Текст книги "Бомба для дядюшки Джо"
Автор книги: Эдуард Филатьев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
Впечатление от прочитанных материалов
Что ощущает тот, кто ненароком проникает в чужую тайну? Хорошо воспитанный человек бывает несколько смущён и старается выбросить из головы не принадлежащую ему информацию. Если же избавиться от неё не удаётся, он делает всё, чтобы спрятать эту тайну подальше от посторонних.
А если тайна эта – зарубежная? Да ещё содержащая в себе государственную тайну, обладание которой даёт возможность достичь невероятного, взлететь до немыслимых высот? Что делает человек, ставший обладателем такого секрета? Наверное, он начинает думать о том, КАК оградить этот волшебный источник от чьих бы то ни было посягательств. Думает, ЧТО нужно сделать, чтобы об этой тайне не узнал никто? НИКТО!
Курчатов, вероятно, тоже задумался, А затем написал Молотову и даже подчеркнул написанное:
«Полное содержание этой тетради, по моему мнению, не должно быть известно более чем двум-трём учёным нашей страны».
«Двум-трём учёным»… С секретными разведданными уже ознакомили Иоффе и Капицу. Он – третий, и этого вполне достаточно!
Даже физики-теоретики Зельдович и Харитон, которых Курчатов уже рекомендовал подключить к урановому проекту как специалистов по разделению изотопов, и те, по его словам, могли успешно справиться с порученной работой и «без знакомства с особо секретной тетрадью». Но чтобы ввести их в курс дела (совсем немного) Игорь Васильевич предложил:
«… перепечатать из этой тетради текст, начиная с § 10 стр. 20…, и показать этот материал проф. Харитону и проф. Зельдовичу».
Указанные параграфы – это те самые места, из которых со всей очевидностью следовало, что советские теоретики в своих расчётах ошиблись, тем самым дезориентировав научную общественность. Курчатов как бы хотел напомнить горе-расчётчикам, что тот, кто не умеет как следует считать, должен постоянно об этом помнить!
Однако чем больше размышлял Курчатов над содержанием секретного разведывательного досье, тем больше возникало у него вопросов. Поэтому целая треть докладной записки Молотову посвящена неясностям в «урановом вопросе». Все они выделены в особый параграф:
«§ 3. Вопросы, подлежащие уточнению через разведывательные органы».
Уже по тону фраз, с которых начиналось изложение «неясностей», чувствуется, какое сожаление (и даже лёгкое негодование) испытывал в тот момент писавший:
«Рассмотренный материал совершенно не содержит технических подробностей о физических исследованиях по самому процессу деления и, кроме того, в нём нет даже самых общих данных о содержании работ за весь 1942 год. Получение сведений по проводимому ниже перечню представляет, на мой взгляд, задачу первостепенной важности».
Перечень вопросов, на которые (с помощью разведорганов) Курчатов жаждал получить ответы, с годами будет стремительно разрастаться. Но для начала он ограничился всего пятью пунктами:
«1. Необходимо получить по возможности все технические отчёты по работам проф. Фриша в Ливерпуле и проф. Коварского в Кембридже…
2. Крайне желательно выяснить, какие данные послужили основанием для… утверждения, что число нейтронов, сопровождающих деление урана, равно трём».
3. Ещё в 1941 году фирме «Метрополитен-Виккерс» было поручено сконструировать 20-фазную модель аппарата для разделения изотопов методом диффузии. Необходимо выяснить, выполнена ли эта модель, и какие она дала результаты. Крайне желательно иметь также чертежи и техническое описание модели».
Читая эту часть курчатовского отчёта, Вячеслав Михайлович Молотов наверняка должен был вспомнить о том, что в самом начале 1942 года английские учёные предлагали восстановить научные контакты с коллегами из СССР. Для того, чтобы выведать наши рабоче-крестьянские секреты. А теперь советский физик-ядерщик жаждал проникнуть в тайны британского атомного проекта.
«4. Между июнем и сентябрём сего года… должна была быть проведена детальная разработка машин для завода, подготовлен проект для производства на полной мощности… Необходимо выяснить, ведутся ли и велись ли эти проектные работы. Могло случиться, что дополнительные физические исследования… показали практическую невозможность производства урановых бомб, что немедленно повлекло бы за собой прекращение всех проектных работ по заводу».
И, наконец, в последнем пункте курчатовского «перечня вопросов» звучит уже не просьба, а чуть ли не приказ:
«5. Имеются сведения, что в Америке разработан чрезвычайно простой способ получения гексафторурана на базе нитрата урана. Необходимо получить сведения об этом способе».
Видимо, для того чтобы как-то смягчить свой требовательный напор, Курчатов написал:
«В исследованиях проблемы урана советская наука значительно отстала от науки Англии и Америки..…».
Что же касается самого главного вопроса – относительно возможности создания атомного оружия, то на него Курчатов ответил с крайней осторожностью:
«Имеющиеся в распоряжении материалы недостаточны, для того чтобы можно было считать практически осуществимой или неосуществимой задачу производства урановых бомб, хотя почти и не остаётся сомнений, что совершенно определённый вывод в этом направлении сделан за рубежом».
И всё же, подводя черту под своим отчётом, Курчатов высказывался весьма решительно. Ведь он знал, что от него ждут однозначного вывода:
«Ввиду того, однако, что получение определённых сведений об этом выводе связано с громадными, а, может быть, и непреодолимыми затруднениями; и ввиду того, что возможность введения в войну такого страшного оружия, как урановая бомба, не исключено, представляется необходимым широко развернуть в СССР работы по проблеме урана и привлечь к её разработке наиболее квалифицированные научные и научно-технические силы Советского Союза».
Интересны кандидатуры физиков, которых Курчатов рекомендовал привлечь к «решению проблемы»:
«Помимо тех учёных, которые сейчас уже занимаются ураном, представлялось бы желательным участие в работе: проф. Алиханова А.И. и его группы, проф. Харитона Ю.Б. и Зельдовича, проф. Кикоина И.К., проф. Александрова А.П. и его группы, проф. Шальникова А.И…».
И совсем уже в финале записки затрагивался вопрос о том, кому, по мнению Курчатова, следовало бы возглавить Атомный проект страны Советов: «Для руководства этой сложной и громадной трудности задачей представляется необходимым учредить при ГКО Союза ССР под Вашим председательством специальный комитет, представителями науки в котором могли бы быть акад. Иоффе А.Ф., акад. Капица П.Л. и акад. Семёнов Н.Н…».
Доклад Курчатова Молотову, видимо, понравился. Хотя бы тем, что наконец-то появился учёный, который не отодвигал на далёкое будущее решение атомного вопроса. Да, при этом в чём-то он сомневался, что-то предлагал уточнить, проверить. Но коварным капиталистам не доверял! И, вполне допуская, что они способны ввести в войну «такое страшное оружие, как урановая бомба», рекомендовал «развернуть в СССР работы» по её созданию.
И Молотов наложил на курчатовский отчёт резолюцию: «Тов. Сталину. Прошу ознакомиться с запиской Курчатова… В. Молотов. 28.XI.»
Между тем со дня подписания вождём Распоряжения ГКО № 2352сс прошло уже два месяца, то есть ровно треть времени, отпущенного учёным для подготовки «уранового» доклада.
2 декабря Курчатов покинул Москву и вернулся в Казань.
В этот же день – 2 декабря 1942 года – в далёком Чикаго заработал первый в мире ядерный реактор, Энрико Ферми осуществил цепную реакцию! В Вашингтон по телефону тотчас полетела условная шифрованная фраза: «Итальянский мореплаватель только что прибыл в Новый Свет».
С этого момента на планете Земля начался новый – Атомный век! В это время в Германии Вернер Гейзенберг и Роберт Дёппель тоже пустили атомный реактор (немцы называли его урановой машиной). Результаты превзошли все ожидания! Учёные, как писал позднее Дёппель, убедились в том, что «… да. же простое увеличение размеров урановой машины приведёт к получению энергии из атомов».
А из Москвы в Казань 15 декабря пришла телеграмма от Иоффе, в которой Курчатову поручалось временно возглавить работы по подготовке доклада по урану.
Игорь Васильевич сразу же направился к академику Хлопину, чтобы выяснить, как выполняется всё то, что было поручено РИАНу.
Временный руководитель работ
Война тем временем приближалась к своему апогею. До конца сражений было ещё далеко, но всем уже стало ясно, что никакого блицкрига у Гитлера не получилось. Советский Союз оправился от внезапного нападения и бросил все свои силы на то, чтобы дать сокрушительный отпор захватчикам.
На победу работала вся страна. На одном только Урале танков было построено больше, чем смогли создать Германия и все её союзники. В этот трудовой подвиг немалый вклад внёс нарком боеприпасов Борис Ванников, который в 1942 году был удостоен звания Героя Социалистического труда.
В декабре 1942-го армия, рвавшаяся овладеть Сталинградом (ею командовал генерал Фридрих Паулюс), была полностью окружена.
А в Казани жизнь протекала неспешно и размеренно. 20 декабря Курчатов направил Иоффе письмо, в котором обстоятельно доложил «… о состоянии работ по проблеме и мероприятиях, необходимых для их развития».
Послание начиналось с не очень оптимистичного заявления:
«Работа в РИАНе ещё не получила развития».
Затем перечислялись причины задержек: «… трудности снабжения хлором», «отсутствие шестифтористого соединения», «отсутствие помещения».
Городу Казани, и без того перегруженному эвакуированными предприятиями и учреждениями, было непросто выполнить восьмой пункт сталинского Распоряжения ГКО № 2352сс, который гласил:
«… предоставить <…> в г. Казани помещение площадью 500 кв. м для размещения лаборатории атомного ядра…».
Однако деваться было некуда, и власти Казани решили отобрать помещение у самых безответных граждан города – у детей. Иоффе предложили несколько разных мест «для размещеиия лаборатории».
Курчатов осмотрел выбранное Абрамом Фёдоровичем «полуподвальное помещение, занимаемое детским садом» и оказался лицом к лицу с очередной гримасой судьбы: чтобы приступить к созданию оружия для защиты страны от страшного врага, приходилось лишать крыши над головой беззащитных малышей.
Какая фантазия – пусть даже самая изощрённая! – способна придумать такой сюжетный поворот?!
Впрочем, судя по тону курчатовского письма, сам факт отнятия помещения у детишек, Игоря Васильевича не очень смущал. Собственных детей у него не было, что такое – лишить малышню детского сада, он понятия не имел. Поэтому особо долго на этом щекотливом аспекте задерживаться не стал, а принялся деловито описывать Иоффе достоинства и недостатки предлагавшегося помещения:
«Нашли его светлым, чистым и пригодным для лабораторных работ с не громоздкой аппаратурой. Для громоздкой аппаратуры оно не подходит, так как высота несколько ниже нормальной, двери и проходы – узкие».
Поскольку будущую атомную лабораторию предстояло оснастить измерительными приборами и прочим радиотехническим оборудованием, Курчатов сообщал:
«Решение поставленных радиотехнических задач… потребует, по крайней мере, полугодовой работы и новых принципов конструирования».
Кроме того, выяснилось, что…
«… в ФИАНе имеются электромагнит и циклотронная камера… Директор ФИАНа академик С.И. Вавилов выразил согласие передать всю аппаратуру циклотрона ЛФТИ».
Вроде бы, всё складывалось неплохо (специальная атомная лаборатория получала циклотронную аппаратуру), но огорчали препятствия, преодолеть которые было не так-то просто:
«В помещении есть водопроводная сеть, но раковина только в одной (из пяти) комнате, щитов и силовой проводки нет».
Возникли и более существенные проблемы, о которых Иоффе тоже ставился в известность:
«В беседе с проф. Никитиным – зам. дир. РИАНа – выяснилось, что получение протактиния организовать в СССР крайне затруднительно и что, может быть, его можно заказать фирме «Badium Chemical Co. New York»».
В таких вот условиях возобновляли атомные исследования советские физики. Практически всё (включая установку раковин и штепсельных розеток) приходилось пробивать с боем. Страна жила по законам военного времени, и нужды странной «научной лаборатории», занимавшейся какими-то непонятными делами, никого не интересовали.
Но у Курчатова энтузиазма не уменьшилось, и он с бодростью рапорто вал Иоффе:
«В течение недели получу техпроект и заявку на необходимые материалы, которых, вероятно, в Академии не окажется, и направлю весь материал Вам, приму меры к освоению помещения».
Иными словами, сложившуюся ситуацию «временный руководитель» оценивал трезво, не паниковал, а спокойно и деловито «принимал меры». А заодно перечислял «необходимые мероприятия», которые предстояло осуществить, добавив к ним ещё и «желательные».
В заключение письма Курчатов (уже не в первый, видимо, раз) предлагал привлечь к работе профессоров Харитона, Зельдовича и Кикоина. Не забыв при этом деликатно напомнить о материалах, выполненных…
«…..не в Академии наук СССР. В моей докладной записке на имя зам. предсовнаркома СССР т. В.М. Молотова отмечены материалы и указаны даже страницы текста, с которыми бы нужно было познакомить т. Харитона».
Вскоре в Казань приехал А.И.Алиханов. Он сразу же подключился к работам по урану. 26 декабря 1942 года им была составлена записка на имя Кафтанова и Иоффе, в которой изложено его, алихановское, видение «первоочередных мероприятий» – тех, что «необходимы на первых порах».
Алихановский документ заметно отличался от аналогичного курчатовского масштабами планируемой деятельности и своеобразием подходов.
Так, если Курчатов всего лишь «осваивал помещения», которые Казань выделяла физикам, то Алиханов категорически заявлял: «Необходимо оборудованное помещение в Москве». И не одно, а несколько – для «размещения лабораторий». Тут же называл адреса «полностью или частично консервированных» институтов, которые казались ему «наиболее подходящими»: «Институт неорганической химии» или «Сейсмологический институт».
Если Курчатов, соблюдая режим секретности, вместо слова «уран» ставил в своих письмах пять тире, а разведданные называл материалами, «выполненными не в Академии наук СССР», то Алиханов предлагал свой собственный план, направленный на предотвращение утечек информации:
«Что касается до соблюдения секретности, то представляется наиболее целесообразным вести параллельно очень схожие как по тематике, так и по методике одну-две открытые работы, рассматриваемые как продолжение работ, которые велись лабораторией Алиханова до войны и во время войны в экспедиции».
Если Курчатов был готов, засучив рукава, заниматься не только научной, но и организационно-хозяйственной работой, то Алиханов категорически требовал:
«Необходимо выделить специальное лицо, ответственное за хозяйственное обслуживание лаборатории».
В том, что два этих документа так разительно отличались один от другого, нет ничего удивительно. Слишком разными они были людьми – Алиханов и Курчатов. Как в научном, так и в общечеловеческом смысле.
Вожди и таинства атома
Наступил год 1943-ий.
23 января С.В. Кафтанов и А.Ф. Иоффе направили куратору атомного проекта В.М.Молотову докладную записку с отчётом о работах, проделанных «… во исполнение Распоряжения ГОКО от 28.IX.42 г. за № ГОКО-2352сс». Поскольку особых достижений ещё не было, весь отчёт уместился в шести пунктах:
«1. … получены первые порции шестифтористого урана и организовано исследование его физико-химических свойств.
2. Выполнены расчёты…
3. Начата подготовительная работа по добыче урана…
4. выполнен технический проект опытной установки для разделения изотопов.
5. … т. Флёров Г.Н. был командирован в г. Ленинград, где отобрал необходимые приборы и материалы.
6. Заявка на необходимое импортное оборудование составлена и передана Наркомвнешторгу…».
Гораздо больше слов авторы отчёта употребили на оправдания, которые начинались словами:
«Работа производилась совершенно недостаточными темпами из-за следующих обстоятельств».
Далее в четырёх пунктах перечислялись причины невыполнения Распоряжения ГКО. По своей сути они так же неубедительны и малосущественны, как и те «достижения», о которых вряд ли вообще стоило сообщать такому высокому лицу, каким являлся Молотов.
Первым «обстоятельством», снизившим «темп работ», явилось то, что Казань не предоставила так необходимой учёным «рабочей и жилой площади».
Вторая причина состояла в том, что «… моторный завод № 26 в г. Уфе» не выполнил работ по изготовлению «опытной установки разделения изотопов по методу Ланге», так как не получил «ожидавшихся указаний» от «Правительства».
Третья причина: «Несмотря на Ваше распоряжение срочно вызвать члена-корреспондента Академии наук СССР т. Алиханова из Еревана в Москву, его приезд осуществился лишь через полтора месяца из-за непредо-ставления места в самолёте в г. Ереване и в г. Тбилиси».
Причина четвёртая: «Задержка в развёртывании физических
исследований произошла также из-за непредоставления места в самолёте для вылета из Ленинграда т. Г.Н. Флёрову с отобранным им оборудованием».
Затем следовал вывод:
«Из изложенного видно, что повышение темпов работы и завершение её в предложенные сроки невозможно без Вашего вмешательства.
Необходимо создать для этой работы условия, которые бы обеспечили исключительно напряжённые темпы и соблюдение секретности на случай получения положительных результатов».
Впрочем, свой доклад Кафтанов и Иоффе завершали сообщением, что советские учёные придумали нечто, позволяющее «обеспечить лучшие условия опыта, чем в Англии». Но поскольку на освоение новых задач необходимо дополнительное время, высокого куратора на всякий случай ставили в известность:
«Эти дополнительные задачи потребуют несколько больших сроков. Однако они значительно усилят уверенность в успехе дела…
В целях усиления и дальнейшего развития работ по урану просим рассмотреть и принять прилагаемый при этом проект распоряжения Государственного комитета обороны».
Ознакомившись с запиской, Молотов вызвал заместителя председателя Совнаркома Михаила Первухина и поручил ему уточнить новые сроки завершения атомных исследований. Первухин, в свою очередь, затребовал к себе физиков-ядерщиков.
К тому времени к Курчатову и Алиханову присоединился и Кикоин, который впоследствии вспоминал:
«… в начале 1943 года я был вызван в Москву, где встретился с Игорем Васильевичем Курчатовым и А.И.Алихановым (у С.В. Кафтанова). Мне сообщили, что имеется поручение правительства заняться вопросами практического использования деления урана».
Уже по тому, что Курчатов упомянут с именем и отчеством, а Алиханов представлен лишь инициалами, сразу видно, кого свердловчанин считал тогда самым главным.
Первухин о той встрече писал в своих воспоминаниях:
«Впервые я лично познакомился с И.В. Курчатовым в январе 1943 года, когда он вместе с А.И. Алихановым и И.К. Кикоиным был мною приглашён для беседы о работах в области атомной физики.
В конце беседы мы условились, что Игорь Васильевич вместе с Алихановым и Кикоиным напишут записку, в которой изложат свои предложения по организации в СССР работ в области атомной тематики».
Записка была написана быстро. Можно даже сказать, наспех. В сборнике «Атомный проект СССР» она опубликована под называнием «План работ спецлаборатории атомного ядра на 1943 г…». Этот двухстраничный документ состоит из трёх разделов:
«I. Физика процесса деления атома
II. Разделение изотопов
III. Химическая группа вопросов».
Уже сами названия разделов вызывают, по меньшей мере, недоумение, поскольку названия эти гораздо больше подходят в качестве заголовков в учебник физики, чем для документа, предназначавшемуся правительству. Вождям страны Советов было абсолютно всё равно, что более важно для «деления атома» – физика или химия, и что нужно делать с изотопами – разделять их или соединять. От учёных ждали не научных рассуждений, а прямого недвусмысленного ответа на вопрос: можно создать урановую бомбу или нет?
Да и начиналась записка неожиданно странно. Сразу (без всяких предварительных пояснений) шло перечисление того, что физики-ядерщики планировали предпринять в ближайшее время:
«а) Окончательное доказательство невозможности ядерного взрыва на неразделённом уране. Срок – 1 июня 1943 г.
Примечание: Работа будет выполнена к 1 июня 1943 г. при условии получения из заграницы металлического урана к 1 мая 1943 г.
б) Окончательное доказательство невозможности ядерного «горения» в смеси «неразделённый уран – вода». Срок – 1 июня 1943 г.
Примечание: Работа будет выполнена к 1 июня 1943 г. при условии получения солей урана в количестве 100 кг из-за заграницы или в пределах СССР к 15 апреля 1943 г…».
От физиков ждали ответа о возможности создания уранового оружия, а они собирались искать доказательства невозможности.
Очень странная позиция!
Видимо, предчувствуя, что «план работ» вызовет немало недоумённых вопросов, его авторы составили ещё и «Объяснительную записку». Начиналась она с перечисления всё тех же первоочередных мероприятий на 1943 год:
«1. Окончательное доказательство невозможности осуществить ядерную реакцию как взрывного характера, так и характера горения на обычном уране (т. е. без выделения урана-235)».
Далее в записке сообщалось, что же необходимо для изготовления урановой бомбы:
«2) Получение урана, обогащённого ураном-235, центрифугальным методом Ланге и методом термодиффузии…
3) Создание циклотронной установки…
4) Изучение выделения урана-235 методом диффузии, рекомендуемом учёными Англии и США…
5) Проведение химических работ…».
Все три документа («Докладная записка» Кафтанова и Иоффе, проект «Распоряжения ГКО» и «Планработ» Курчатова и Алиханова) вместе со специальным сопроводительным письмом, которое подготовил Степан Балезин, были вручены Молотову.
Вячеслав Михайлович из прочитанного понял, видимо, только то, что работы по урану идут из рук вон плохо, и подготовить доклад в срок, намеченный ГКО, академик Иоффе не сможет. Немного поразмышляв, Молотов принял решение: Сталину пока ни о чём не сообщать, а подготовленный проект Распоряжения ГКО подписать самому.
Этот документ (ему тотчас присвоили гриф «совершенно секретно» и номер «ГОКО-2872сс») начинался так:
«В целях более успешного развития работы по урану:
1) Создать комиссию по руководству работами по урану и оказанию систематической помощи спецлаборатории атомного ядра в составе следующих товарищей: Первухина М.Г., Кафтанова С.В. и т. Иоффе».
В самом последнем пункте указывались новые сроки окончания работ:
«11) Обязать Академию наук (акад. Иоффе А.Ф. и проф. Курчатов И.В.) провести к 1 июля 1943 года необходимые исследования и представить Государственному комитету обороны к 5 июля 1943 г. доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива».
Таким образом, физики получали отсрочку – срок предоставления окончательного ответа им передвигали на 3 месяца и 4 дня.
Впрочем, подписывать эту важную бумагу Молотов не спешил, решив сначала ознакомиться с другими принесёнными ему документами. В одной из служебных записок, составленной секретариатом Совнаркома, он прочёл:
«Решения ГОКО по урану выполняются очень плохо, что видно из прилагаемых справок.
По обоим решениям ГОКО работы в установленные сроки выполнены не будут. Ни Академия наук, ни Наркомцветмет серьёзно этим делом не занимаются, работа в значительной части идёт самотёком…
…тт. Первухин и Кафтанов самоустранились от наблюдения за выполнением этих решений…».
Другая служебная записка была подписана Кафтановым. Он, видимо, откуда-то узнал, что его имя фигурирует в жалобе секретариата, и поэтому поторопился оправдаться, назвав истинного виновника срыва важного правительственного решения:
«Ра. споряжение ГОКО от 28.IX.42 г. „Об организации работ по урану“ в указанные сроки не выполняется. Академия наук СССР – акад. Иоффе, которому персонально поручена организация этих работ, не принял необходимых мер к выполнению заданий ГОКО в срок…
В представляемом проекте распоряжения ГОКО предусматривается создание комиссии для повседневного руководства работами по урану. Создание комиссии крайне необходимо, так как до сих пор Академия наук СССР (акад. Иоффе) не проявила необходимой оперативности в проведении работ по урану.
Прошу подписать проект распоряжения ГОКО.
С.Кафтанов».
Молотов задумался.
Раз найден виновник задержки работ по выполнению Распоряжения Государственного комитета обороны, значит, он должен быть наказан. И его имя не должно упоминаться в тексте нового Распоряжения.
Вячеслав Михайлович вызвал секретаря и распорядился внести в документ необходимые коррективы.
Фамилию Иоффе из текста убрали. Теперь документ начинался так:
«В целях более успешного развития работы по урану:
I. Возложить на тт. Первухина М.Г. и Кафтанова С.В. обязанность повседневно руководить работами по урану и оказывать систематическую помощь спецлаборатории атомного ядра Академии наук СССР…
Научное руководство работами по урану возложить на профессора Курчатова И.В. <…>
II. Обязать руководителя спецлаборатории атомного ядра проф. Курчатова И.В. провести к 1 июля 1943 г. необходимые исследования…».
Всё остальное осталось таким, каким было в первом варианте текста.
Подписав 11 февраля 1943 года Распоряжение № ГОКО-2872сс, Молотов тем самым элегантно переложил груз ответственности, который до сих пор лежал только на нём, на двух наркомов (Первухина и Кафтанова), а всё научное руководство атомным проектом возложил на Курчатова.
