Текст книги "Возвращение тамплиеров"

Автор книги: Джузеппе Д'Агата

Дьявол никак не выдал, что заметил присутствие монаха. Совсем крохотный – не больше вороны, – он медленно двигался по замкнутому лабиринту. На нем был серый плащ с поднятым капюшоном, скрывавшим лицо.

После того как один мрачный и загадочный случай лишил его памяти, некое колдовство сделало дьявола Азугира именно таким.

Так говорил монах Феличино, демонолог. При жизни он был сторожем маленького серого существа, томящегося в лабиринте уже много веков. А потом эта страшная обязанность перешла к молодому монаху, проводившему старого Феличино в подземный скит.

Падре Белизарио вытер холодный пот, ручьями стекавший по лицу, и снова накрыл клетку покрывалом с вышитым на нем крестом.

Глава третья

– Тысяча четыреста восемьдесят девятый – тысяча девятьсот восемьдесят девятый. Пятьсот лет, – проговорил Яирам, глядя на даты, написанные от руки на обороте рисунка.

Джакомо помедлил, прежде чем снова водрузить его на место, среди прочих творений пера, карандаша и кисти, что заполняли стены зала. Утренний свет становился все ярче и ярче, так что теперь в комнате все было хорошо видно.

– Я нашел его несколько месяцев тому назад, – объяснил Джакомо, передавая Яираму большую лупу.

Речь шла о рисунке не просто необычном. Он походил на некую прихоть – или, возможно, на изысканно-насмешливую шутку архитектора. Весьма искусная и уверенная рука изобразила два здания, точнее, два фронтона – но не рядом, а в наложении друг на друга, как если бы при печати фотографий на один и тот же лист фотобумаги спроецировали два различных негатива.

Так или иначе, хотя линии зданий и пересекались, все же каждое из них просматривалось вполне отчетливо. К тому же архитектурные стили были совершенно различны.

Одно здание (Джакомо хорошо знал его, потому что видел в натуре) представляло собой ансамбль Санта-Мария-дель-Приорато на Авентинском холме в Риме. Пока Яирам, не в силах оторвать взгляд, рассматривал рисунок, Джакомо рассказал ему, что здание это построено по эскизу, выполненному в 1765 году Джованни Баттиста Пиранези. Этот художник родился в Мольяно-Венето в 1720 году, а скончался в 1778-м в своем любимом городе – Риме. Было широко известно, что постройка этого здания, довольно вычурного, особенно в части декора, была задумана, заказана и оплачена рыцарями ордена Святого Иоанна, или Мальтийского ордена. Как и многие другие духовно-рыцарские ордена, он возник во времена первых Крестовых походов с целью изгнать мусульман из Святой земли, а затем обратить их в христианство, пусть даже силой. После множества суровых испытаний мальтийские рыцари, целиком посвятив себя помощи больным и нуждающимся, решили разместить свой центр в Риме – и как раз на Авентинском холме.

Яирам прямо-таки сгорал от любопытства.

– А другое?

Другое здание представляло собой храм: судя по очертаниям, по ступенчатой ограде и колоннаде вокруг входа, он воспроизводил легендарный храм Соломона в Иерусалиме.

Но странности рисунка на том не кончались. На обороте действительно стояли две даты: 1489–1989. И даже неискушенному глазу было очевидно, что рука неизвестного художника обозначила не одну, а обе даты, разделенные не больше и не меньше как полутысячелетием.

– Если подпись настоящая, она должна иметь какое-то значение, – убежденно сказал Яирам. – Но какое?

– Могу рассказать тебе уйму интересного про этот рисунок.

И Джакомо поведал, что однажды, устав строить догадки, он взял рисунок и отнес другу своего отца, антиквару Музиани – не только торговцу стариной, но и отличному знатоку графики.

Музиани, худенький старичок, лысину которого прикрывала пыльная круглая шапочка, стал разворачивать обертку привычным для специалиста способом – так, чтобы затем снова использовать ее.

– Давно уже не видел вашего отца. А вы, молодой человек, чем занимаетесь? Помогаете ему? Я думал, вы учитесь.

– Я и в самом деле учусь, на филологическом факультете.

– Хотите мне что-то продать? А синьор Риччи знает об этом?

Джакомо покачал головой:

– Мне хотелось бы только получить у вас консультацию.

– А, так это рисунок.

Размер его был чуть больше обычного листа рисовальной бумаги. Антиквар развернул его перед собой, держа за короткие стороны. Прищурился и, не веря своим глазам, приблизил к глазам:

– Можно вынуть?

– Конечно.

Антиквар аккуратно извлек рисунок из полиэтиленового пакета. Затем долго щупал грубую и желтую бумагу, тер ее между пальцами, долго изучал карандашные линии.

– И что же? – спросил Яирам, сгорая от нетерпения.

Джакомо сказал, что Музиани не дал никакого четкого объяснения, а ограничился лишь изложением некоторых фактов.

Очень возможно, что рисунок был фламандского происхождения, но авторство установить не удалось.

Бумага была изготовлена, вне всякого сомнения, во второй половине пятнадцатого века, а следовательно, настоящей была первая из двух дат – и, вероятно, вторая тоже, потому что обе начертала одна рука. Такая бумага в то время была широко распространена в Европе. Вот только один убедительный пример: Леонардо да Винчи использовал ее для многих своих рисунков, сделанных углем и серебряным карандашом, то есть теми же средствами, какие применил неизвестный рисовальщик.

Две даты? Причуда художника, шутка, как, впрочем, и весь рисунок. Или, быть может, речь идет о части некоего загадочного плана, доступного пониманию лишь немногих посвященных?..

Маловероятно к тому же, что Пиранези был знаком с этим анонимным рисунком, когда примерно три столетия спустя работал над чертежами собора Санта-Мария-дель-Приорато. Напротив, куда логичнее звучал вопрос: как мог фламандец представить себе и еврейский храм, разрушенный много веков тому назад – причем не осталось ни зарисовок, ни вообще каких-нибудь документов, – и авентинский собор, который будет возведен через триста лет?

Может быть, все это игра случая?

Яирам не признавал ни вмешательства случая, ни даже его существования, – это противоречило его убеждениям. Ему на ум приходили другие, более интересные объяснения. Он почти не сомневался, что Пиранези был реинкарнацией какого-то художника пятнадцатого века или же каким-то образом, посредством медиумической связи, получил от него некое мудрое, символическое, тайное послание. А в послании как раз и содержался намек – если не прямое указание – на то, как нужно развивать архитектурную идею.

Мысли его друга шли в том же направлении. Однако Джакомо был знаком с собором Санта-Мария-дель-Приорато не понаслышке. Ему, как и немногим избранным посетителям из-за рубежа, было понятно, что весь авентинский ансамбль перегружен загадочными знаками, непонятными для профанов, но совершенно ясными для посвященных, будь то человек искушенный в тайном знании или же неофит. Только они способны были насладиться этим редчайшим и драгоценным эликсиром, источаемым капля за каплей путем многовековой перегонки культуры и религии, философии и теософии, веры и отступничества, прямоты и уклонения, святости и сатанизма.

– Отец сказал тебе, откуда у него этот рисунок?

– Нет, – ответил Джакомо. – Ты же знаешь, мы почти не разговариваем. Видимся редко и каждый раз чувствуем себя все более чужими. А как твой отец?

– Он все время живет в Брюсселе. Занимает важный пост в администрации Европейского Сообщества и целиком поглощен своей карьерой.

Джакомо слегка поколебался, но потом все же спросил:

– Он вдовец. Может, у него там появилась другая семья?

Ответ Яирама был откровенным и веселым:

– Да, думаю, так и есть. Но мне все равно.

– А можно ли узнать, Винчипане… Ты ведь родился в Ливане, а жил во Франции и Бельгии. Так почему ты выбрал именно Болонский университет?

– Знал, что встречу тебя. Если серьезно, то мой отец стремился дать мне все самое лучшее…

– Да, но не лучшее от самого себя.

– На него произвело большое впечатление, когда он узнал, что в эти годы Болонский университет будет отмечать свое девятьсотлетие. Понимаешь, самый старый университет в мире!

Было уже семь утра. Усталость давала о себе знать – друзья поминутно зевали. Наконец, они расстались, клятвенно пообещав увидеться скоро, очень скоро.

Джакомо как был, в одежде, растянулся на постели.

Он стал думать о Яираме, о том, как много у них общего во взглядах, вкусах, привычках. Ему казалось, он знает Яирама давно, словно друга детства, а между тем прошло всего лишь три месяца с тех пор, как они встретились…

Теплый, почти жаркий, октябрьский день перевалил за середину. Ярко светило солнце, на воздухе было просто замечательно. В саду «Маргарита» – одном из самых зеленых мест города – на деревянной пристани у небольшого пруда работал маленький бар, и почти все столики пустовали.

Яирам сидел в белом пластиковом кресле. Он был в свитере, из-под которого виднелись бинты на шее и запястье, а темные очки плохо скрывали огромный синяк возле правого глаза. Молодой человек с головой ушел в чтение книги.

Джакомо подошел к нему, и его тень накрыла страницу. Яирам поднял глаза:

– Отчего же вы стоите?

Джакомо снял шляпу, расстегнул пальто и сел за столик напротив Яирама. Тот закрыл книгу, и Джакомо взглянул на обложку: «Сражения, повернувшие ход истории».

– Я надеялся встретить вас рано или поздно, – сказал Яирам.

– Я тоже. Мне очень хотелось познакомиться с вами.

Яирам широко раскрыл глаза:

– Как, выходит, вы никогда прежде не видели меня?

– Никогда.

– Не могу поверить. Значит, это постарались ваши жалкие священники?

– Не называйте их так, пожалуйста, – спокойно сказал Джакомо. – Если познакомитесь с ними, поймете, что они гораздо лучше, чем вам кажется.

– О, сомневаюсь… Обиженные. Как боксерам им, безусловно, нет равных.

– Мне уже легче. Если не ошибаюсь, вам не понадобилось обращаться в больницу, – заметил Джакомо, внимательно осмотрев, как был забинтован Яирам, но не касаясь его руками. – Сколько же было нападавших, синьор Винчипане?

– Четверо или пятеро. Было темно, я не мог сосчитать.

– Так или иначе, не беспокойтесь. Все добровольно признали свою вину и были наказаны. И я первый.

Яирам нахмурился:

– Наказаны?

– Мы заставили других братьев хлестать нас.

На лице Яирама отразилось не столько недоверие, сколько растерянность.

– Наказание может быть справедливым, насилие – никогда, ни в коем случае. – Джакомо не дал собеседнику прервать себя. – Если тут есть противоречие, то в идеале лучше всего сражаться, придерживаясь высших правил. Тех, что порождаются образом жизни, вы меня поняли? Я допускаю соревнование качеств, выработанных человеком в себе, но не инстинктов.

Яирам был растерян, хотя и начал улавливать смысл и чувства, вложенные в эти слова, показавшиеся ему искренними и сильными. Но самое главное – он чувствовал, что безо всякого внутреннего протеста поддается духовному влиянию собеседника. Яирам жил в Болонье уже четыре года. Но лишь теперь предубеждение, которое он питал к окружавшим его здесь сверстникам, внезапно пропало.

– Если я правильно понял, соревнование могло бы разрешиться победой того, кто сочинит лучшее стихотворение.

– Да. Или же можно устроить физическое состязание. Победит тот, кто сумеет выбить противника из седла в честном конном турнире.

Яирам взглянул поверх невысокой зеленой изгороди, отделявшей пруд, и c удивлением обнаружил, что на другом берегу, ближе к холмам, окружавшим город, находится конный манеж. Несколько амазонок, прекрасно экипированных – сапоги, жакеты, береты, – сидели на великолепных лошадях. «Породистые», – с удивлением определил он про себя, думая о юноше, сидевшем напротив.

– Что я мог бы предложить вам? – спросил Яирам.

– Чай, благодарю вас.

Яирам громко рассмеялся:

– Чай? Не может быть! Все началось именно с чашки чая, которую я предложил одной девушке в баре на виа Д'Адзельо. – Заметив невозмутимость Джакомо, он добавил: – Хорошенькая девушка и к тому же очень славная.

– Анна Монфорти.

Яирам покачал головой:

– Вот уж никак не ожидал получить такие побои из-за подобного пустяка. Не знал, что оказался на северной окраине самого что ни на есть замшелого Юга.

– Давайте по порядку, синьор Винчипане, – спокойно ответил Джакомо. – Отбросим ханжество, иначе только понапрасну потратим время. Чай был лишь предлогом для знакомства с Анной, чтобы уложить ее потом в постель.

Яирам не ответил. Джакомо продолжил наступление:

– Я не осуждаю ваши намерения, впрочем, совершенно нормальные. У вас такая привычка – угощать чаем каждую девушку, которую встречаете впервые?

– Не вижу в этом ничего плохого. Во всяком случае, я не думал, что ревность…

Джакомо сделал жест отрицания:

– При чем тут ревность? Только после потасовки я узнал… Кое-кто из братьев находился тогда в том баре, и они решили действовать, не спросив меня.

Яирам опять изумился:

– Вы, синьор Риччи, действительно ничего не знали?

Джакомо утвердительно кивнул:

– И ни о какой ревности тут речи нет. Это чувство здесь совершенно ни при чем. Попробуйте взглянуть на все с другой стороны. Представим себе, что мы живем в Средние века. Представим, будто я отправился в Крестовый поход. Мужчины, которые не уехали, – почти мальчики, в основном это конюхи, – сторожат оставшихся женщин и при необходимости вмешиваются, чтобы защитить их. Ясно?

– Но если это не вы приказали избить меня, то почему же тогда вы захотели наказать и себя, как других?

– Потому что, хоть и косвенно, ответственность лежит и на мне.

Джакомо медленно потягивал чай. Его длинные пальцы с природным изяществом держали чашку. На некоторое время разговор прервался, но потом Джакомо произнес, тщательно подбирая слова:

– Мне, конечно, хотелось познакомиться с вами, синьор Винчипане, но я пришел сюда по другой причине. Вы имеете право на сатисфакцию, как всякий мужчина, пострадавший от мужчины. Пятеро против одного – это несправедливо. Выбирайте, если хотите, способ поединка.

– Будем сражаться до последней капли крови, – попытался пошутить Яирам. – Откровенно говоря, синьор Риччи, почему бы нам не спустить все это на тормозах?

Джакомо опустил глаза и повертел чашку на блюдце.

– Вы говорите «спустить на тормозах»… Если интуиция не обманывает меня, я вижу в вас человека, который, как и я, недоволен окружающим нас миром. И я лично убежден, что главный вред идет от этих слов – «спустить на тормозах». Этот спасательный круг избавляет от проблем, и применяют его слишком часто.

– Согласен, но при вашей строгости вы представляетесь мне… несколько запоздалым моралистом.

– Моралистом? – Джакомо слегка улыбнулся. – Бросьте. Молодые люди чувствуют себя совершенно покинутыми, предоставленными самим себе, они понимают, что для властей и для общества они просто не существуют. Конечно, от них следует ждать ответных действий.

– Каких молодых людей вы имеете в виду?

Джакомо допил чай и поставил чашку.

– Есть некое изначальное равенство между теми, кто носит шляпу, и теми, кто носит джинсы. Улавливаете, синьор Винчипане? Стратеги потребительского рынка хотели бы разделить нас на тех, кто может позволить себе фирменную одежду, и тех, кто вынужден довольствоваться дешевыми магазинами. Однако все мы испытываем одинаковое неудобство, ибо ощущаем, как нами управляют. Некоторые вкалывают себе наркотики, кое-кто впадает в отчаяние. К счастью, есть и те, кто ищет иные пути.

Очарованный словами Джакомо, Яирам согласился:

– Это верно. Я тоже ищу внутренней строгости, высших ценностей и…

– …Настоящего равенства, духовного равенства, – заключил Джакомо, поднимаясь. Он пожал Яираму руку и надел шляпу. – В любом случае вы знаете, где меня искать. До встречи.

Поединок – «состязание», согласно определению Джакомо – состоялся несколько дней спустя, и для него не понадобилось ни секундантов, ни свидетелей.

Молодые люди, надев спортивную одежду и кроссовки, соревновались в своего рода марафоне. Победу одержит тот, кто пробежит больше.

Они выбрали холмистую дорогу, что вела из города в сельскую местность. И побежали рядом.

– Может, перейдем на «ты»? – предложил Яирам.

– Согласен, если тебе так больше нравится.

Казалось, они целиком сосредоточились на соревновании, но в то же время им определенно хотелось поговорить.

– А почему же нет твоих друзей?

– Я даже не предупредил их.

– Но у тебя, очевидно, их много? – заметил Яирам. – Как это тебе удается?

– Я знал, что спросишь об этом. Хочешь, сделаем передышку. Устал?

– Нисколько. А ты?

Джакомо покачал головой. Потом сказал:

– Это не друзья, а нечто меньшее и в то же время нечто большее. – Он напрасно ожидал вопроса Яирама. – Дружба – дело трудное, и она встречается редко. Ею можно удостоить лишь немногих, очень немногих людей.

– Знаю. Даже слишком хорошо.

– Но замечательно иметь еще и братьев. Не родных, а приобретенных. Это дает великолепное чувство уверенности.

– Думаю, я понял. У вас что-то вроде секты.

– Ты ничего не понял, Яирам. Да, кстати, у тебя очень странное имя.

– А знаешь, что оно означает?

– Конечно. Если прочитать с конца, получится «Мария».

– Тебя не устраивает?

– Мне очень нравится, если дело только в этом. Но разве ты не говорил, что у тебя итальянское гражданство?

Яирам утвердительно кивнул:

– Но у меня есть и ливанский паспорт. Расскажи про твою секту.

– Расскажу. Когда пойму, что ты лишен предрассудков.

– Риччи, не хочешь сделать небольшую передышку?

– И не подумаю. Если не можешь больше бежать, признавайся, что проиграл.

– Я очень вынослив. И упрям.

– Я тоже. Вот увидишь.

Но бежать, запыхавшись, и разговаривать было все труднее. Джакомо снова заговорил:

– Наша организация – это лига обиженных. Мы хотим совершенствовать самих себя и стать примером.

– Примером? Но кому и для чего он нужен?

– У нас есть духовный отец для тех, кто в нем нуждается. Это предсказатель, монах-гузманианин. Уверен, что в скверном двухтысячном году его сделают святым.

Яирам оценил двусмысленность шутки. Он подумал: «А если двухтысячный год будет хорошим, то отправят в ад?» – но ограничился вопросом:

– Это он – ваш предводитель?

– Нет. У него даже нет права голоса. Но его это устраивает, и нас тоже.

– Странное братство…

– Наша цель – поиск. – Помолчав немного, Джакомо добавил: – Идеологии уходят, нужда в вере – нет. Сегодня, как никогда прежде, необходимо искать веру. Тебе не кажется?

– Какую веру?

– Ту, которую найдешь в себе. Веру в самого себя, веру в человека. Не найдешь эту, ищи другую.

– Ты хочешь сказать, веру в Бога?

– Она тоже может сгодиться, мой друг.

– Не слишком ли рано ты назвал меня другом? Прежде чем сделать это, такой человек, как ты, должен не раз подумать.

Джакомо промолчал, не желая углубляться в тему. Оба продолжали бежать, запыхавшись, понемногу замедляя бег.

– А с кем ты общаешься, Винчипане?

– Настоящих друзей у меня нет. В последнее время часто вижусь с профессором Ремо Борги. Знаешь его?

– Нет.

– Это ясновидящий, оккультист, хиромант. – Яирам засмеялся. – Видел бы ты, что это за тип!

– И что же?

– Он без ума от войны как таковой. Любая война приводит его в восторг.

– А что у тебя с ним общего?

– Вот я и хотел рассказать. Но ты не даешь даже слова вымолвить.

– Я не даю? Да это у тебя уже не хватает дыхания. Не пора ли сдаться?

– Мы с Борги хотим воссоздать все самые важные исторические сражения, – сказал Яирам.

– Может получиться забавная игра.

– Это куда больше чем игра. Это позволяет лучше изучить историю.

– А потом?

– Мы изучаем сражения, с которыми связаны какие-нибудь странные, загадочные обстоятельства. По мнению Борги, все великие битвы отличаются чем-то неуловимым.

Они пробежали несколько километров, не раз преодолевая довольно крутые склоны. Наконец Джакомо приметил неподалеку, у края дороги весьма привлекательный фонтан и, взглянув на товарища, сказал:

– Я понял тебя, Яирам, ты точно такой же, как я. Готов умереть от разрыва легких, лишь бы не уступить. Если не возражаешь, я предлагаю тебе почетный финал. Остановимся у того фонтана и завершим наше соревнование ничьей, то есть равенством.

Яирам нашел силы улыбнуться, но с сомнением взглянул на Джакомо:

– Согласен. А не получится, что потом ты пробежишь еще несколько лишних метров и окажешься победителем?

– Не доверяешь?

– Доверяю, Джакомо. Вон там, идет?

Добежав до фонтана, где несколько камней огораживали небольшой бассейн, они повалились на влажную траву. Состязание завершилось ничьей, но породило дружбу, которая становилась все прочнее. Дружбу, соединенную с соперничеством, – и оттого еще более притягательную…

Джакомо, так и не раздевшись на ночь, встал с постели и опустился на колени перед византийской Мадонной. Прочитав воскресную молитву из сборника Льва III, он подошел к окну, выходящему на небольшую площадь у церкви Санто-Стефано. Раннее январское утро было еще тихим и сонным.

Внезапно его внимание привлекли легкие торопливые шаги и звонкие голоса. Несколько ребятишек, тепло одетых, затеяли странную игру в пятнашки прямо в центре площади.

Джакомо поспешил выйти на улицу. Неизвестно почему, но ему невероятно захотелось посмотреть, как они играют. И больше всего его поразили слова песни, похожей на детский стишок, которую хором пели дети:

 
Девять рыцарей
отправились на Восток.
Девять рыцарей
оставили матерей,
покинули жен,
у них было много детей.
Тридцать три тысячи,
Тридцать три тысячи рыцарей.
 
 
Пламя пожирает золото,
но меняет судьбу,
за золото рыцари
поплатились смертью.
Тридцать три тысячи:
столько их будет
спустя тысячу лет,
когда вернутся.
 

Что означали эти слова, звучавшие все быстрее и быстрее, в бешеном ритме?

Девять рыцарей. Столько же ветвей и у канделябра, изображающего рыцарей.