Текст книги "Бомба для дядюшки Джо"
Автор книги: Эдуард Филатьев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
Выполняя Распоряжение Госкомитета
Не прошло и двух недель, как Молотов поставил свою подпись под новым атомным Распоряжением Государственного комитета обороны, как на его стол лёг новый секретный документ – очередная справка, подготовленная секретариатом Совнаркома. В ней вновь с тревогой говорилось:
«Постановление ГОКО по урану выполняется плохо. Созданные группы научных работников (в Казани и Москве) практически создали ещё очень мало…
Тов. Первухин и тов. Кафтанов до сих пор не уделяют достаточного внимания руководству работой по урану. Только этим и можно объяснить тот факт, что в самый напряжённый момент работы руководитель научной работы по урану проф. Курчатов в течение длительного времени (около 3 недель) отсутствует в Москве и не занимается ураном».
Где был и чем занимался в течение трёх недель «проф. Курчатов», в справке не сообщалось. Хотя выяснить это можно было без особого труда. Ведь вновь назначенный «научный руководитель» принялся подбирать людей, с кем ему предстояло теперь работать. Через пять месяцев (в июле 1943 года) в докладной записке, отправленной в ГКО, Курчатов напишет, чем он занимался в тот момент:
«Было необходимо собрать разбросанные кадры специалистов, ранее занимавшихся проблемой урана, и привлечь к работе крупных учёных, которые могли бы начать развивать у нас область разделения изотопов».
О том, как собирались в Москве «разбросанные кадры», которым предстояло создавать атомную бомбу, рассказывал и физик Леонид Михайлович Немёнов:
«В феврале 1943 года по просьбе Игоря Васильевича я был вызван правительственной телеграммой в Москву. Аналогичную телеграмму несколько раньше получил А.И. Алиханов. Найдя Алиханова в Москве, я вместе с ним поехал в Пыжевский, где размещалась сейсмическая лаборатория Академии наук СССР. Там застаём Курчатова и И.К. Кикоина».
О тех же временах – воспоминания химика Зинаиды Васильевны Ершовой:
«В начале 1943 года неожиданно для многих начали поступать вызовы специалистов нашего профиля, предлагавшие немедленно выехать в Москву для работы по специальности. Вызывались не только те, которые трудились в тылу, но и те, которые находились на фронтах Отечественной войны, и те, которые ушли добровольцами в ополчение».
Добавим к этому и рассказ Анатолия Александрова:
«В это время в 43 году в Казани начали появляться в большом количестве деятели из курчатовской лаборатории. Кое-кто приезжал из Ленинграда, кто сидел в блокаде. Я помню, приехал Панасюк…
Флёров приезжает в Ка, зань, через некоторое время уезжает в Москву. Панасюк тоже в Москве. Туда же уезжает Гуревич. С флота отзывают Щепкина Германа Потом появляется Миша Ермаков, лаборант или младший сотрудник у Игоря Васильевича. Так они появляются в Казани дня на 2–3, потом: вжик! И исчезают.
Ну, мы, конечно, на каждого из них набрасываемся и с ними разговариваем. И, в общем, ясно, что затевается по этому поводу большое какое-то дело».
Подробности этого «большого дела» держались в секрете – даже близкий друг Курчатова, Александров, ничего не знал о нём. Только догадывался.
Даже когда Игорь Васильевич вновь объявился в Казани, он, по словам Александрова…
«… ни полслова насчёт того, как идут эти дела, не говорил. Хотя было известно, что он туда вытащил Харитона..
Для меня было совершенно ясно, чем он занимается. Но было ясно и то, что его настолько обязали хранить секреты, что он старался об этом совершенно не говорить. Несмотря на то, что он полностью, конечно, относился ко мне очень хорошо и доверял полностью, но он боялся, что какой-то слух об этом разговоре может привести к очень крупным неприятностям, наверное, для меня же. Он, скорее всего, с этой точки зрения рассматривал. Потому что тогда именно это было наиболее опасно».
В том, что всё засекречивалось самым тщательнейшим образом, нет ничего необычного, потому что «дело», которое затевал Курчатов, было Атомным проектом страны Советов. И оно только-только начиналось.
Глава седьмая
Секретная ядерная лаборатория
Научный руководитель работ
Итак, научное руководство всеми урановыми работами было возложено на Курчатова. Такое решение было принято не сразу. Мы уже приводили воспоминания В.М. Молотова о его беседах на эту тему с двумя академиками. Об этих же встречах рассказывал впоследствии и чекист Леонид Квасников:
«Сначала эту работу предложили возглавить академику Иоффе. Тот оказался, сказав, что во главе проекта должен стоять не столько учёный, сколько хороший администратор, относительно молодой и энергичный. Потом на эту же тему беседовали с академиком Петром Капицей. Пётр Леонидович выдвинул два условия. Первое – чтобы НКВД и партийные органы не вмешивались в проект, второе – чтобы были приглашены западные учёные, которых Капица знает лично, и несколько высококвалифицированных рабочих.
Услышав такие крамольные слова, Молотов аж зашёлся в ярости и, грязно выругавшись, едва не вытолкнул Капицу за дверь».
Своих кандидатов в руководители уранового проекта называл и Степан Балезин – это Иоффе, Алиханов и Курчатов. На всех троих ему пришлось готовить справки. Про Иоффе там было сказано с уважением:
«Известно, что Абрам Фёдорович Иоффе не работал непосредственно в области атомного ядра, но под его руководством создана первая установка по изучению атома,…».
К кандидатуре Алиханова имелось, видимо, много нареканий, из-за которых она и была отвергнута. Причин Балезин не указал, лишь сухо заметив, что Алиханов «… очень рвался к руководству этой работой».
О Курчатове сказано более многословно:
«Он вошёл и всех поразил искренностью и обаянием – улыбка у него была очень хорошая. И основательностью, которая в нём была.
Я показал ему перевод записей из тетради немецкого офицера… Он прочитал. Я не стал говорить, что решение правительства уже состоялось. Только спросил: если такая работа начнётся, возьмётся ли он её возглавить? Он улыбнулся, бороду свою погладил – она тогда была ещё коротенькая – и сказал: «Да»».
Итак, выбор был непростой – четыре претендента: два академика, член-корреспондент и профессор. И все такие разные!
Чтобы «решение правительства» по этому вопросу «состоялось», нужны были очень веские аргументы. Советовались со многими. И, наконец, как говорил Балезин, «… по рекомендации ряда специалистов, в частности, академика А.Ф. Иоффе, правительству был рекомендован… И.В. Курчатов».
Анатолий Александров впоследствии отмечал:
«Иоффе, например, Капица, Семёнов – никто из них не мог бы так это дело реализовать, как это сделал Курчатов. Потому что это был человек необыкновенной увлечённости, но в то же время именно конкретной увлечённости.
Мы всегда Курчатова называли генералом.
Почему?
Да потому, что именно у него, как у генерала, было всегда необычайно хорошо и на длительное время спланированная деятельность».
Непосредственным шефом Курчатова по всем вопросам «урановой проблемы» (так сказать, её каждодневным куратором) стал нарком электростанций и электропромышленности, а заодно и заместитель председателя Совнаркома Михаил Первухин. Именно ему поручил Молотов контролировать ход работ по подготовке «уранового доклада». И теперь свои записки-отчёты с анализом содержания разведданных Курчатов направлял Первухину.
Очередной такой отчёт о характере и ценности материалов, добытых разведкой, был составлен 7 марта 1943 года. Начинался он так:
«Произведённое мной рассмотрение материала показало, что получение его имеет громадное, неоценимое значение для нашего Государства и науки.
С одной стороны, материал показал серьёзность и напряжённость научно-исследовательской работы в Англии по проблеме урана, с другой, дал возможность получить весьма важные ориентиры для нашего научного исследования, миновать многие весьма трудоёмкие фазы разработки проблемы и узнать о новых научных и технических путях её разрешения».
В этих двух небольших абзацах дан исчерпывающий и однозначный ответ на вопрос, какую роль в Атомном проекте страны Советов сыграли разведданные.
Не будь их, неизвестно, смог бы Советский Союз вообще создавать своё атомное оружие! В столь до удивления сжатые сроки, во всяком случае. Огромнейший вклад в это дело внесли как разведчики (из ГРУ и НКГБ), так и их информаторы – зарубежные физики-антифашисты. Не желавшие, чтобы какая-то одна страна планеты Земля получила монополию на это жуткое по своей разрушительной силе оружие.
Именно из разведданных узнавал Курчатов о самых последних достижениях ядерной физики, о тех открытиях, которые совершались величайшими учёными того времени. Именно сведения, добытые разведкой, стали тем мудрым «лоцманом», который повёл в плаванье атомный «корабль» страны Советов. Подсказывая в нужный момент, как обходить мели и рифы, не сбиваясь при этом с правильного курса.
По словам самого Игоря Курчатова, знакомство с материалами, добытыми агентурным путём, дало советским физикам возможность «… миновать многие весьма трудоёмкие фазы».
Сведения из секретной тетради
Впрочем, иногда зарубежный «лоцман» вёл себя чересчур загадочно, так что его было очень трудно понять. И тогда Курчатов, при всём его уважении к научному престижу Запада, оказывался в недоумённой растерянности. Так произошло, например, когда в секретной тетради было обнаружено сообщение о том, что в вопросе разделения изотопов урана зарубежные учёные отдают предпочтение методу диффузии. Первухину было тотчас сообщено:
«Предпочтение метода диффузии методу центрифугирования для наших физиков и химиков явилось неожиданным. У нас была распространена точка зрения, согласно которой возможности метода центрифугирования стоят значительно выше возможностей метода диффузии… В соответствии с этой точкой зрения, предусматривались исследования только с центрифугой (метод Ланге). Получение материала заставило наряду с центрифугированием включить в план работ по проблеме и метод разделения диффузией».
Подобные казусы возникали очень часто – при каждом новом столкновении с теми технологическими тонкостями, о которых сообщали разведданные. Поэтому атомный «корабль» страны Советов двинулся вперёд очень неуверенно – его команда была слишком неумелой, ей ещё очень многого не хватало – по части знаний, квалификации и опыта. Курчатову (судя по его отчётам Первухину) то и дело приходилось прибегать к настоятельным просьбам, типа:
– Очень важно было бы узнать!
И тут же уточнять, какие именно данные требуются советским ядерщикам: «величина зазоров», «толщина сеток», «размер отверстий», «состав смазки» и так далее и тому подобное.
Иногда случалось, что чуть ли не каждая прочитанная страница очередной агентурной сводки вызывала удивление. Так, например, взгляды западных учёных на способы достижения ядерного взрыва просто ошеломили Курчатова. Он тотчас доложил Первухину, что данные разведки о возможности цепной реакции в смеси обычной окиси урана и тяжёлой воды…
«… представляют существенный интерес…
Для советских физиков такое утверждение является неожиданным и противоречащим установившейся точке зрения».
Курчатов, конечно, тут же назвал фамилии «виновников» этого досадной «неожиданности»: Зельдович и Харитон! Ведь это их (как теперь выяснялось, ошибочные) расчёты «противоречили» зарубежной «точке зрения».
Впрочем, стопроцентной уверенности в том, что наши теоретики ошиблись, а Хальбан и Коварский, проводившие свои эксперименты в Англии, абсолютно правы, разведданные не давали. И Курчатов написал:
«Мы не в состоянии по техническим возможностям проводить опыт Хальбана и Коварского, так как Советский Союз обладает всего лишь 2–3 килограммами тяжёлой воды, и поэтому необходимы другие пути для того, чтобы убедиться в абсолютной достоверности сделанных за границей выводов».
Под словами «другие пути» имелись в виду, конечно же, усилия разведки. Именно ей адресовались фразы в курчатовском отчёте: «было бы важно узнать». И шло перечисление, что именно следует «узнать».
Справедливости ради следует заметить, что Курчатов подвергал сомнению (и требовал её перепроверки) практически всю информацию, которая поступала из-за рубежа. В первую очередь – ту часть, что не согласовывалась с отечественными расчётами:
«Наряду с этим, я считаю необходимым произвести силами наших советских учёных теоретический анализ сравнительных свойств однородной и неоднородной смеси урана с тяжёлой водой, и думаю поручить выполнение этого анализа проф. Ю.Б. Харитону и проф. Я.Б. Зельдовичу».
Но, пожалуй, больше всего Курчатова поразило открытие зарубежными атомщиками взрывчатых свойств у трансуранового элемента. Первухину тотчас было доложено, что в разведывательных материалах…
«… содержатся очень важные замечания об использовании в качестве материала для бомбы элемента с массовым числом 239, который должен получаться в атомном котле в результате поглощения нейтронов ураном-238».
Этот трансурановый элемент называли эка-осмием. Американцы нарекли его плутонием. Известие о возможности использовать его в качестве взрывчатого вещества для будущей бомбы выглядело сенсационным. Вот почему, подводя итог своему ознакомлению с очередной порцией разведматериалов, Курчатов был вынужден признать, что они…
«… заставляют нас по многим вопросам проблемы пересмотреть свои взгляды».
Зато теперь Курчатов с удовлетворением написал:
«… вся совокупность сведений материала указывает на техническую возможность решения всей проблемы урана в значительно более короткий срок, чем это думают наши учёные, не знакомые с ходом работ по этой проблеме за границей».
Отчёты, которые Курчатов составлял для Первухина, дают наглядное представление о том, как разительно отличались тогда те «наши учёные», которые не имели доступа к зарубежным секретам, и тот, кого допускали к разведданным.
Впрочем, бдительности Курчатов не терял, постоянно задаваясь вопросами: а не дезинформацию ли подсунули нашим ротозеям-разведчикам коварные капиталисты, не водят ли они за нос доверчивых советских физиков? И в своём отчёте непременно отмечал:
«Естественно возникает вопрос о том, отражают ли полученные материалы действительный ход научно-исследовательской работы в Англии, а не являются вымыслом, задачей которого явилась бы дезориентация нашей науки?
Этот вопрос для нас имеет особенно большое значение потому, что по многим важным разделам работы (из-за отсутствия технической базы) мы пока не в состоянии произвести проверку данных, изложенных в материале».
Однако в сведениях, изложенных в разведданных, маячили столь заманчивые перспективы, что Курчатов решительно гнал от себя все сомнения и заявлял Первухину:
«На основании внимательного ознакомления с материалом у меня осталось впечатление, что он отражает истинное положение вещей. Некоторые выводы, даже по весьма важным разделам работы, мне кажутся сомнительными, некоторые из них – мало обоснованными, но ответственными за это являются английские учёные, а не доброкачественность информации».
Иными словами, учёные могут ошибаться, разведчики – никогда!
Через три дня после того, как это письмо-отчёт было отправлено Первухину, а именно: 10 марта 1943 года, Академии наук СССР было дано соответствующее указание, и она издала распоряжение № 122 о назначении Игоря Васильевича Курчатова начальником Лаборатории № 2.
Начало «ядерной» деятельности
Итак, ядерную лабораторию создали. Степан Балезин впоследствии вспоминал:
«Первые наши шаги заключались в том, что мы попросили правительство разрешить въезд в Москву для работы над этой проблемой около 100 человек. Согласие правительства было получено немедленно. Первым, кто был вызван, – проф. И.К. Кикоин…».
Весной 1943 года и сотрудники казанской лаборатории Курчатова тоже перебралась в Москву. Однако столица встретила физиков с ледяным равнодушием. Не до атомов было тогда стране. Игорь Васильевич в письме жене Марине Дмитриевне высказал предположение о возможном своём возвращении в Казань. Вот отрывок из того письма (от 26 марта 1943 года):
«Дрова пусть остаются за нами, так как, может быть, придётся вернуться в Казань, если здесь будет плохо. Комната пусть остаётся за нами, так и передай Ольге Васильевне. Пока пусть живут в ней сами, но никого не пускают, т. к. мы можем вернуться – я-то ведь не выписывался. Скажи, что я нахожусь в длительной командировке».
О трудностях, мешавших приступить к работе, – в рассказе Степана Балезина:
«Возникла проблема с помещением…
Мы вместе с Игорем Васильевичем объехали много пустующих зданий учебных заведений, которые были эвакуированы из Москвы, и да. же были в одной еврейской синагоге.
Наконец, мы остановились на здании ВИЭМ, благо, что здание этого института было построено только перед войной и не было ещё загружено аппаратурой другого назначения и поэтому могло быть быстро приспособлено для работы лаборатории».
Так курчатовская команда получила в своё распоряжение территорию недостроенного ВИЭМа (Всесоюзного института экспериментальной медицины Наркомздрава СССР).
Но ВИЭМ к приёму физиков был ещё не готов, и они разместились в здании Института кристаллографии Академии наук СССР, которое располагалось в Пыжевском переулке Москвы.
Через два года (в августе 1945 года) Курчатов и Кикоин напишут справку, в которой вспомнят, с чего начиналась деятельность ядерной лаборатории:
«Так как лаборатория не имела помещения, оборудования, кадров и урана. её работа сводилась к анализу полученных нами секретных материалов о работах иностранных учёных над проблемой урана, к проверке этих данных и к проведению отдельных экспериментов».
Подчёркнутое слово («уран») по требованиям режима строжайшей секретности были вписаны в текст справки от руки.
А спустя ещё три десятилетия Исаак Кикоин напишет:
«Начали мы разрешение проблемы чисто теоретически, но конкретно, для чего потребовалось, прежде всего, разделить сферы влияния. Вопросами ядерной физики занимался И.В. Курчатов вместе с А.И. Алихановым, я взялся за решение задачи разделения изотопов…».
Поведал Кикоин и о том, по какому принципу проходил сам процесс разделения «сфер влияния»:
«Курчатов был большим специалистом в ядерной физике, а я ею занимался очень мало. Поэтому-то Игорь Васильевич, который считал, что вся наука, не входящая в исследование ядра, есть «пузырьки», всегда называл меня «пузырькистом». Я взялся за решение задачи о разделении изотопов урана, то есть получением расщепляющегося материала для атомной бомбы».
Как только определились с помещением, остро встал вопрос, где взять людей, которым предстояло создать грозное атомное оружие. Ста физикам разрешили приехать в Москву. Но кому именно отдать предпочтение? Стали искать.
Венедикт Джелепов впоследствии вспоминал:
«Неожиданно весной 1943 года приехавший в Казань А.И.Алиханов сообщил мне, что, вероятно, скоро М.М. Козодаева и меня они с Игорем Васильевичем отзовут на работу в Москву».
Сотрудников в новую лабораторию требовалось очень много. И тут (этого нельзя не отметить) советским ядерщикам очень повезло, потому что во главе них стоял Игорь Курчатов. Анатолий Александров часто говорил:
«… у Курчатова был необыкновенный талант в смысле привлечения людей к работаем в том направлении, которое он вёл, и к тому, чтобы получить от этих людей максимальную отдачу, независимо от его отношения к ним как к людям. И вот в этом было его совершенно немыслимая организующая сила….
Я считаю, что огромное значение для успеха его работы было какое-то необыкновенное умение Курчатова работать с любым человеком. Человек этот предан Курчатову или враждебно надстроен, заинтересован в деле или в каких-то личных совершенно делах, для Курчатова это было, в общем, мало значимо. Из каждого человека, который соприкасался с Курчатовым, он умел извлечь максимальную пользу для своей работы, которую вёл».
Неожиданно вновь дал о себе знать академик В.И. Вернадский, который по-прежнему находился в эвакуации в казахском посёлке Боровое. Он прислал письмо, которое было адресовано президенту Академии наук В.Л. Комарову, его заместителю А.Ф. Иоффе и директору Радиевого института В.Г. Хлопину. В этом послании, в частности, говорилось:
«Я убеждён, что будущее принадлежит атомной энергии, и мы должны ясно понимать, где у нас находятся руды урана… Мы толчёмся в этом вопросе на месте уже несколько лет. К сожалению, Иоффе не понимает или делает вид, что не понимает, что для использования атомной энергии, прежде всего, надо найти урановые руды и в достаточном количестве».
Вернадский был по-своему прав. Более полутора лет находился он вдали от тех мест, где бурлила жизнь, где принимались решения, и поэтому о многом просто не был информирован. Но в том, что без достаточного количества урана внутриатомной энергией не овладеешь, не ошибался. И предлагал свой вариант решения вопроса:
«Я считаю необходимым немедленно восстановить деятельность Урановой комиссии.
Из того, что доходит до меня из иностранной литературы, я вижу косвенные указания на то, что мысль в этом направлении идёт как у наших союзников, так и у наших врагов, и, очевидно, в этом направлении идут искания…
Между тем в нашей стране до сих пор не выявлено нахождение у нас сколько-нибудь значительных необходимых для этой цели запасов урановых руд…
Громадный бюрократический аппарат оказался бессильным. Систематические искания новых месторождений урана не были организованы, и добиться этого нам ж удалось».
В дискуссию с Вернадским Академия наук предпочла не вступать. Комаров просто сообщил ему:
«Ваша записка об Урановой комиссии мною направлена в Совет Народных Комиссаров СССР».
Те, кто непосредственно отвечал за «урановую проблему», прекрасно понимали, что страна Советов нуждалась не только в уране, но и в квалифицированных кадрах. 20 марта 1943 года Курчатов вновь обратился к Первухину. На этот раз он просил:
«… рассмотреть вопрос о привлечении акад. П.Л. Капицы в качестве консультанта по вопросам разделения изотопов и поручении проф. Ландау расчёта развития взрывного процесса в урановой бомбе».
Обратим внимание, что один из недавних кандидатов в научные руководители уранового проекта теперь предлагался всего лишь на должность «консультанта».
