит в области вкусов и предпочтений оказался тоже простой человек. Не всякому дано, а точнее редким людям дано быть революционером во всех сферах жизни: в искусстве, в ежедневной жизни, в политике. Ну, в ежедневной жизни мы себя проявить не могли – мы были пленными, и ежедневную жизнь нам навязали наши тюремщики. Но не смотреть всякую хуйню бандит мог. А он смотрел даже передачу «Аншлаг». Так он добирался до вечера. И бывал очень недоволен, если я вдруг изъявлял желание посмотреть «Новости» или какие-нибудь «Скандалы недели». Два-три раза мы с ним сталкивались по этому поводу. Однажды он договорился до того, что сказал, что накажет меня. На что я сообщил, что здесь Лефортово, а он не смотрящий, а обычный тип для меня. «А телевизор, вспомни, – мой, мне его загнали, и если ты станешь терроризировать меня телевизором, Мишаня, то я его, телевизор, сдам, на хер на склад. Или расхуячу о стену…»

Мы, правда, скоро помирились. Я всегда помнил, что Мишаня – лучший из возможных сокамерников. И принимал во внимание, что от мыслей о предстоящем суде, об изменах его женщин, о том, как много тюремных годов ему дадут, – он, заключённый, хочет спрятаться в телевизионных снах. Интеллектуал, писатель или философ, имеет несомненные природные преимущества в тюрьме типа Лефортово перед бандитом. Одиночество менее страшно интеллектуалу. Зато бандитам, ворам и бытовикам, кажется, легче живётся в общих тюрьмах, в Бутырке или Матроске. Там многолюдие спасает их, суетных.

Пока мне не завезли телевизор, Мишка по ночам читал исторические романы. С появлением телевизора он стал читать меньше, и сменил жанр: стал читать детективы. Точнее будет всё же сказать, что он почти прекратил чтение. Набрав штуки четыре-пять подклеенных книжонок, он держал их многие недели. Тусоваться ночью он стал меньше, но спал по-прежнему до обеда. Он всё худел. Я подумал, и решил, что его следует срочно судить, иначе изнутри его источит тюремная хандра.

Я не знаю, сколько мне суждено сидеть за решёткой, в государстве беззакония, каким является Россия, срок непредсказуем; не знаю, как долго я проживу, но вряд ли будет у меня когда-либо впоследствии опыт тяжелее тюремного. Мишке, несмотря на его апломб бандита и намёки на его всемогущество на воле, я вижу, очень тяжело. Мы ждём второе блюдо, и Мишка комментирует двухчасовые новости на программе РТР так: «Я бы туда подъехал со своими ребятами, всех бы успокоил». Показывают таджикскую ситуацию, наркоторговлю. «Да там своих бандитов хватает, поверь. Я был там в 1997 году. И я рассказываю ему о Рахмоне Гитлере» «Мы, русские, круче всех», – с апломбом заявляет Мишка. Я было начинаю ему возражать, но вовремя останавливаюсь. Бедному тюремному узнику, попавшему в лапы чекистов, хочется верить в свою силу. Я утверждаюсь, когда читаю о себе в прессе: в «Коммерсанте» или в «Независимой Газете», а Мишка утверждается таким вот апломбом, мол, он подъедет с его ребятами. Никуда он не подъедет, большая часть его ребят в тюрьме, он не такой уж великий бандит, как ему кажется. А я еще зачем-то гашу его попытку самоутвердиться и поднять себя. Не выдерживаю. «Ты сидишь здесь, и потому никуда не подъедешь», – говорю я. В отместку он называет меня «старым». Это никак не соответствует действительности, потому что я занимаюсь спортом ежедневно по два часа, на прогулке и в хате, а он спит до 14 часов, и тело его атрофируется. «Постель – гнездо всех болезней», – напоминаю я ему. «Так говаривал великий философ Кант. К тому же я недавно прочитал в газете высказывание министра Бориса Грызлова, что русской мафии не существует».

Иногда по вечерам мы с Мишкой шиковали. Съедали салат (салаты мы готовили по очереди), колбасы, пили чай с рулетом, купленным в ларьке. В заключение хорошей жизни Мишка закуривал «Black Prince», и хата наполнялась ароматом хорошего крепкого сигарного табака. Я делал несколько затяжек, как я уже упоминал, он, неспеша, докуривал сигарету. Особенно приятны стали такие вечера, когда 4 июля нас перевели вместе в другую хату, отремонтированную, крашеную в цвет жидкой горчицы, и открыли нам окно. Во дворе были видны этажи следственного корпуса. Сверху из-за корпуса в нашу хату попадало заходящее летнее желтое светило своими лучами. Лучи царапали стену над моей тюремной шконкой. Особенно первый месяц мы наслаждались такими вечерами, весь июль. Ау, Мишка, помнишь, неплохо было! А перевели нас из 24-й в 46-ю потому, что я пожаловался в заявлении начальнику изолятора на сырость и отсутствие воздуха в 24-й, и, ссылаясь на застарелую астму, попросил открыть окно. Результат превзошел ожидание: перевели в лучшую камеру и открыли окно. Чекисты в моём случае хотят выглядеть цивилизованными. Однако манера, в которой они нас переместили в 46-ю, характеризует абсурдный мир русской Бастилии. Явились вечером: «Оба, соберите вещи, приготовьтесь на выход». Мы собрались Мы попрощались. Меня выдернули с матрацем и шмотками первым. Кинули в 46-ю. Я разложил матрац. Вдруг хруст ключа в замке. Вводят… Мишку. Нам предстояло прожить вместе ещё два с лишним месяца. Такие у них нравы.

Ему со мной было удобно. Я просыпался при подъёме, перестилался, и ложился под фуфайку. Он со стонами выползал и совершал то же самое, укладывался под свою фуфайку. Через несколько минут Zoldaten приезжали забирать мусор. Открывали, гремя ключами, дверь. Я вскакивал, кидал мусор в бадью на колёсах, и ложился. И лежал в дремоте ещё с час, до тех пор, пока не привозили завтрак. Этот час – самый неприятный час дня для меня. Сознание того, что обнаружил себя в тюрьме, давит. Воспоминания о воле, о счастливых днях на свободе, лица и интимные части тела любимых женщин приходят и дестабилизируют успокоенную сном психику. Дальше легче. Дальше развозят завтрак. До августа я запихиваясь пожирал каши с сахаром. Сейчас отказываюсь. После завтрака: прогулка. Я не пропустил ни одной прогулки. Дело чести. Я должен быть железным человеком для Zoldaten, для следователей (им докладывают, как я держусь). Я хожу на прогулку в дождь, в холод, в жару, после добавления новых убойных статей в моё обвинение… Мишка всё это время спит. Он ходил на прогулку только три раза из более чем ста дней, просиженных нами совместно. Мишке со мной удобно, я говорю. Потому что это я вскакивал и кидал наш мусор в бадью на колёсах и ему не приходилось ломать его новый, только что пришедший сон. Он не шевелился. Ему не приходилось отвечать физиономии Zoldaten, возникшей в кормушке и произносить, насилуя себя: «Нет, я не иду гулять». Ему не приходилось отвечать отказом на предложение баландёрши: «Завтракаем? Манную кашу будете?» Он скрипел себе челюстями и левитировал в своих снах бандита и сына художника. Вероятнее всего он ехал в «родном» (т.е. иностранном) автомобиле, и у него отсасывала темноволосая тёлка. Он любит темноволосых.

Ну разумеется, и без него я вёл бы себя точно так же, как с ним. Избавлялся бы от мусора, говорил бы «да, разумеется» на предложение прогулки, брал бы или не брал манную кашу в зависимости от настроения. Но всё равно ему было крайне удобно быть заселенным со мною. Я не только не поедал его дачки, но у меня были лучшие дачки, и он с удовольствием ел мои колбасы. Последний месяц он вообще оказался без передач. Поскольку и его родители и жена согласно уехали отдыхать. «Вот тебе твоя благородная, воспеваемая тобою семья, получи! Они не могут отказать себе в отдыхе, а ты сидишь тут без подпитки!» Он защитил институт семьи вообще и свою семью пылкой речью и спокойно стал есть мою колбасу и мои салаты. Мне не жалко.

Я приходил с прогулки, а он спал. Впечатление – будто попал в лазарет. Смотреть на его всё утончающийся трупик было муторно. Я мыл руки, не глядя на него, решительным жестом перемещал дубок к кровати, доставал с нижней полки дубка ручки и тетради. Кипятил в кружке кипятильником зверский чай, и начинал писать. При нём я записал «Очертания будущего», полностью записал «Мою политическую биографию», и сделал первую пьесу в моей жизни: «Смерть в автозэке». Пока он спал. И хрустел зубами. В этом состояло моё превосходство, творческого человека над бандитом.

Несколько вечеров я заставил его говорить. Я брал тетрадку и раскалывал его, уговаривал на тематический вечер. Скажем, я задавал тему: «Зона», и он сообщал мне о зоне всё, что знал, а я быстро записывал. «Красные зоны – это те, где правят бал менты, чёрные зоны – те, где всем заправляют воры и авторитеты, где собирают общак. Самая воровская зона – это „сотка“ в Твери, зона во Владимире тоже чёрная, там раньше смертники сидели. Чёрная зона в Краснодаре пользуется славой, туда все хотят попасть, туда мешками закидывают „план“. Там, где строгий режим, – везде нормально», – поясняет Мишка.

«Основные красные зоны в Волгограде, в Саратове. В Чувашии была красная зона. Неизвестно, что там сейчас. Дело в том, что ориентация зон часто меняется. Пришёл новый „хозяин“ – начальник изолятора с характером, закрутил гайки – зона из чёрной становится красной», – поясняет Мишка.

"В Иваново неплохая воровская зона. Ещё зоны подразделяются по назначению: в Мордовии есть лагеря для наркоманов и для иностранцев. В Нижнем Тагиле сидят бывшие мусора. Красные зоны – дисциплинарные. Зэки ходят в столовую строем. С песнями. С повязками «СДП», с дубинками и рациями расхаживают по зоне зэка из «Секции Дисциплины и Порядка». Построения на чёрной зоне – два раза в день, на красной – четыре раза в день. На красной зоне – футболку, носки и трусы носишь свои, а роба, коцы и фуфайка – казённые. На чёрной зоне носят своё.

«Есть целая куча общаков: воровской, хатный, больничный, – учил меня Мишка. – Когда приходит „кабан“ – дачка, самое ценное – сигареты, чай, сахар, конфеты. По возможности даёшь из одного килограмма – ну грамм 300 на общак. Обычно на зоне около 1500 зэков. Разделены они на отряды. В отряде может быть сто человек».

Такие заветы оставил мне Мишка. Он рисовал мне свою камеру на Матроске. Объяснял, как и что в камере называется. Где кто живёт. Полезные для революционера сведения давал.

Тринадцатого сентября, мы только что весело закончили обедать с Мишкой и Шамсом Ибрагимовым (последний даже кружки всем вымыл с содой), пришли Zoldaten и заявили нас всех троих на выход с вещами. Мишка ушёл вторым. Мы обнялись. Так вот кончилась наша короткая тюремная дружба. Последним вывели меня. Камера № 46 осталась одна.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю