Текст книги "Золотая Орда: Судьбы поколений"

Автор книги: Эдуард Кульпин-Губайдуллин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Взгляд из Европы

Этой части нет в монографии. Ее я набрасывал в поезде Варшава-Краков. С Польшей меня связывают и научные отношения, и генетические корни. Мои русские предки, по-видимому, при первом Государе Всея Руси пришли на службу к нему из Польши и получили поместье в Московском княжестве, практически исчезнувшее в наши дни, но по сей день сохранившее название – Кульпино.

В апреле этого года по приглашению Института Всходни университета им. Адама Мицкевича в Познани я участвовал в работе конференции, читал курс лекций, посвященный эволюции российской ментальности. В промежутках знакомился с книгами на польском, украинском, белорусском, английском языках о Великом княжестве Литовском, которых в Москве практически не найти. Эти книги нужны для работы над монографией «Русь и Орда», которую мне предложил совместно написать директор Института Всходни, главный специалист Европы по истории Великого княжества Литовского, мой коллега и друг, замечательный человек и ученый, литовский лорд по происхождению профессор Кшиштоф Петкевич.

Но по каким бы делам и как долго я ни бываю в Польше – обязательно заезжаю в Краков. И в этот раз, за день до отъезда домой, с утра поехал в Краков, а вечером в Варшаве был приглашен в гости к старейшему члену Президиума Польской академии наук Адаму Урбанеку – в 1990-е годы вице-президенту и первому Полномочному представителю ПАН при РАН. В задачи Урбанека входило знакомство с новыми научными направлениями. Заинтересовался он и социоестественной историей, приехал на организованную мной конференцию в Крым. Затем пригласил меня в Польшу, познакомил с польскими коллегами, с чего и начались мои связи с ними. А его дочь Дорота, профессор Варшавского университета, показала польскую столицу и древний Краков так, как не смог бы никто другой.

Русский гид в Кракове на центральной площади – Старом рынке не преминет вспомнить песню Окуджавы о том, как горнист на Ратуше, извещавший горожан о монгольском нашествии, погиб, пронзенный татарской стрелой. Я слушал его и думал, что стрела-то могла быть и из колчана моего татарского предка. Потом гид покажет костел Святого Анджея, где собрались последние защитники Кракова, а монголы, взяв город, почему-то не стали брать штурмом костел. А в костеле-то мог находиться другой мой предок. Если так, то хорошо, что оба остались в живых. И я попросил Дороту заснять меня у калитки костела.

Этой весной я проехал пол-Германии, всю нынешнюю Польшу с запада на восток и почти всю прежнюю Речь Посполитую с севера на юг: от столицы крестоносцев – Мальборка до древней столицы Польши – Кракова. Везде стоят старинные города, создававшиеся веками и сохранившие свидетельства веков до наших дней. В интерсити Варшава – Краков смотрел в окно поезда и думал о Золотой Орде – также стране городов. Но страна забыта, и города забыты, и следы их затерялись в дорогах истории. И что знает ныне рядовой гражданин Молдовы о золотоордынском городе Шехр-ал-Джадид вблизи Кишинева, а житель Украины о десятках городов Орды в Диком поле? Лишь волгоградцы кое-что слышали о Сарае-ал-Джадиде – Цареве. Но немногим из них известно, что на территорию, которую некогда занимала столица мощного государства, неумолимо наступает городская свалка, а у обелиска, посвященного этому памятнику истории, уже невозможно дышать.

Как мало осталось памятников архитектуры эпохи великой степной империи! Существенная часть их сохранилась в Крыму. За счет Крымского ханства – последней части средневековой империи, дольше других сохранявшей независимость.

В 1980-е я каждый год осенью приезжал в Бахчисарай и неделю ходил по горному Крыму, видел, как памятники той эпохи постепенно разрушались. И не потому что их разрушали специально, этого не было, во всяком случае, в то время, и даже не потому, что они нуждались в поддержке. По большей части реставрация, во всяком случае, на мой непросвещенный взгляд, им была вовсе необязательна. А потому казалось, что причина в другом: не жили тогда на полуострове потомки людей сотворивших эти памятники старины. Казалось, оттого и ушла душа из камня, и ему не оставалось ничего, кроме умирания. Конечно, исчезнувшее не возвратить, но справедливость, убежден, восторжествует. Хотя бы потому, что возникновение империи означало начало великого перелома в жизни всего континента и более всего – Европы.

* * *

Монгольское завоевание стало переломным моментом в истории всего Старого Света. Речь идет не о самом завоевании, потрясшем Европу с тех и до сих пор, а об установлении в результате нашествия единой информационной сети от Тихого океана до Атлантики. До того Европа имела весьма смутные представления о жизни Китая, опередившего в своем развитии Европу на несколько веков. А жители Поднебесной не знали, да и не имели желания знать о жизни далеких западных варваров дикой, в их представлениях, Европы. Что обычно знают об установлении связи Запада и Востока – Великом шелковом пути? То, что караваны перевозили шелк. Не все вспоминают того главного, что получила Европа от Китая – ЗНАНИЯ. В лучшем случае вспоминают немногое, в основном то, что позволило Европе стать ведущей мировой цивилизацией: порох, компас, книгопечатание. Но сколько всего еще, говоря современным языком, хайтеков, ноу-хау заимствовала Европа с Востока?! Этим пока никто профессионально не занимался. Известно лишь то, что прямые заимствования шли через Геную и Венецию. Но сколько знаний помимо двух купеческих республик шло иначе: через многие города и веси, страны и народы? Пройдя через многие руки и умы, претерпев по пути многократные изменения, ноу-хау утрачивали непосредственную связь с первоисточником. Но история, как и жизнь, парадоксальна: за счет этих многократных передач и утрат стала единой, прежде разорванная и редкая информационная сеть континента. Монгольское завоевание стало предпосылкой будущей мировой интеграции. Конечно, сеть и после завоевания оставалась редкой и мозаично окрашенной разными представлениями жителей каждого отдельного места о мире и о себе, но она возникла и стала жить. После первых путешествий европейцев в Монголию и Китай появилось понимание огромности мира, его разнообразия и единства, существования всех Homo sapiens Мир-системы в одном времени и одном пространстве.

Так случилось, что чисто пространственно, географически не какое-либо иное государство, а именно Золотая Орда оказалась в центре этой информационной сети. Факт существования и «работоспособности» сети смог оценить только человек, живущий в нынешнем глобализированном мире, охваченным паутиной Интернета, сопоставив стремительный темп (с точки зрения медленно текущего времени древности и средневековья) создания степных городов Золотой Орды с другими прецедентами.

Вчерашние еще кочевники (во втором, третьем, а нередко и первом поколении), не имевшие прежде профессиональных экспертных знаний о практическом устройстве больших и малых городов, создали более 130 полисов в степной зоне Евразии, то бишь цивилизацию. И это в географической зоне, которая до того и много позднее представлялась многим местом, непригодным для жизни цивилизованных людей. До того и много позднее люди не представляли, как можно построить не просто отдельные города, но сложный организм системы городов в степи. И в более благоприятной природной среде на создание системы городов уходили столетия. Здесь же она была создана по историческим меркам молниеносно, внезапно за тридцать лет – за срок меньший, чем смена двух демографических поколений. Отцы еще не представляли себе, как организовать городское хозяйство, но методом проб и ошибок искали верные решения, учились на ходу, используя внешний опыт и творчески применяя его в новых условиях. За их спинами стояли поколения предков, имевших навыки кочевой, но никак не городской жизни. Они еще не знали, что город требует развитой инфраструктуры, водоснабжения и канализации, устройства жилых помещений, производственных комплексов, но быстро освоили науку городского хозяйства и творчески применили необходимые знания.

Население Золотой Орды стало центральной частью тогдашней мировой информационной сети. Оно впитывало, «переваривало» потоки, проходящей через их страну информации. И надо сказать, тюрки проявили себя весьма способными учениками, причем не только «от природы», по генетическим данным. Как бы ни были гениальны от природы «маугли», выросшие в фантастическом художественном мире Киплинга, реальные человеческие детеныши, воспитанные в дикой природе, не способны усвоить даже обычную человеческую речь. В том-то и дело, что вчерашние кочевники, не имевшие никаких навыков устройства городской жизни, не были дикарями, и потому, создавая города, быстро преображались в горожан. За тридцать лет два поколения людей построили более 130 городов в географической зоне, казалось бы, не приспособленной к созданию сети городов. До того такой сети в мире не было. А, следовательно, знания, накопленные за время смены почти ста поколений людей со времени создания первых полисов, не могли быть применены автоматически, бездумно. Шел интенсивный творческий поиск. Археологи отмечают, что дома в усадьбах непрерывно перестраивались, и эта перестройка шла не как в Европе при жизни нескольких поколений (или еще большем числе поколений в Китае), но при жизни одного и того же поколения.

Городское хозяйство – один из важнейших индикаторов цивилизованности. О достижениях забытой цивилизации речь пойдет дальше. В Европе же я невольно думал о том, почему мы не ценим, не знаем и не гордимся своим прошлым, как будто его нет или оно не достойно памяти.

Четвертое поколение: проблема выбора пути

Население степи в четвертом поколении после великого нашествия (1291–1308), по всей вероятности, перевалило рубеж двух миллионов, что означало приближение к пределу кормящих возможностей вмещающего степного ландшафта или переходу за грань – превышение этих возможностей.

Людей стало больше, чем при данном способе ведения хозяйства и неизменных технологиях могла прокормить земля.

Социум преступил грань, за которой старые традиционные знания и навыки уже не обеспечивали прежние уровень и качество жизни. Сохранение уровня и качества жизни требовали изменения самого образа жизни, а проблемы жизнеобеспечения – новых нестандартных решений. В такой ситуации во все времена и у всех народов общество становится перед выбором экстенсивного или интенсивного пути развития. В первом варианте требуется расширить природную базу за счет внутренних резервов целины или же за счет природной базы соседей. Во втором – перейти на новые технологии, требующие новых знаний и умений, изменяющие условия существования и мировоззрение – представления людей о мире и о себе.

Обычно общество пытается идти сразу в нескольких направлениях, но большая часть ориентируется на более простой путь экстенсивного развития: использовать внутренние резервы или отобрать, как правило, военным путем ресурсы соседей, как исключение, за счет миграции. Меньшая часть ищет нестандартные решения, связанные с изменением образа жизни. Если же не удается ни расширить природную базу, ни перейти на новые технологии, то народ ждет самый жестокий кризис – социально-экологический, кризис одновременно общества и природы и полуголодное существование, а в неурожайные годы – голод, косящий «излишек» людей. В таких случаях нередко народ поражают массовые эпидемии, резко снижающие численность населения, иногда приводящие к равновесию с возможностями вмещающего ландшафта.

Когда на грани XIII–XIV веков демографический рост кочевников поставил их перед необходимостью расширения вмещающего ландшафта и/или перехода к новым типам хозяйствования, степной этнос не стал решать свои проблемы военным путем за счет соседей. Здесь берут свое начало два процесса – количественный (экстенсивный) – усиление выпаса скота в лесах и качественный (интенсивный) – переход к земледелию и городским промышленным технологиям. Для каждого процесса характерны свои специфические закономерности и ограничения. Для экстенсивного – природные, для интенсивного – природные и социальные, для тех и других – временные.

Для кочевников расширение природной базы могло происходить за счет зоны лесов. Выпас стад в лесах, расширение лесных полян зафиксированы не историками, а биологами, исследовавшими историю природных ландшафтов. При этом летописные свидетельства подтверждают представления, полученные из анализа археологических данных. В современной лесостепи соотношение участков лесов и луговых степей не является следствием разных почво-грунтовых условий, а представляют собой результат разного соотношения оседлого населения и кочевников в прошедшие эпохи (Саушкин 1947, Максимов 1962, Кириков 1979). Видна четкая зависимость продвижения кочевников и степной растительности на север. Летописи хранят названия «Половецкие кочевья» для местностей в окрестностях г. Белополье и Харьков, по реке Проня. Северная граница татарских летних кочевий XIV века проходила по линии: верховья Северского Донца, Тихой Сосны, Низовья Медведицы. Сотни тысяч овец и коз уничтожали лесную растительность, леса заменялись лугами, луговая растительность ксерофитизировалась, типчак продвигался все дальше на север в область широколиственных лесов» (Смирнова, Киселева). Это продвижение, начавшееся в начале XIV века, закончилось в XV, дойдя до естественных рубежей: далее на севере уже нельзя превращать лес в степь по природно-климатическим условиям. В 70-х гг. XV века золотоордынцы кочевали почти ежегодно близ южной границы Московского государства (Кириков 1979). Таким образом, естественный процесс обезлесивания занял более полутора веков и вряд ли мог быть более быстрым.

Помимо наступления на лес, существовал и другой традиционный способ временного повышения продуктивности стад: а именно, изменять соотношение в стадах лошадей, коров и овец, в сторону увеличения овец. Этот способ чреват перевыпасом и деградацией пастбищ. Так, в Прикаспии степь сохраняется при плотности менее 0,7 овцы на гектар, при более одной – пустыня (Мирошниченко). Для Калмыкии принято такое соотношение: при населении 300 тысяч человек, 1 млн. овец (69%), 200 тысяч лошадей (13,8%), 200 тысяч коров (13,8%), 50 тысяч верблюдов (3,4%) (Виноградов и др.). Как изменялось соотношение видового состава стад, мы не знаем, но то, что оно где-то имело место, естественно предположить. Там, где это было, деградация пастбищ вела к обнищанию части кочевников, обнищание, обратим внимание на данное обстоятельство: к продаже в рабство детей.

Расширение лесостепи за счет лесов, увеличение размеров и числа полян в лесах имеет природные ограничения и, как правило, требует больших промежутков времени. Скот может быстро съесть лесной подрост, но старые деревья не могут отмереть ранее положенного им срока – основные виды за 40–60 лет, дубы – за столетия. Интенсивность и скорость также зависит от видов домашних животных. Наиболее интенсивно съесть лесной подрост могут козы, затем овцы, которых было немало, ликвидировать дубравы – свиньи. Свиноводство исключалось тюркскими традициями. Коз, которые у древних греков съели все леса, у тюрков Великой евразийской степи было мало, но овец было много. Скот постепенно съедал леса, но не с той скоростью, которая нужна была, чтобы рост числа людей обеспечивался ростом поголовья скота, который ограничивался размерами прироста пастбищ. Демографический рост, подчиняющийся одним социобиологическим законам, не коррелируется с ритмом биоценозов. В данном случае рост числа людей превышает естественную скорость умирания леса. Несовместимость двух скоростей заставляет людей искать нетрадиционные решения. Противоречие между возможностями вмещающего, кормящего ландшафта степей и ростом населения требовало сочетания и экстенсивного, и интенсивного пути развития, но практически степной тюркский этнос уже не мог выжить без перехода части его на интенсивный путь развития. «Важно подчеркнуть, – пишет В.Л. Егоров, – что идея строительства городов не была заимствована монголами у соседей, а родилась в недрах самого кочевого общества как продукт его развития».

В скотоводстве появлялись излишние рабочие руки, и они могли найти себе применения, прежде всего, на родине, а на родине – преимущественно в сфере занятости растущих городов. Естественный процесс при этом подразумевал превращение кочевников в земледельцев. На этом пути стояли два ограничения: одно социально-психологическое, другое – природное. Для кочевника стать земледельцем означало необходимость интенсификации труда и потерю социального статуса. Земледелец вынужден затрачивать больше физических сил и времени для добывания хлеба насущного и, соответственно, иметь меньше времени на отдых и другую деятельность. Меньшая интенсивность труда и больше свободное время делала жизнь кочевника более привлекательной. При неизменном с земледельцем уровне за счет качества жизни, за счет большего свободного времени кочевник осваивал вторую профессию, причем самую почетную и высокооплачиваемую в древности и средневековье – военную. В эпоху великих завоеваний каждый кочевник – профессиональный военный – рыцарь. Для кочевника стать земледельцем означало интенсификацию труда, сокращение свободного времени, потерю возможности быть профессиональным военным, т. е. потерю социального статуса.

Факт, что именно во время жизни четвертого поколения кочевников Великой евразийской степи «градостроительство принимает небывалый размах и отдельные районы государства превращаются в многокилометровые полосы сплошной оседлости, состоящие из небольших городков, поселков и замков аристократии, окруженных возделанными полями» (Егоров 2005). Как четко фиксирует М.Г. Крамаровский, «становление и расцвет городской жизни, сопровождавшийся активной работой пришлых и местных строительных артелей, приходится на рубеж XIII–XIV вв.».

Излишнее население номадов было обречено переходить к оседлому образу жизни. Но как конкретно происходил переход номадов к оседлости, мы доподлинно не знаем. Нет свидетельств насильственного осаждения кочевых родов на землю, как нет и свидетельств добровольного перехода родов к оседлости. Ясно, что оседание на землю происходило не родами, что было бы непременно зафиксировано современниками, а индивидуально. Г.А. Федоров-Давыдов писал: «Кочевой образ жизни не исключал оседлости некоторой части населения – обычно беднейшего, лишившегося по тем или иным причинам скота. Так было в Дешт-и-Кыпчаке до монголов. Но после образования Золотой Орды и особенно после утверждения сильной централизованной власти кочевники в массовом масштабе переходят к городской оседлости, становятся жителями новых бурно развивающихся городов. К оседлости переходит и богатая, знатная часть номадов». Однако это заявление ученого ни письменными, ни археологическими данными им не подкреплено.

Как происходил процесс становления городской жизни с точки зрения миграции населения? Всегда, когда обстоятельства принуждали к тому, кочевники массово оседали на землю, и этот процесс всегда был трагедией для народа. Однако нет свидетельств, что в Золотой Орде оседание на землю воспринималось как трагедия. Почему? По-видимому, здесь сыграли положительную роль два фактора: микро и макро, индивидуально-психологический и социально-психологический. Конкретно: возраст превращения кочевников в оседлое население и природно-географические ограничения, императивно обуславливающие нетрадиционную форму оседания кочевников на землю.

Кочевники становятся горожанами

В Золотой Орде в стесненных обстоятельствах родители продавали детей. М.Г. Сафаргалиев, ссылаясь на Эль-Омари, объясняет главную причину продажи детей необходимостью выплаты налогов степняками: «По временам, когда в иные годы они находятся в стесненных обстоятельствах, – писал Эль-Омари, – они продают детей своих, чтобы на выручку прокормить себя, и говорят относительно тех детей, которых они продали: «Лучше остаться в живых нам и ему (дитяти), чем умирать нам и ему».

«Стесненные обстоятельства», заставляющие их продавать собственных детей, были связаны с уплатой дани. «Для султана этого государства (Кипчака) (наложена на всех их), т. е. подданных дань, которая взыскивается с них. Иногда они ставятся данью в трудное положение – в годы неурожайные, – говорит Эль-Омар, – вследствие падежа, приключающегося скоту их, или вследствие (сильного) выпадения снега и утолщения льда. Они продают детей своих для уплаты своей недоимки (податной)» (Сафаргалиев).

Далее М.Г. Сафаргалиев пишет, что продажа детей даже не в голодные годы была для степи обычным явлением. «Так, например, в 1338 году Орда не страдала от падежа скота, наоборот, этот год был более благоприятным для скотоводов, а кочевники были вынуждены продавать своих детей». В.Л. Егоров обусловливает продажу в рабство детей не только выплатой недоимок в неурожайные годы, но и расходами на военное снаряжение в случаях срочной мобилизации в армию, требовавшей значительных средств на приобретение военной амуниции. Аргументация Егорова мне кажется наиболее убедительной. С одной стороны, кочевник – всегда воин в «запасе», и может быть призван на службу в любой момент, с другой – он всегда безденежный, поскольку торговать ему нечем, кроме скота, и некому, кроме горожан. К примеру, чтобы кочевнику иметь столько же денег, сколько имеет горожанин, горожан должно быть столько же, сколько кочевников. Но не всякий горожанин – военный, точнее военными в городе является только знать и ее ближайшее окружение. Не всякий может позволить себе огромные для средневековья расходы на вооружение. В Европе амуниция рядового рыцаря без украшательских изысков по стоимости равняется имуществу трех деревень. Но вооружение – это цена жизни. Как ты не беден, хочешь жить – должен потратиться. Нет денег – продавай детей.

Куда и кому могли продавать своих детей обедневшие кочевники? В богатые семьи кочевников, богатым оседлым тюркам и за пределы государства. Продажа за пределы государства означала расставание с детьми на всю жизнь. Продажа соплеменникам была более предпочтительной. Но кто из соплеменников мог быть потенциальным массовым покупателем детей, кто в это время больше всего нуждался в рабочих руках? Ответ очевиден: богатые оседлые тюрки, бизнес которых по обслуживанию международных торговых путей неуклонно расширялся, а расширение требовало новых рабочих рук. Кем были оседлые тюрки в системе племенных и родственных связей? Здесь мы должны обратиться не к археологии, а к этнической психологии и социологии.

Каждый тюрок помнит не менее семи поколений своих предков. Все потомки одного общего предка – родственники. Создание ям затронуло практически все тюркские роды, заставив часть семей рода осесть на землю. С момента создания почтовой службы в Улусе Джучи ко времени интенсивного строительства городов сменилось четыре демографических поколения. Это значит, что у каждого кочевника были свои оседлые родственники. Причем по тогдашним представлениям – не дальние, а близкие. Ясно, что социально-психологические и экономические ожидания, интересы и моральные ограничения продавцов и покупателей детей находились в единой сети норм большой патриархальной семьи, а основное отличие патриархального рабства – патернализм. В социально-психологической системе кровнородственных отношений, патернализм естественен. Когда проданы в рабство родственники, существует ответственность, конечно, не безвозмездная, богатых за бедных, старших за младших. И в таких условиях естественным было то, что имело место в Золотой Орде: в течение своей жизни рабы, если и не становились свободными горожанами, то таковыми становились их дети.

«Рабский труд, воскресший в эпоху обширных завоеваний XIII века, в XIV веке частично трансформировался в труд феодально-зависимого плебса… Мы предполагаем, что в первый период своей истории золотоордынский город представлял собой группу аристократических замков, окруженных жилищами пленных-рабов, зависимых ремесленников и строителей, насильно переселенных в это место. Во второй период район проживания рабов превращался в поселение городского плебса, живущего своими усадьбами и своими хозяйствами, а многие замки аристократии постепенно окружались жилищами зависимых от них людей – клиентов, вольноотпущенников, усадебных ремесленников, домами представителей усадебной администрации. Усадьбы аристократии обрастали также более мелкими усадьбами вассалов» (Федоров-Давыдов).

Итак, финансово-экономические затруднения заставляли кочевников продавать в рабство детей, а не самим идти в рабство. Именно детей, то есть тех, у кого еще не начался или не завершился процесс формирования системы ценностей – становления личности. Этот процесс начинается в подростковом возрасте и завершается в юношеском. После завершения, когда личностная система ценностных приоритетов окончательно утверждается, кардинальное изменение образа жизни требует уже не становления, а переоценки ценностей – самому мучительному для человека состоянию, психологическому стрессу. Поэтому добровольное или насильственное превращение кочевников в земледельцев, когда ведущая роль в семьях принадлежит старшим поколениям, как правило – трагедия.

В ином положении находятся дети. Для тех, кто в раннем возрасте стал горожанином, городская жизнь становится естественным состоянием. К ней они постепенно адаптируются, а перспектива социальной мобильности – стать вольноотпущенником, заставляет их активно осваивать непривычные для кочевников сферы деятельности. В Золотой Орде адаптация облегчалась родственными отношениями, существованием общей информационной и духовной сети, в которой как в биоценозах роли и отношения были во многом унифицированы, ритуализированы. Оседание на землю детей, в сравнении со взрослыми, наиболее гуманная форма адаптации. Однако не только адаптация с детства к городской жизни делала названный переход безболезненным. Не исключено, что он был не только безболезненным, но – желанным.

В течение жизни первых четырех поколений в благоприятных природно-климатических условиях в жизни прототатар произошло следующее.

Если во втором поколении возникло чувство хозяина вновь обретенной родины, и начался процесс перехода инициативы от монголов к тюркам, в третьем – произошла консолидация кочевого соционима прототатар за счет тюркизации монгольской знати, то в четвертом – «критическая масса», плотность и компактность населения степей достигли уровня, в принципе позволяющего прототатарам осуществлять не просто переход к оседлому образу жизни, но начать процесс фундаментальных преобразований социума.

Если мы сопоставим демографический рост степного населения и внезапное массовое возникновение золотоордынских городов XIV века, то увидим, что начало возникновения сети степных городов происходит после достижения численности степного населения в два миллиона человек, т. е. приближение или достижение предела кормящих возможностей вмещающего ландшафта и необходимости перехода части населения к оседлости.

Если сопоставить вместе три реалии жизни того времени, то мы должны сделать вывод о значительной доле тюрков в составе золотоордынских горожан или, не исключено, об их подавляющем большинстве, а если принять во внимание кровнородственные отношения, то тюрки города и степи оставались в течение нескольких поколений одним народом. Эти три реалии и традиционные отношения следующие.

Во-первых, факт достижения предела возможностей кормящего степного ландшафта, что закономерно снижает потребности в рабочей силе в отгонном скотоводстве и уровень жизни кочевого населения и, следовательно, означает появление излишней рабочей силы.

Во-вторых, факт роста городов Золотой Орды с начала XIV века, который Г.А. Федоров-Давыдов характеризует, как стремительный.

В третьих, факт отсутствия демографического и экономического роста в странах-соседях Золотой Орды, что означает стабильную ограниченность предложений со стороны внешней рабочей силы.

Кровнородственная связь кочевых и оседлых тюрков заставляет иначе взглянуть на отношения кочевников и горожан в степях Золотой Орды. Конечно, образ жизни, диктуемый различиями в хозяйстве, позволяет говорить «об искусственном сосуществовании кочевых орд и городов с их мощным ремеслом и торговлей», на чем настаивал Г.А. Федоров-Давыдов, но только в экономическом, а не в социально-психологическом смысле. Родственники не могли не общаться между собой и, естественно, в те времена, тесно общались. Не случайно зимой кочевники пригоняли стада к городам, постоянно ставили свои юрты у городов, даже в самих городах, да и просто жили в городских домах у своих родственников. Например, в Солхате «в черте города купец из Севильи Перо Тафур отметил размещение юрт – деталь, характерную и для городского быта Гюлистан-Сарая и, возможно, столичного Сарая (Федоров-Давыдов). Жилища типа юрты открыты в Азаке и некоторых городищах Северного Кавказа», пишет Крамаровский.

Связь между городами и степью держалась не только одной объединяющей силой общей ханской власти, как утверждал ученый, но, также, а может быть, прежде всего, родственными отношениями людей.

При таких обстоятельствах утверждать, что яркая городская культура совершенно чужда кочевникам, просто невозможно. Итак, со стороны кочевников симбиоз городов и степи в плане человеческих отношений не был искусственным. Но если бы тюрки в городах составляли меньшинство населения, а большинство – слившиеся в единый социум представители других стран и народов, то сами тюрки в этом городе могли быть инородным телом, также, как если бы тюрки, приходившие в города ассимилировались нетюркским городским населением. И тогда был бы прав Г.А. Федоров-Давыдов, говоря об искусственном симбиозе двух миров. Иными словами, ответ можно получить, если мы будем знать не только количественное соотношение тюрков и чужестранцев, а также направленность процесса: либо тюркизации чужестранцев, либо ассимиляции тюрков в городской социум нетюркского происхождения…