Текст книги "Золотая Орда: Судьбы поколений"

Автор книги: Эдуард Кульпин-Губайдуллин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Ямы противостояния и единения

Монголы, прежде всего, были заинтересованы в создании и поддержании информационно-транспортной сети. Эта сеть являлась на первых порах необходимейшим условием жизнеспособности империи. Только оперативная передача информации могла гарантировать быструю реакцию войск, подавление сепаратистских выступлений, а в случае невозможности Улуса Джучи обойтись своими силами, получить помощь от всей Монгольской империи.

Устройство сети требовало огромных материальных и человеческих ресурсов. В Европе того времени обычный дневной переход составлял от 20 до 60 км в день, на Руси – 25–30 км. Всадник преодолевал расстояние от 50 до 85 км. В монгольской империи информация передавалась от яма к яму с максимальной эстафетной скоростью. «На этом фоне, – констатирует Н.Н. Крадин, – монгольская почтовая служба выглядит почти как сверхзвуковой истребитель в сравнении с аэропланом начала XX века». (См. Н.Н. Крадин, Т.Д. Скрынникова. Империя Чингис-хана. М.: Вост. лит., 2006).

Как пишет Н.Н. Крадин, «монгольские ханы осознали необходимость создания специальных институтов, которые могли бы быстро и беспрепятственно переносить информацию на очень большие расстояния. Для этих целей была создана ямская служба… Ямские станции было решено расположить по маршруту до ставки Бату-хана. После обсуждения указ был обнародован в следующем виде: «§ 280. Учреждаются должности унгучинов, балагачинов и амучинов. Начальствующими лицами над учреждением ямов поставлены Арацян и Тохучар, которые, сообразно с местными условиями, установят станционные пункты, укомплектуют их ямчинами (смотрители почтовых станций) и улаачинами (верховные почтари). При этом на каждой яме должно быть по двадцати человек улаачинов. Отныне впредь нами устанавливается для каждого яма определенное число улаачинов, лошадей, баранов для продовольствия проезжающим, дойных кобыл, упряжных волов и повозок. И если впредь у кого окажется в недочете коротенькая веревочка против установленного комплекта, тот поплатится одной губой, а у кого недостанет хоть спицы колесной, тот поплатится половиною носа».

Почтовые станции обеспечивали гонцам немыслимый для европейцев комфорт, что с нескрываевым изумлением и восхищением фиксировал Марко Поло:

«По какой бы дороге ни выехал из Канбалу гонец великого хана, через двадцать пять миль (около 40 км) он приезжает на станцию, по ихнему янб, а по-нашему конная почта; на каждой станции большой, прекрасный дом, где гонцы пристают… В местах пустынных, где нет ни жилья, ни постоялых дворов, и там великий хан для гонцов приказал устроить станции, дворцы и все нужное, как на других станциях, и коней, и сбрую; гоньба только подальше; есть станции в тридцать пять миль, а в ином месте более сорока»

(Книга Марко Поло 1956: 121).

Развитая инфраструктура требует не только организации узлов связи, но и дорог. Как писал Г.С. Губайдуллин, «Дороги постоянно ремонтировались, велось большое строительство новых дорог. Через некоторые реки были переброшены мосты. У переправ через крупные реки содержались специальные лодки и лодочники, тут же на берегах рек были дома, где проживали проводники… Придорожным жителям вменялось в обязанность сопровождать государственных чиновников, путешественников и купцов, предоставлять им при надобности лошадей, кормить, устраивать их ночлег и отдых…» (Газиз 1994, с. 65). Даже в тяжелых природно-климатических условиях полупустыни, «на отрезке этого пути от Хорезма до Волги через каждые 25–30 км (дневной переход каравана верблюдов) были построены караван-сараи с колодцами, а через реку Эмбу наведена белокаменная переправа» (Егоров 2005, с. 8).

Для будущего прототатар, для их консолидации это первейшее дело монголов в создании информационно-транспортной сети впоследствии оказалось важнейшим. Для самих же монголов важнейшим после коммуникаций было установление фискальной системы. Одновременно необходимо было содержать постоянный воинский контингент быстрого реагирования, способный немедленно ликвидировать любые очаги возможного сопротивления покоренных народов. Наконец, нужно было создать и обустроить постоянный административный центр Улуса.

Для удержания власти желательно было административно-политический центр государства расположить в месте, равноудаленном от анклавов плотного поселения, расположенных по окраинам государства. В противном случае эффективность управления дальней периферией при тогдашних средствах коммуникации была бы чрезвычайно низкой. Географический центр будущей Золотой Орды находился в степях, с их крайне редким населением. Монголы были поставлены перед необходимостью возведения новой столицы буквально на пустом месте. На это они решились не сразу. После возвращения из похода в Западную Европу в 1242 г. сначала Бату расположил свою ставку в Волжской Булгарии и лишь затем перенес ее в низовья Волги. Там незадолго до 1254 года было положено основание первой столицы Улуса – Сарая Бату.

Мы не знаем, как конкретно выбиралось место для столицы улуса, но обратим внимание на то, что первая столица – Сарай-Бату – была равно удалена от основных районов плотного населения, как на севере, так и на юге. Вторая столица – Сарай-ал-Джадид (Новый Сарай) располагалась почти точно в середине империи, если смотреть с севера на юг: на 48° параллели северной широты, и лишь немного сдвинут от середины к западу по долготе – 46° восточной долготы (географический центр Золотой Орды – 50° северной широты и 51° восточной долготы). Сдвиг на запад был обусловлен не только великой меридианальной магистралью Восточной Европы – Волгой, но и «подкреплен» демографически: основная масса населения находилась в северо-западной части государства.

Даже один город построить на «обочине» хозяйственно-экономической системы непросто. Первая столица Золотой Орды – Старый Сарай (или Сарай-Бату, или Сарай-ал-Махруса) был построен, как и Норильск, например, трудом высококвалифицированных специалистов, превращенных завоевателями в бесправных рабов. При этом если строили Сарай мастеровые из. покоренных земледельческих народов, находящихся в рабском состоянии, то обеспечивать продовольствием и надзирать над ними монголы заставляли тюрков.

В транспортной системе переправы обслуживали не только тюрки, но постоялые дворы – ямы, надо полагать, содержали только владевшие необходимым количеством скота и пользующиеся доверием монголов тюрки. Ямы располагались на расстоянии одного дневного пешего перехода – около 25–30 километров. (Для сравнения: установление регулярных почтовых трактов в России берет свое начало с 1707 года с расстоянием между станами в 15 километров и содержанием на каждом постоялом дворе-стане по 10 лошадей. В Российской империи только гонцов в первой четверти XVII века, когда она по территории равнялась примерно половине Золотой Орды, было две тысячи человек (Вигилев, с. 40, 50, 80–81).

Размеры Улуса Джучи были огромны и превосходили по размеру все другие улусы монгольского государства. С запада на восток Улус простирался на пять тысяч километров, с севера на юг – три тысячи. Дорог было много. И постоялых дворов было много. Сколько их было, мы не знаем, но можно предположить, что ямская повинность распространялась на многие, если не все рода кочевников.

Обслуживать каждый постоялый двор, как показывает опыт почтовой службы России в тех же природных условиях, могли не менее трех семей, либо для кочевников – одна большая семья, род. Поскольку все мероприятия в монгольской империи распределялись по военному принципу – десяткам, сотням, а последние составлялись по принципу большой семьи, рода, то род должен был решать, кому и как содержать тот или иной постоялый двор. Содержать можно двояко: по вахтенному методу или на постоянной основе, когда члены рода должны были взять на себя обязательство содержать родственников, выполняющих государственную повинность. Если учесть, что в первом поколении пришедших в Восточную Европу было всего 50–55 тысяч семей тюрков, то повинность по обслуживанию постоялых дворов нужно было распределить по всем тюркским родам.

Ямская повинность всегда тяжела для всех стран и народов. Для кочевников – особенно. Кочевники не могут находиться на одном месте, где скот быстро съест всю траву в окружности и будет голодать, а вместе с ним будут голодать и люди. Кочевники должны кочевать. Как конкретно решался вопрос в семьях: кто должен был оставаться. на одном месте и содержать постоялый двор, кто уходил со стадами на десятки, сотни километров от ям, мы не знаем. Знаем только, что постоянное жительство на одном месте находится в непримиримом противоречии с хозяйственной практикой отгонного скотоводства и означало насильственное осаждение части тюрков на землю. Но почему тюрки не протестовали? Только под угрозой наказания? Или же у них были на то свои резоны?

Тюрки и монголы: расхождение интересов

Перед завоеванием Восточной Европы интересы монголов и тюрков совпадали лишь частично: монголы хотели новых пастбищ, для своих огромных стад и стремились распространить свою власть на возможно большее число народов, чтобы обложить их данью, тюрки – обрести новое жизненное пространство.

Объективный анализ возможностей осуществления желаний монголов и тюрков в Западной Европе показывает, что тюрки могли убедиться, что Западная Европа и их представления о нормальной жизни – несовместимы, что комфортно они могут жить лишь в Южнорусских степях Восточной Европы. В походе в Западную Европу, вероятно, впервые выявилось принципиальное расхождение интересов монголов и тюрков. Вот почему на вопрос, мучивший историков столь долгое время, почему Батый не стал утверждаться в Западной Европе, возможно, имеется простой ответ: тюрки, получив новый вмещающий кормящий ландшафт в Восточной Европе, «голосованием ногами» приостановили дальнейшую экспансию монголов в Западную Европу, ненужную тюркам.

Когда, по возвращению из похода на запад монголы направили свою энергию на государственное обустройство, они, тем самым, создали предпосылки будущего автономного от центральной власти Монгольской империи существования Улуса Джучи. Резоны монгольской элиты Улуса были своекорыстными: она не хотели делиться доходами с покоренных народов с центральной властью и не задумывались над тем, чем независимость для них обернется впоследствии. Пока же, мы должны констатировать, что во время завоевания, которое включало в себя и подавление первых восстаний покоренных народов, интересы монголов и тюрков не были идентичными, у второго поколения – детей завоевателей расхождение интересов усилилось. Во втором поколении монголы продолжали обустраивать государство, в котором тюрки в то время не нуждались. Не все в той роли, которую монголы предоставили тюркам, объективно соответствовало чаяниям последних.

При жизни второго поколения завоевателей (1255–1273) в истории Улуса Джучи отмечаются следующие крупные политические события. В 1257 г. Новгород и Псков выступили против тамги – торговой пошлины, а в 1259 – против «численников» – переписи населения. В 1262 г. волна новых выступлений против сборщиков налогов прокатилась по городам Северо-Восточной Руси – Ростову, Угличу, Устюгу, Ярославлю, Суздалю, Владимиру. Все восстания были сурово подавлены Александром Невским.

В 1259 г. Бурундай также нанес сокрушительное поражение полякам – союзникам Даниила Галицкого и литовцам. После этого окончательно установились западные границы Улуса по реке Прут и Карпатам – естественной границе восточноевропейских кочевых племен. В последующие сто лет изменениям подвергались в основном лишь южные границы: шла борьба за Закавказье с Хулагидами. Интенсивные военные действия пришлись на 1260-е гг. Сначала Джучиды дважды нанесли тяжелый урон Хулагидам в 1263 и 1265 гг., но затем сами потерпели поражение в 1267 г. После чего столетнее противостояние продолжалось без крупных военных действий.

Следует отметить, что монгольская знать не знала другого образа жизни, кроме войны и охоты. При этом война была для знати смыслом жизни. И его они утверждали и в собственных глазах, и глазах соседей. Как пишет В.Л. Егоров, «на протяжении 57 лет прошедшего, XIII века монголы совершали неоднократные походы на Северо-Восточную и Юго-Западную Русь, Литву, Польшу, Венгрию, Сербию, Дунайскую Болгарию, Византию, Иран, а однажды даже находились на грани военного конфликта с собственной метрополией – Каракорумом. Столь устрашающая военная активность привела к тому, что все соседи старались держаться подальше от границ Золотой Орды, которая всегда была инициатором агрессивных начинаний» (Егоров 2005, с. 12–13).

Но эти войны (не потому ли, что они не были нужны тюркской массе?) уже не требовали полного напряжения сил всех народов Улуса, а затем и империи Золотой Орды.

«Район наиболее сильных конфликтов пролегал в Закавказье, где Золотая Орда стремилась занять стратегически важные города Нахичевань, Марагу, Тебриз – центры торговли по Великому шелковому пути и плацдарм для завоевания всего Ближнего Востока. Войны, разгоревшиеся здесь с 1262 г., шли с перерывами и переменным успехом вплоть до 90-х годов XIV века. Однако, ни Джучидам, ни их противникам, ни одной из сторон конфликта не удавалось ни вытеснить противника полностью из Азербайджана, ни нанести ему решительного поражения. Это была «столетняя», вяло текущая война» (Исхаков, Измайлов, с. 60). Не случайно эту войну Д.М. Исхаков и И.Л. Измайлов характеризуют как «вялотекущую», которая «нужна была обеим сторонам для поддержания своей военной мощи». Так, наверное, оно и было в военном отношении, но в социальном ее значение было в ином. А именно: в утверждении полезности власти для народа в выполнении важнейшей функции государства – защите своего населения от внешних врагов, а также в напоминании не чужим, а своим, кто хозяин в общем доме. Демонстрацией способности защиты от внешних врагов и служила вялотекущая столетняя война с одним и тем же противником – другой такой же монгольской знатью. Но для тюрков эти войны не были нужны: их смыслом жизни была не перманентная война, а нормальная мирная жизнь.

В этой нормальной мирной жизни власть, если хочет иметь поддержку населения, должна демонстрировать свою полезность обществу. Все народы Улуса желали мирно жить, но среди всех народов наиболее весомым для монголов был голос народа-армии – тюрков, обустраивавшихся на новой родине. Монголы должны были либо способствовать этому, либо не мешать, но при этом они должны были действовать в соответствии со своими традиционными представлениями о жизни. И здесь необходимо обратиться к аргументам социальной психологии.

События смогут быть случайными, но процессы случайными не бывают. Их логика диктуется не столько внешним воздействием, сколько глубинными внутренними установками больших человеческих коллективов – общественным бессознательным. Эти глубинные установки общественного бессознательного проявляются на протяжении многих поколений, находятся, образно говоря, в крови народа, являются архаичными, они являются важнейшими элементами того, что мы образно называем генетическим этническим кодом. Исследования в этой области, несмотря на ее чрезвычайную важность, находятся в зачаточном состоянии и представлены немногими единичными исследованиями, значения которых трудно переоценить.

Принципы традиционных социально-экономических и социально-психологических отношений в Монголии впервые проанализированы Дашпуревом в докторской диссертации, защищенной в 1995 г. в Институте философии РАН. Дашпурев сделал попытку понять причины стремительных переходов у монголов от государства, жестко контролирующего все сферы жизни, к безгосударственной самоуправляемой демократии малых степных сообществ, и пришел к следующим выводам.

В конечном счете, общественные отношения кочевников, основанные на моральных традициях, психологических установках и религиозно-мировоззренческих представлениях, имманентно присущих этому обществу, определяются спецификой кочевого скотоводческого производства. Традиционное кочевое скотоводство немыслимо без глубокого знания потребностей животных и путей удовлетворения этих потребностей. Пастух должен не просто знать эти потребности, но относиться к ним с сочувствием, не просто понимать, но любить животных. Это отношение сторицей вознаграждается. Если же он будет формально выполнять свои обязанности, стадо будет хиреть. Формальное выполнение обязанностей в кочевом скотоводстве аналогично современной забастовке по правилам. Точно также как любой современный работодатель, чтобы избежать забастовки по правилам и, как следствие, возможного банкротства, должен считаться не только с материальными, но и духовными потребностями работников, относиться к ним с известным уважением, точно также и степной феодал должен относиться с уважением к простому арату. В мирной степи нет места бездушным отношениям господства и подчинения. Специфика кочевого общества, согласно Дашпуреву, состоит в том, что комплиментарные отношения между людьми и животными, воспроизводятся и между людьми.

Во время войны простой воин полностью зависим от военачальника, приказ начальника – закон для подчиненных. Так оно и должно быть в армии. Но армия у кочевников – это одновременно и народ. Армейские отношения – это одновременно и социальные отношения. Поэтому политический режим кочевого общества военного времени можно характеризовать как жесткий тоталитаризм. В мирное время бывший военачальник, а теперь степной феодал полностью зависит от качества работы пастуха. Пастух лучше хозяина знает, что нужно его стаду. Чтобы его хозяйствование было производительным, ему нужно предоставить свободу действий, как на современном производстве хороший руководитель предоставляет работнику самому быть ответственным за свое рабочее место. Если этого не сделать, то пастух будет бастовать «по правилам», и стадо погибнет, феодал разорится, станет нищим и при этом никаких формальных претензий предъявить пастуху не сможет. В мирной степи в социальных отношениях, если и не полная демократия, то уже и не тоталитарный режим.

Нет сомнений, что традиции, лежащие в общественном бессознательном кочевников – монголов и тюрков, «сработали» после окончания тотальных войн. В специфическом этносоциальном строе жителей степей отход от тоталитаризма означал возвышение значения тюрков, открывал перед тюрками возможность стать из ведомого ведущим этносом. В совокупности процессов и основных событий того времени, учетом специфики степного традиционного менталитета, мы можем констатировать во втором поколении начало перехода роли ведущего этноса в полиэтничном государстве – от монголов к тюркам. Этот процесс внешне был незаметным, медленным, а пока монгольская элита заставляла тюрков – самый эксплуатируемый из своих подневольных народов – выполнять наиболее тяжелые и непривлекательные государственные обязанности…

Становление государства

Для удержания власти над покоренными народами нужно было решить ряд проблем, среди которых важнейшие были идеологическая, если не консолидация, то нормализация взаимодействия полиэтничного населения, создание административного центра управления, работоспособной денежно-финансовой системы.

Превращению народов будущей империи в единый организм препятствовали не только различия языков, культуры, хозяйства, но и территориальная разобщенность: народы империи были разобщены пространственно. Чтобы взаимно обогащать друг друга, народы должны были начать взаимодействовать. Для координации взаимодействия нужно было создать центр – политический, экономический, интеллектуальный. Географический центр Улуса находился в половецких степях. Население степи было редким, в соответствии с характером хозяйствования – кочевым скотоводством, но, что следует подчеркнуть, этнически монолитным – тюркским. Географический центр Улуса находился в центре тюркского мира. Этот момент оказался решающим для процесса этногенеза. Центр тюркского мира, где не было оседлого населения, нужно было хозяйственно освоить и заселить. Проблема эта практически не имеет аналогов в мировой истории. В процессе консолидации важную роль играл не только географический фактор, о котором уже говорилось, но конфессиональный, и экономический.

В средневековье моноэтничной и полиэтничной среде «свои» и «чужие» определялись, прежде всего, по конфессиональной принадлежности. В наследство от империи Чингис хана Улусу Джучи досталась широкая веротерпимость. Она была обусловлена тем, что до начала завоеваний монголы не были конфессионально однородными. В империи Чингис хана, в среде монгольских ханов и их кланов из ближайшего окружения, традиционно были распространены шаманизм и христианство несторианского толка (Кычанов). Завоеванные народы – тюрки, персы-хорезмийцы, русские, северокавказские этносы были тенгрианцами, христианами, мусульманами, часть тюрков-хазар – иудаистами.

Твердая государственная политическая установка на веротерпимость способствовала тому, что представитель любой конфессии не чувствовал себя ущемленным. Незначительным отклонением от данной установки в жизни первых четырех поколений было время десятилетнего правления хана Берке, о чем В.Л. Егоров пишет так. «Восшествие на престол хана Берке (младшего брата Бату) в 1257 году принесло крупное потрясение для внутренней жизни государства. Новый хан исповедовал Ислам, что привело его к мысли объявить эту религию государственной, поскольку подавляющее большинство золотоордынского населения было язычниками, исповедовало культ вечного синего неба, поклонялось идолам, деревьям, горам и молилось своим предкам, фигурки которых вырезались из металла, дерева и кожи. Произведенный Берке переворот вызвал изменения не только в культовой сфере, но внес заметные новации в общественную жизнь государства. Во-первых, в государстве появилось множество священнослужителей, проповедников, исламских правоведов и просто знатоков и толкователей Корана. Вслед за ними хан пригласил на государственную службу высокообразованных арабских и персидских чиновников-мусульман. Они заняли ключевые посты в государстве, включая должность везира, заметно потеснив малообразованную кочевую монгольскую аристократию, что вызвало ее явное недовольство… После смерти Берке в одном из походов против Ирана, сменивший его Менгу-Тимур, к радости кочевой знати, прекратил всякие дальнейшие шаги по распространению Ислама. В Золотой Орде вновь наступил длительный период фактически безразличного отношения к исповеданию любого культа, что заметно отличало ее от фанатичных Европы и Востока» (Егоров). Следует отметить, что попытка утверждения Ислама при Берке не сопровождалась насилием: Берке пытался «утвердить господство новой религии путем убеждения в ее превосходстве над языческими обрядами и шаманским ритуалом» (Егоров).

В Улусе Джучи не было деления на своих и чужих ни по конфессиональному, ни по этническому признаку. И это для средневековья было явлением выдающимся и высокогуманным. Как важнейшие вехи процесса утверждения и поддержания веротерпимости, следует отметить образование под покровительством ханской власти Сарайской православной епархии в 1263 году и ярлык Менгу-Тимура 1267 года, освобождавший христианских священнослужителей от всякой дани и повинностей.

Второй основой нового государства стала денежно-финансовая система, являющаяся косвенным, но весомым показателем силы и организованности государства, тем индикатором, которому придавал большое значение Макс Вебер. Стабильность финансовой системы – одна из главных проблем современного общества – во все времена была мерилом мощи государства и стабильности общества. Но для Европы того времени, как подчеркивал Ж. Ле Гофф, «…чеканка монеты была признаком власти. Короче, деньги стали символом политической и социальной мощи в большей мере, нежели экономического могущества». Роль стабильного (т. е. экономически могущественного) золотоордынского дирхема в евразийском пространстве в первой половине XIV века была основой глобальной торговли. По словам того же Ж. Ле Гоффа, «главная сноровка» европейских купцов «заключалась всего-навсего в том, что, зная стабильные цены на Востоке, они могли заранее рассчитать свою прибыль». Роль золотоордынского дирхема, в сущности, подобна той, какую сегодня в мире играет доллар США, и, как и сегодня, за спиной такой денежной единицы должно было стоять мощное, хорошо организованное государство.

Вот что о финансовой системе Золотой Орды пишет главный ее исследователь – Г. Федоров-Давыдов. В 1310–11 гг. хан Токта провел денежную реформу, результатом которой стал единый и устойчивый по весу и курсу сарайский дирхем. Сарайский дирхем стал господствующей монетой не только в Золотой Орде, но и в сопредельных странах. Взяв в конце XIII века в свои руки монетно-финансовую систему, правительство Золотой орды в первой половине XIV века заботилось о соответствии в монетах соотношения (рацио) серебра, меди и золота рыночным ценам на эти металлы. Это соответствие при широкой доступности дирхемов было необходимым условием для предельно простого осуществления безналичных расчетов на гигантских по протяженности торговых маршрутах от Европы до Китая и Индии.

Для управления завоеванными народами монголы должны были установить налоговую систему, а для непрестанного напоминания покоренным народам об их побежденном состоянии монголы поставили гарнизоны в главных городах завоеванных стран. Для упорядочения сбора дани монголы во втором поколении провели несколько переписей населения. Во время жизни первого демографического поколения (1257–1259 гг.) Джучиды впервые произвели перепись подвластного населения, ввели единое подворное налогообложение, учредили постоянную военно-политическую организацию населения в лице десятников, сотников, тысячников и темников, установили институт баскаков – наместников хана, посаженных в отдельных удельных княжествах для контроля за деятельностью удельных князей и окончательно утвердили различные повинности (ямскую, воинскую и др.). При жизни второго поколения под руководством монголов были успешно подавлены крупные восстания покоренных народов, прежде всего, русских.

Утверждение В.Л. Егорова о том, что после завоевания Восточной Европы «оставшиеся в подчинении Бату феодалы и простые воины с семьями составили основу государственного аппарата и армий» справедливо. Но при таком обобщении, остается в тени различие функций и роли монгольской знати и рядовых воинов. Не тюрки, именуемые уже тогда на Руси татарами, распоряжались собранной данью, но они становились объектами ненависти.

Не имея своего подготовленного штата мытарей, монголы отдали сбор налогов откупщикам – арабам, которые использовали сбор дани для личного обогащения. Мы не знаем, насколько собираемая дань превышала десятину – установленный размер налога согласно основному закону монголов – Ясе Чингис хана. Неопределенность налогового бремени – источник возмущения во все времена. Присутствие оккупантов также во все времена вызывало ненависть побежденных народов. Переписи населения вызывали не только ненависть, но и страх. В понимании средневековых людей слово и число имели мистический смысл. «Взять число» для средневековых людей означало взять власть над их душами. Они сопротивлялись вплоть до восстаний.

Коренные интересы монгольской знати и рядовых тюрков не просто не совпадали. Для рядовых тюрков охрана сборщиков налогов, проведение переписей населения, несение гарнизонной службы, были не только психологически малоприятными, но и тяжелыми повинностями, отрывавшими их от родных семей, которые находились за сотни и тысячи километров. К тому же, о чем обычно не принято говорить, публичных домов в то время не было, а насилия, – привычное дело для победителей во все времена, не были таковыми при несении гарнизонной службы.

Однако для следующего поколения тюрков негативные явления предыдущего пошли во благо…