Текст книги "Подросток Савенко"

Автор книги: Эдуард Лимонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

26

Дымок и Эди выныривают из толпы, и Дымок вприпрыжку шагает к высоченной железной ограде, отделяющей собственно двор кинотеатра «Победа» от площади. Эди идет за ним. Ограда – толстенные железные пики высотой метров в пять-шесть, выкрашенные в черную краску, кончаются высоко вверху расплющенными остриями-наконечниками, на такие пики в древние времена язычники сажали христиан. Турки, кажется. Шурика бы, суку, посадить на один из них, думает Эди с ненавистью.

Несмотря на то что в ограде не видно просвета, а ворота заперты на цепь, способную удержать слона, Дымок уверенно идет прямо к ограде. Только подойдя ближе, Эди видит, что в одном месте прут-пика отсутствует и посему возможно спокойно протиснуться через ограду во двор. Что они и делают, Дымок – первым, Эди-бэби – за ним.

Эди сразу же видит Тузика и его банду. Ребята сидят на ступеньках, таких же, как и с внешней стороны «Победы», расположились в живописных позах вокруг одного несомненного центра – своего атамана. После освещенной площади Эди вначале нелегко привыкнуть к темным задворкам, где, наверное, специально уже давно банда ликвидировала все фонари. Окон же с этой стороны, по конструктивистскому проекту, не полагается.

Ветер свистит в деревьях и голых кустах вдоль ограды. Странно тихо, только урывками ветер доносит гул человечьего моря с площади. Плеснет и откатится…

Человек двадцать или, может быть, тридцать сидят на ступеньках. Тузик – мордатый парень в черном пиджаке и белой рубашке, на фоне которой выделяется резко его красноватого цвета физиономия, сидит в обнимку с беловолосой девкой с ярко накрашенными губами, которую Эди не знает.

– Что щуришься, поэт… Подходи… – говорит ему Тузик. «Догадался, сука, – думает Эди. – Неужели видно, что я близорукий?» Вот Витька Головашов только немного близорукий, но щурится он куда сильнее, чем Эди. Эди старается не щуриться.

Тузик поднимается, освободившись от девки, и подает Эди руку.

– Здорово, поэт! – говорит он.

Кисть у него широкая и крепкая. Сильный, говорят, как машина, не руки – маховики. Как и полагается атаману, думает Эди с уважением. Хоть и пьет как лошадь, и спортом не занимается.

Эди-бэби первый раз видит Тузика вблизи. Ничего особенного в его облике нет. Тузик похож, может быть, на откормленного матроса из кинофильма «Оптимистическая трагедия». Он невысокого роста, но широк, как горилла в зоопарке. Зловещего в его лице ничего нет, а, судя по его славе и проделкам, он должен быть зловещим. Честно говоря, Эди ожидал увидеть исковерканную шрамами физиономию и черную повязку-фишку на глазу, как у пиратов Стивенсона.

– Это Коха, – представляет Тузик белую девку. Девка протягивает Эди маленькую горячую руку.

– Меня зовут вообще-то Галя, – говорит девка. – Коха – это моя кличка.

– На, глотни, поэт, – протягивает Тузик бутылку водки и, кивнув на девку, говорит: – Ей твои стихи про Наташу понравились. Ты можешь про Галю такие же написать?

У Эди тяжесть неизвестности спадает с души. Все ясно, девка Тузика захотела, чтоб про нее были написаны стихи. Светка тоже просила его не раз написать ей стихи. Эди уже знает, что женщины тщеславны и что ничего с этим не поделаешь. Глотнув водки, Эди отвечает, пожав слегка плечами:

– Могу, чего ж нет.

– Что они тебе за приз дали? – интересуется Тузик, взяв из рук Эди бутылку и отхлебывая.

– Да ну, хуйню… – мнется Эди, – домино.

– Да, бля, – ухмыляется Тузик. – Щедрыми их не назовешь. Я тебе деньгами заплачу, ты только напиши. Очень уж ей хочется стихи про Галю, – кивает он в сторону Кохи, даже, как кажется Эди, стеснительно. Стеснительный Тузик.

– Только я так сразу не могу, – предупреждает Эди. – Мне время нужно.

– Ну, понятно, – соглашается Тузик, – вдохновение нужно. Когда сможешь?

– Неделю, а то и две мне нужно… – решает Эди.

– Хорошо, – говорит Тузик. – Запомни, я тебе плачу, это не задаром. Садись, – продолжает Тузик, но уже другим голосом, как бы покончив с официальной частью и переходя к развлечениям, – чего стоишь. – Он отбрасывает уже пустую бутылку из-под водки в сторону, и бутылка разбивается об асфальт где-то в темноте. – Садись, сейчас дури покурим. Тимур! – зовет Тузик.

Хмурого вида черный долговязый парень в солдатской шинели с оторванными пуговицами, сидящий чуть выше их, сползает к Тузику и протягивает ему коробку с папиросами.

– Любимые папиросы Иосифа Виссарионовича, – замечает Тузик насмешливо.

Действительно, на картонной коробке золотом вытеснено название папирос – «Герцеговина Флор». Вся страна знает, какие папиросы курил вождь и учитель, даже спустя пять лет после его смерти.

– Но внутри, – продолжает Тузик, – совсем другая начинка. – Тузик открывает коробку и достает одну из папирос. Дымок, сидящий у Тузика в ногах, моментально протягивает атаману уже горящую зажигалку. Как фокусник.

– Папиросы набиты планом, – поясняет Тузик. – Тимур родился в Таджикистане. У них гашиш и анаша заместо чаю подаются по утрам. На, – протягивает Тузик Эди-бэби папиросину. – Знаешь, как курить?

Так как Эди-бэби молчит, не желая признаться, что он никогда еще в жизни дури не пробовал, то Тузик считает нужным выдать ему короткую инструкцию в курении плана: «Затянись глубоко-глубоко, насколько можешь, и держи дым, не выдыхай как можно дольше. Иначе не подействует».

Эди много слышал о дури, но видит ее в первый раз. Он берет папиросу из рук Тузика. С виду папироса как папироса, только запах необычайный, удушливый. Эди осторожно затягивается, как научил Тузик, но осторожно.

– Ну как? – спрашивает Тузик весело. – Действует? Чувствуешь что-нибудь, поэт?

– Не… ничего… – отвечает раздосадованный Эди. – Ничего не чувствую.

Тузик всасывает в себя дым с такой силой, что папироса укорачивается на глазах. «Еще бы, с такой, как у него, грудной клеткой…» – думает Эди уважительно.

– На, глотни еще, – говорит атаман, отдавая папиросу Эди. – А мне уже захорошело, – сообщает он действительно даже и другим голосом, чем до этого.

Эди опять затягивается, но опять ничего не чувствует, только вонь папиросины и неприятную горечь в горле.

– Ладно, – решает Тузик, – не действует, не переводи добро. Возьми вон у ребят водки! – Тузик кивает в сторону своих ребят, куда-то выше.

Эди взбирается вверх по ступенькам, и парень в полушубке с обрезанными рукавами, козий мех вьется вокруг горла, воротника тоже нет, протягивает ему бутылку.

Эди пьет и рассматривает лица. Знакомых нет. Наверное, эти ребята – ядро банды… Эди же знает более безобидных тюренских ребят, тех, кто учится в школе на Салтовке, тех, кто живет вокруг пруда, в районе Витьки Немченко. Тузиковы ребята, во-первых, старше, и, кроме того, они, очевидно, почти все с дальней Тюренки, которая граничит с Журавлевкой, иначе бы Эди их знал.

– А как товары, хорошо идут на стихи? – спрашивает Эди парень в полушубке, протягивая ему кусок плавленого сыра. – На, загрызни! Я слышал, что Есенин был грозный ебака, – говорит парень, – и от блядей ему отбою не было.

«Товары» – это девочки. По-харьковски это девочки. Эди с горечью думает про себя, что его «товар» – Светка – любит, вернее любила, его стихи, но не очень их понимала. Ее мать, тетя Клава, любит стихи Эди гораздо больше, хотя и говорят, что она проститутка. Ей Эди нравится.

Вслух Эди говорит совсем другое:

– Товары хорошо клюют на башли. И на хорошую жизнь. Лучше нет приманки.

Для самого Эди его слова звучат очень грустно, но ребята смеются почему-то. Эди опять протягивают бутылку, и на сей раз он делает хороший огромный глоток, чтобы не думать ни о Светке, ни о ее матери, ни о чем. Ну их всех на хуй! Сейчас, здесь ему хорошо.

– Эй, поэт, – зовет Тузик, – иди сюда!

Эди спускается к атаману.

– Погрей-ка ее, пока я схожу отолью, – смеется Тузик, подымаясь от своей девочки. – Садись!

Несколько ошарашенный этим странным приглашением, Эди стоит колеблясь, не зная, что ему делать. Ситуация начинает ему не нравиться. Голос у Тузика уже пьяный, не такой твердый. Эди-бэби почему-то вспоминает обезумевшего сержанта и его черножопых солдат.

– Садись, садись! – пригибает его к земле Тузик. – Она просила. Садись! Ты ей нравишься.

Атаман нетвердыми шагами спускается по ступенькам и отходит к ограде – отлить. Девочка атамана Галя-Коха смеется в темноте.

– Боишься? – спрашивает она Эди-бэби.

– Нет, – врет Эди-бэби, – почему я должен бояться?

– А его все боятся, – говорит Галя-Коха и опять смеется. – Кроме меня. Обними же меня, если не боишься. Мне холодно! – восклицает она притворно-жалобно.

Эди-бэби забрасывает руку за Галину спину и обхватывает девочку атамана. «Она очень теплая, – обнаруживает Эди-бэби, – девочка атамана, она сама кого хочешь согреет. Зачем ее греть?»

Галя-Коха поворачивает к нему лицо, и впервые Эди-бэби видит ее совсем близко. Она не такая уж девочка, как ему вначале показалось. Она старая! Ей точно больше двадцати лет. Может быть, даже двадцать пять. Большинство тюренских девочек перекрашено в блондинок, но девочка атамана не перекрашена, это видно по ее светло-серым глазам. Или, может быть, они голубые, Эди не уверен, потому что темно.

– Что смотришь? – спрашивает Галя-Коха.

– Изучаю, – находится Эди, – я же должен писать про тебя стихи.

Галя-Коха смеется. Отливший Тузик возвращается.

– Посидел, и хватит, – говорит он покровительственно, похлопывая Эди-бэби по шее. – Ей все равно пора домой. Хочешь ее проводить? – спрашивает Тузик Эди-бэби.

Эди-бэби боится девочки атамана, он не хочет ее провожать. Кроме того, он знает, что ему сегодня обязательно нужно увидеть Светку и объясниться с ней, иначе, оставшись один, он опять будет думать только о ней, опять заболит располосованное сердце или что там у него болит внутри. Душа? Медицина утверждает, что души у человека не существует, что же тогда у него болит?

– Я не могу, у меня свидание, – выдавливает он из себя. И прибавляет: – Деловое.

– Занятой ты человек, поэт, – говорит Тузик голосом, в котором можно услышать даже и угрозу. Вообще Эди начинает понимать, что Тузик не так прост, как ему показалось вначале. Во всяком случае, искусством повелевать своими подданными он владеет прекрасно. Все, что он говорит, как бы имеет двойной смысл, в одно и то же время таит и угрозу, и поощрение, заставляет нервничать и недоумевать.

– Жорка! Владимир Ильич! – кричит Тузик. – Проводите ее!

Про Владимира Ильича Эди слышал. Лысый чуть ли не с пятнадцати лет, этот тюренский парень, говорят, похож на молодого Ленина, потому его так и прозвали. Впрочем, сейчас, в темноте, Эди не имеет возможности хорошо его разглядеть, к тому же на голове Владимира Ильича белая кепка, глубоко натянутая на глаза.

– Пока, поэт! – прощается Коха и неожиданно целует его в губы. Эди даже не успевает понять, что произошло, а девочка атамана уже отлепилась от него и уходит в сопровождении двух ребят.

– Я же говорю, что ты ей нравишься, – ухмыляется Тузик.

– А теперь выпьем! – кричит Тузик. – Саня! Сыграй нам про Лелю!

К своему удивлению, Эди-бэби вдруг обнаруживает, что чуть ближе к ограде, там темнее, сидит среди других ребят его одноклассник – Сашка Тищенко с гитарой.

Хриплым и совсем не школьным голосом Сашка запевает:

 
Леля комсомолкою была. Да-да!
 

(и ребята подтягивают дружно: «Да-да!»)

 
Шайку блатышей она имела. Да-да!
Только вечер наступает,
Леля в городе шагает,
А за нею шайка блатышей. Да-да!
 

Эди-бэби знает эту песню прекрасно, и она его всегда смущает. В песне шпана ебет Лелю «хором», только непонятно, дает ли им Леля сама или шпана всякий раз насилует ее. По песне получается, что будто бы насилует. Тогда почему «шайку блатышей она имела»?

 
…Юбка порвана до пупа,
Из пизды торчит залупа,
И смеется Гришка-атаман!
 

В этом месте песни Саня останавливается, и Тузик вдруг пьяно смеется… Пока Тузик смеется, Саня аккомпанирует ему на гитаре. Когда Тузик перестает смеяться, Саня поет дальше. Действие в песне развивается – Лелю долго ебут «хором», как Мушку… В момент, когда шпана ебет Лелю, появляется «старый хрен» и тоже пробует стать в очередь. А шпана ему говорит:

 
– Старый хрен, куда ты прешься?
Что ты дома не ебешься?
Иль тебе старуха не дает?! Да-да!..
 

На замечание шпаны о старухе «старый хрен» браво отвечает следующее (Саня исполняет арию старого хрена гнусавым голосочком):

 
– Граждане, какое ваше дело?
Может, мне старуха надоела?
Старый хрен перекрестился
И на Лелю повалился,
И пошла работа полным ходом. Да-да!
 

«Да-да!» – грозно подхватывает банда, размахивая бутылками…

27

Час спустя банда, обросшая еще множеством ребят, валит по Ворошиловскому проспекту. Тюренцы возвращаются домой от «Победы». Тузик уже жутко пьян. Он идет, опираясь на Дымка и Эди-бэби, и время от времени вдруг орет: «Неужели я никого не убью сегодня!» И тяжело зависает на двух малолетках. Знаменитый штык его у него под белой рубахой и пиджаком, за поясом. «Как он не наколется на штык брюхом? – поражается Эди. – Привычка, наверное».

Эди тоже пьян, хотя, конечно, и не так, как Тузик. Он давно бы мог уйти от банды, но неизвестно зачем, наверное из тщеславия, идет, поддерживая атамана, во главе тюренской шпаны вдоль трамвайной линии по Ворошиловскому проспекту, мимо наглухо скрытых заборами одноэтажных и даже двухэтажных частных домов. Люди на Ворошиловском проспекте живут обеспеченные – отовсюду рычат и воют на своих цепях овчарки «кабыздохи» – как их называют тюренцы, производное от выражения «кабы сдох» – если б умер, чтоб ты умер.

– Ну, неужели я никого не убью сегодня! – орет опять Тузик, сжимая своих малолеток за шеи. Рубаха у него вылезла из штанов и торчит из-под пиджака. Вид у него безумно-зловещий. Не хотел бы Эди встретиться с ним как с врагом.

Заслышав впереди гул, и грохот, и шум, создаваемый бандой (некоторые парни от избытка молодецкой силы отрывают от заборов доски, швыряют булыжники в кабыздохов или в легкомысленно не закрытые ставнями окна), случайные прохожие, очевидно, прячутся, спешно сворачивают, может быть, в ведущие прочь с Ворошиловского проспекта маленькие переулки. Во всяком случае, пока ребята еще никого не встретили.

– Туз! Туз! – подбегает к Тузику цыган Коля. – Там фраер с двумя девками стоит. На хуя ему две, а, Туз? Пусть отдаст нам одну!

– Пусть отдаст, да, – пьяно соглашается Тузик. – Дымок! – орет он, хотя сам опирается на Дымка. – Дымок, пойди, вежливо попроси фраера, пусть отдаст нам одну.

Дымок выскальзывает из-под руки атамана и убегает с Колей-цыганом.

Коля-цыган был долгое время врагом Эди-бэби. Несколько лет тому назад, летом, когда Эди купался в тюренском пруду, Коля-цыган забрал у Эди новую синюю майку, взял поносить, да так и не отдал. Тогда Эди, хоть и не был уже примерным мальчиком, но все же побоялся востребовать майку. Теперь Коля-цыган ведет себя как лучший друг Эди-бэби. Не всякому атаман доверит себя, не с каждым пойдет в обнимку. Несмотря на пьяное беспокойство интуитивного Эди, он признается сам себе, что ему приятно играть роль друга атамана, его кореша, и идти вместе с ним во главе сотни головорезов, по крайней мере половина из которых готова за него в огонь и в воду. Эди оглядывается. Вооруженная чем попало, валит банда… «Ну и сила!» – восхищенно думает Эди.

В этот момент Тузик дергается вперед и едва не опрокидывается вместе с Эди…

Впереди, у ворот одного из домов, Дымок и Коля-цыган разговаривают с мужиком и двумя девушками. Без крика. Тихо.

– Неужели я никого не убью сегодня! – намеренно громко стонет Тузик, и они подходят к группе.

– Не хочет он, Туз, отдавать одну нам. Говорит, ему обе нужны. Одна, говорит он, его сестра… – ласково сообщает Тузику Коля-цыган и тотчас комментирует почти равнодушно: – Врет, конечно.

Тузик освобождается от помощи Эди-бэби и как бы становится трезвее.

– Не хочешь? – спрашивает он мужика.

Мужик молчит.

Теперь, подойдя вслед за Тузиком к группе, Эди наконец получает возможность рассмотреть и девушек, и мужика. Мужик здоровенный, потому он и не спрятался, как все нормальные прохожие, в переулок, понадеялся на свою силу. Здоровенный и взрослый. Мужику лет тридцать, и, по одежде судя, он явно приехал из центра города. На нем короткое драповое пальто бежевого цвета, он без шапки, черноволосый. Стоит, хлопает глазами, в то время как их окружает все гуще и гуще подходящая постепенно шпана.

Девки испуганно прижались друг к другу и к забору. Девки тоже взрослые, наверняка живут на Салтовке в общежитии. Подружки. И как обычно в таких случаях, одна страшная и толстая, а другую даже можно назвать красивой – во всяком случае, она высокая, светло-русые ее волосы подняты кверху и подтянуты с висков, на губах полустертая фиолетовая помада. Мужик наверняка познакомился с подружками у «Победы» и пошел их провожать. Мудак, думает Эди презрительно, что стоило спрятаться в переулок и подождать, пока пройдет банда. Нет, блядь, решил сыграть перед девками героя. Вот теперь заплатит за это… Идиот! Тузик вдруг ласково улыбается.

– Боишься? – спрашивает он мужика.

– Не боюсь, не боюсь я вас, шакалы! – вдруг огрызается мужик. – Не боюсь!

– Ты чего? – наигранно удивляется Тузик. – Что с тобой, милый? – еще ласковее добавляет он и вдруг обнимает мужика за плечи.

Эди-бэби знает этот азиатский подлый тюренский прием – заговорить жертве зубы, прикинуться ласковым, расположить жертву к себе и, когда она совсем уже поверит в твою доброжелательность, вдруг неожиданно ударить ее ножом, или прутом по голове, или цепью, Коля-цыган, тот носит цепь вместо пояса на брюках…

Мужик пытается высвободиться, но Тузик не слабый человек, хоть и пьян. Он прижимает мужика к себе и шепчет ему, чуть уводя его от девок:

– Друг! Будем друзьями! Зачем нам ссориться, а?..

Мужик не верит Тузику, но он стоит один в толпе пьяной молодежи, и шансов у него почти нет. Разве только милиция примчится немедленно на пяти автомобилях, с одним тут делать нечего, но это почти исключено. Поэтому мужик идет с обнимающим его Тузиком, который продолжает шептать ему что-то ласковое, что – Эди уже не слышит, так как их разделяет теперь с десяток метров…

– Ребята, отпустите девушек! – вдруг раздается спокойный голос Тузика.

Это сигнал. Дымок оглушительно свистит и кидается под ноги светловолосой.

– Не надо! – кричит та. – Мальчики! Не надо!

Колька-цыган распахивает на ней пальто и рвется к ее груди, срывая пуговицы, распахивает кофточку и одним движением рвет с ее груди лифчик…

– У-у-у! – ревет толпа в восхищении на вывалившиеся груди. Снизу Дымок орудует у светловолосой под юбкой, слышен треск разрываемой материи, и девка, причитая: «Мальчики, родненькие, не надо! Ой!..» – валится на Дымка. Дымок всегда хватает девок за пизду, так что сопротивляться уже бессмысленно. Колька-цыган и Дымок профессионалы.

Вторую девку тоже атаковали, и первым делом кто-то срывает с нее часы. «Золотые!» – раздается удовлетворенный голос. Десятки рук хватают девок и рвут на них одежду. Через несколько минут на толстой страшной девке висит сразу несколько малолеток, пальто с нее давно сняли, рукава и весь перед ее блузки оторваны – большая грудь с темными коричневыми сосками беспомощно болтается из стороны в сторону. Руками девка защищает самое важное – свою пизду. Про груди она забыла. Все происходящее очень походит на обычное «зажимание», которое Эди и его друзья в свое время практиковали в школе (теперь Эди из этого вырос, и мальчики его класса стали даже стесняться девочек), только то, что происходит сейчас, куда более серьезно и грубо.

В стороне, ближе к трамвайной линии, слышна возня и вскрики – очевидно, Тузик с ребятами бьют мужика.

– А-а-а-а-а! – раздается вдруг пронзительный вопль боли. И опять удары и ругательства: – На, блядь! На! Хотел? Получи! Хотел? На!

«Что они его, ножом, что ли? – не понимает Эди. Все старшие ребята куда-то исчезли. Вокруг Эди одни малолетки. – Где старшие ребята?» – думает Эди.

Один из малолеток вдруг изо всей силы бьет толстую девку по лицу.

– Сука! – кричит он. – Укусила меня!

Из разбитых губ и носа толстой девки течет кровь. Кровью забрызгиваются постепенно и ее огромные и безобразные кочаны грудей.

Малолетки совсем уже ободрали толстую. Только на поясе у нее болтаются остатки платья. Глядя на большой живот толстой девки, который она все еще прячет руками, Эди внезапно очень хочется схватить ее за живот. Он столько раз видел такой живот, мягкий и выпяченный вперед, в своих снах. Сейчас самое подходящее время попробовать, какой же у них живот на самом деле. Когда же, как не сейчас, думает Эди. Все равно никто никогда не узнает, малолеток столько, что и арестовывать их всех нет смысла, убеждает себя Эди, все еще колеблясь. Никогда никто не узнает, трусливо повторяет он себе и, наконец решившись, прыгает к девке.

Живот у девки оказывается теплым. Девка уже не сопротивляется, она закрыла глаза и медленно съезжает вниз. Если бы не держащий ее сзади со спины Тимур, в его шинели, девка давно бы свалилась на холодный ноябрьский асфальт. Другие пацаны хватают девку за ляжки, тискают и щиплют, смеясь, куски мяса и попеременно лазают руками в ее пизду. Эди тоже, тяжело дыша, опускается на колени и, все еще держась одной рукой за живот девки, другую спускает на ее волосы, жесткие, как проволока, а когда один из пацанов вынимает свою кисть из пизды, напоследок щипнув девку изо всей силы, отчего она мычит: «М-м-м-м!» – Эди сует руку в девкину скрытую волосами дыру. Там мокро и холодно у девки, хотя должно быть тепло. Эди отдергивает руку, вынимает ее и рассматривает. На руке его слизь и кровь…

Кровь из девкиной пизды почему-то отрезвляет Эди, он вдруг опять слышит все вокруг. Откуда-то неподалеку раздаются стоны. «Ох-ах-ох, – ритмически стонет где-то другая девка. – Ох-ах-ох…»

На тот момент, в который он исследовал толстую девку, Эди как бы оглох, сейчас все звуки включились опять. Ликуя, разинув оскаленные рты, малолетки сваливают девку под забор. Эди отходит от них и идет в направлении стонов… Светловолосую девку, оказывается, ебут, положив ее в переулке на ее же пальто. Теперь Эди понятно, куда девались все старшие ребята. Старшие все здесь. Они, пересмеиваясь и потягивая из бутылки вино, у кого-то, оказывается, еще осталась бутылка, ждут своей очереди.

Ноги девки задраны вверх и в стороны, на ней лежит, опираясь на руки, зад гол, штаны сбились ему на щиколотки, один из парней, и то надвигается на девку, то чуть-чуть от нее отодвигается. Девка не сопротивляется, очевидно, давно – ее стоны спокойны. «Ох-ах-ох, – расслабленно стонет она. И опять: – Ох-ах-ох…»

Очень белыми, в темноте переулка, руками своими девка обхватила спину парня, и их движения сопровождаются чавкающими звуками, как будто кто-то неряшливо ест. Вениамин Иванович обычно не любит, когда неряшливо едят, почему-то думает Эди.

Вдруг парень начинает двигаться на девке быстро-быстро и наконец, скорчившись, шипит: «А-а-а-а!» – и съезжает с девки. Кончил.

Очень белая в темноте, почти голая, только чулки, съехавшие к ступням и собравшиеся там нелепыми жгутами, на ноябрьском воздухе лежит девка и болтает ногами, наверное в истерике.

– Ну? – вопросительно хрипит она. – Ну же?!

– Вот то-то. Нравится, – говорит один из парней, – а то корчила из себя целку.

– Нравится новый хуй, сука? – спрашивает ее злобно новый парень, становясь на колени и всовывая в девку член.

– М-м-м-м! – мычит девка как бы от боли.

– Нравится здоровый хуй, блядь? – опять спрашивает парень, зло хватая девку за бока и надвигая себе на хуй.

– М-м-м-м-да! – выдыхает девка с трудом.

– Сейчас он ее пропесочит своим бревном, – пьяно усмехаются парни. – Прочистит ей духовку. У Мишки хуй как у слона!

Эди думает, прислоняясь к забору: «И вот это называется ебля. И так вот все мужчины и женщины на Салтовке, и в Харькове, и в мире лежат вместе и делают так. И так, наверное, Светка делает с Шуриком».

Под новым парнем девка дышит все сильнее и шумнее. «У-у-у-у-у-у-у! – завывает она. – У-у-у-у-у-у!» – выдает девка еще одну трель-стон и вдруг пердит. Парни зло смеются…

«И что же, так и Светка делает? – спрашивает себя с ужасом Эди. – С Шуриком? А должна бы со мной», – растерянно думает Эди. Ему становится страшно. Он вдруг понимает, почему Светке нравится Шурик. Он вспоминает некрепкие, но усы Шурика, его грубую обветренную кожу на щеках, его большие, корявые семнадцатилетние грубые руки. Светке, как и этой девке, и другой девке, и любой, в конце концов, приятно, когда ее теплый и мягкий живот и мягкое тело хватают такие грубые, шершавые руки. «По контрасту, – думает Эди. – И Мушке приятно…»

Впервые за всю его жизнь Эди вдруг ясно видит, что в конкурентной борьбе зверей мужского пола у него хуевые изначальные данные, чтобы выиграть. Пальцы его рук слишком длинны, кожа на лице слишком нежная, и благодаря мамочке-полумонголке, с неприязнью думает Эди о матери, почти не растут усы и борода. Как может полюбить такого человека Светка, сама нежная, тонконогая и незащищенная? Вон Шурик посадит ее на свои высокие волосатые колени, обхватит жесткими руками-граблями, потрется срезанной бритвой щетиной о нежную Светкину щеку, и Светка, наверное, чувствует себя в безопасности…

Осторожно, боясь, что кто-нибудь его остановит, Эди движется к источнику своей боли, в сторону Салтовки идет он, лавируя между смеющимися и пьяно ругающимися ребятами, к Светке движется Эди, даже не понимая зачем, но к Светке.

У самой трамвайной линии несколько ребят стоят и на что-то смотрят. В луче фонаря (а у всех тюренцев есть с собой карманные электрические фонари, пробираться ночью в родительские деревянные дома, не включая свет) лежит избитый мужик. Эди на минуту останавливается посмотреть. Мужик лежит на животе, одна его рука неестественно заломлена под живот, другой руки совсем не видно. Пальто его уже не бежевого, но темно-грязного цвета, очевидно, пропиталось кровью. Лица его не видно, вместо же уха и щеки – грязное и кровавое месиво. Мужик не двигается.

– По-моему, – шепотом и озираясь, говорит Эди Сашка Тищенко, с гитарой на спине абсурдно выглядящий в этой ситуации, – Тузик все-таки саданул его в живот штыком. Замочил, наверное…

Помолчав, Сашка продолжает:

– Его уж очень долго били… за нож. Нож у него был. Он Вальке Фитилю руку порезал, ну, ребята и озверели. Цепями били и штакетником. Каждый по разу приложился – много ли надо…

Опять помолчав, Сашка вздыхает и говорит, ни к кому не обращаясь, может быть сам себе:

– Сваливать нужно… Пока мусора не появились. Точно мертвый – не движется, – подытоживает он и выключает фонарь. – Не повезло человеку…