Текст книги "Возвращение тамплиеров"

Автор книги: Джузеппе Д'Агата

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Прочитанное утвердило Джакомо в некоторых мыслях.

Иньяцио ди Коллеферро был тем неизвестным дворянином, портрет которого, с вышитым на груди лабиринтом, написал Бартоломео Венето. Он был первым тайным Великим магистром исчезнувшего ордена тамплиеров. Он же построил загадочный третий храм (место для отправления обрядов, упомянутое в пергаменте).

Все это – Джакомо вынужден был признать – он узнал в Риме от неприятного человека по имени Иеремия Уайт.

Молодой человек обратился к падре Белизарио, погруженному в размышления:

– Любопытно, что за торжественный договор заключили аббат Джованнини и князь Коллеферро?

– Видимо, это касалось Азугира.

– Значит, вы, падре, не знали, где спрятан пергамент.

– Падре Феличино был странным человеком. Он мог спрятать его, например, в монастыре или же во многих других местах. По правде говоря, я даже не искал пергамент. Только вчера ночью я понял, что он находился в саркофаге, под головой Феличино.

– Может быть, именно это он имел в виду, когда писал: «Навсегда похоронить в своей голове»? Мне хотелось бы увидеть заклинание и понять, для чего оно предназначалось.

Падре Белизарио отнес тетрадь в сундук, потом проводил Джакомо до дверей.

– Старинные дела. Не будем стряхивать с них пыль времени.

– Однако тот, кто украл пергамент, постарается использовать его, – заметил Джакомо, прежде чем раствориться в темноте. – Кстати, а что стало с Азугиром?

Старый монах сразу же солгал:

– Не знаю. Конечно, раз это дьявол, то он не умер.

На следующее утро Джакомо, как обычно, нашел друга за столиком в саду «Маргарита». Еще не было девяти, и деревянный причал был совершенно пуст. Воздух был чистым, и веял легкий ветерок. Яирам притворился, будто не видит подошедшего Джакомо. На столе лежали книги и бумаги.

– Привет, – обратился к нему Джакомо. – Чем занят?

– А, это ты? Видишь, занимаюсь. Уже июнь, хотелось бы сдать хоть один экзамен.

– Не будем о грустном. Я, наверное, пропущу сессию.

– Счастливчик, у тебя есть дела поинтереснее.

– Я этого не говорил. Можно присесть?

Яирам улыбнулся, но только из вежливости:

– С каких это пор ты спрашиваешь об этом?

– Что тебе взять?

– Еще один кофе. Спасибо.

Джакомо прошел к стойке, сделал заказ, потом сел напротив друга.

Светлая одежда, шейный платок у Джакомо и небольшой галстук у Яирама: оба выглядели, как всегда, элегантно и чуть экстравагантно. Яирам, казалось, был целиком поглощен раскрытой перед ним книгой.

– Яирам…

– Извини, минутку… Только дочитаю абзац.

– Мне надо поговорить с тобой.

Яирам поднял глаза на друга.

– Я не хотел тебе ничего говорить, но не могу…

– Что-нибудь серьезное?

Джакомо помедлил:

– Об этом будешь судить сам.

– Тогда смелее, говори, в чем дело. Я готов к худшему.

– Вчера… вчера вечером я предложил принять тебя в лигу.

– И ничего не вышло, – сказал Яирам с улыбкой, которая выглядела спокойной.

– Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?

– Твое лицо, друг мой.

Яирам снова обратился к книге, а лицо его между тем помрачнело. Джакомо, сильно побледнев, отчаянно хотел нарушить гнетущее молчание, но не находил нужного слова.

– Прости меня, Джакомо, но я что-то не припоминаю, – произнес Яирам с дрожью в голосе. – Разве я просил тебя об этом?

– Нет, но… – Джакомо поднял руку в знак того, что хочет продолжать.

Но собеседник сделал вид, что не понял:

– Ладно. Ты избавил меня от большой заботы.

Гнев Яирама вскипел неожиданно и бурно.

– Так вот, если я не просил тебя об этом, зачем ты это сделал?

– Позволь объяснить.

– Объясни мне только одно. Хотя это ясно даже идиоту: тебе невероятно жаль меня.

– Это не жалость, это дружба.

– Быть друзьями гораздо труднее, чем врагами. Ты ведь умный и образованный человек, так объясни мне эту загадку. Я живу, как ты, одеваюсь, как ты, рассуждаю, как ты, – и все же между нами пропасть. Почему? Разве дело в том, где мы родились, или в цвете наших волос? Если можешь, объясни мне, откуда этот невидимый и невыносимый расизм. Извини, но мне не приходит в голову другое слово. – Яирам перевел дыхание и упрямо продолжал: – Что касается твоей лиги, то разве ты не знаешь, что тот, кто и в самом деле обижен, предпочитает оставаться в одиночестве – хотя бы для того, чтобы спокойно готовить месть?

Джакомо постарался не выдать своего волнения.

– Ты невероятно заблуждаешься, Яирам. Я и прежде не раз говорил тебе: нельзя поднимать любую проблему до вселенского уровня, – холодно произнес он. – Вчера вечером я просто хотел сделать то, чего ты желал про себя.

– Я никого не прошу об этом. Если нужно, я сам скажу обо всем, внятно и четко. Да, просто из любопытства: можно узнать, почему меня не приняли?

Джакомо тут же отверг мысль поведать невероятную историю с белыми шарами, которые превратились в черные и наоборот. Он предпочел ограничиться пожатием плеч. Тайное голосование не требует никакой мотивации: человек остается наедине со своей совестью.

– Значит, не подошел, и все.

Они умолкли и обратились наконец к чаю и кофе, которые так и стыли в чашках.

Потом Яирам произнес:

– В эти дни у меня была возможность поразмышлять о многом. Мы вместе были в Америке и приобрели там мучительный опыт, который, наверное, изменил нас. Я это чувствую, думаю, ты тоже. Может быть, мы в итоге повзрослели, но наши отношения перестали быть прежними. Не знаю, пожалуй, я все еще верю в нашу дружбу, но сейчас прошу тебя об одном: давай больше не будем встречаться, разве что случайно.

Сам того не заметив, Джакомо невольно привстал:

– Ты в самом деле этого хочешь?

Яирам закрыл глаза и кивнул.

Глава тринадцатая

Машина – роскошный «мерседес», – проехав центр, направилась в южные кварталы Штутгарта, свернула на дорогу, ведущую вверх по холму Киллерсберг, среди зелени, и выехала на Фейербахер-Вег – самую фешенебельную и спокойную улицу старинного квартала. У ворот виллы на ограде, окружавшей просторный парк, висела медная табличка с надписью: «Центр трансцендентальных исследований. „Фонд фон Зайте“». Миновав ворота, «мерседес» проехал по широкой аллее к большому зданию, построенному в середине девятнадцатого века. Пока водитель в фуражке и гамашах спешил открыть для Джакомо заднюю дверцу, в дверях виллы появился улыбающийся человек, высокий и стройный.

Гельмут Вайзе.

На нем был безупречный черный костюм, светлые до прозрачности волосы сияли в лучах полуденного августовского солнца.

Друзья обнялись, стоя на невысокой лестнице, простиравшейся во всю ширину фасада.

– Наконец-то, Джакомо. Ты столько раз откладывал, я уже и не надеялся, что приедешь. Жду тебя с конца июня.

– Всего лишь на два месяца опоздал, – пошутил Джакомо. – Ладно, что такое два месяца?

Гельмут на мгновение отвел взгляд:

– Верно. Что такое два месяца? – Он взял друга под руку, и они направились в парк. – Ты уезжал на каникулы? Куда?

– Каникулы? – смеясь, переспросил Джакомо и позволил себе наконец расслабиться. – Представляешь, в последний момент я даже нашел три недели, чтобы подготовиться к экзамену. И знаешь, как он прошел?

– Спорю, что хорошо.

– Высший балл и особая похвала.

– Поздравляю. А потом?

– Потом… Потом случились всякие неприятности в лиге. Большие неприятности, поверь мне. Борьба за власть не обходит никого.

Гельмут обернулся в сторону виллы и пальцем указал на нее:

– Знакомься – «Центр трансцендентальных исследований».

– Знаю, что ты руководишь им. Но что это значит – «трансцендентальные исследования»?

– Многое. Например, можно с немалой точностью предвидеть, каким станет мировой порядок в ближайшем будущем.

– Я понял, чем ты занимаешься. Растишь за позолоченной оградой новое поколение историков. Так что там с мировым порядком, если не секрет?

Гельмут словно заразился беспечностью друга, поэтому с улыбкой изложил отнюдь не утешительные соображения:

– Нас ждет один из крутых поворотов истории, непредсказуемое потрясение.

– Непредсказуемое, но не для твоих коллег, – вставил Джакомо, которому пришли на память апокалиптические картины, столь дорогие для падре Белизарио.

– В общем, старая демократия сходит на нет и больше не сумеет сдерживать напор национализма, расизма и религиозного фанатизма, старых знакомцев, которые вновь подняли голову и готовы к борьбе…

– К борьбе за власть. – Джакомо, следивший за словами друга с дружеским сочувствием, снова улыбнулся. – Дорогой Гельмут, если верно что микрокосм есть отражение макрокосма, то и моя небольшая лига – ценное поле для наблюдения.

– Что случилось? Твоя лига растаяла на солнце?

– Забавная история, – сказал Джакомо, твердо поддерживаемый за руку другом. – Нынешний президент лиги – отличный врач – высказал недовольство и выразил тем самым мнение меньшинства членов.

– Наименее удачливых и наименее привилегированных, как я понимаю?

– Пожалуйста, не перебивай. Словом, президент выдвинул обвинения: лига, мол, сделалась слишком элитарной и потому не способна представлять истинные интересы обиженных. Начались такие бесконечные споры, что лига стала походить на клуб якобинцев. А закончилось тем, что руководящий совет в полном составе сложил полномочия.

– И наконец-то падре Белизарио обрел всю власть.

Джакомо на мгновение задумался над иронией друга.

– Ты в самом деле считаешь… – Но сразу же отбросил эту абсурдную мысль. – Нет, он сейчас, напротив, сильно озабочен. Лига – его детище, это он создал ее.

Они вошли в здание.

Вилла фон Зайте (так она называлась) была резиденцией барона Рудольфа фон Зайте. Теперь это было закрытое учебное заведение, куда ненадолго – на два-три месяца – приезжали ученые со всех концов света. Масштабы гостеприимства зависели от стипендии, предоставленной административным советом фонда. Избранные счастливцы занимались философией, историей, теологией, которые изучались также и в эзотерическом плане. В здании царила тишина, и лишь изредка встречался кто-либо из стипендиатов.

В свое время барон оставил для себя небольшую квартиру – ту, которую теперь занимал Гельмут. Никто не допускался в эти помещения, расположенные на втором этаже, с задней стороны виллы, и выходившие окнами в лес. Тут было несколько комнат и огромная библиотека, без труда служившая при необходимости весьма приятной гостиной. Одна из спален уже была приготовлена для Джакомо.

После ужина друзья прошли в библиотеку. Прежде чем расположиться в кресле, Джакомо захотел взглянуть на книги, которые закрывали все стены сверху донизу. С некоторым удивлением он обнаружил, что большинство авторов (философы, историки, прозаики, поэты) были немцами. От Канта до Гегеля, от Гриммельсгаузена до Гёте – ни одно из сколько-нибудь громких имен не было пропущено. Имелось также множество биографий и партитур – особенно тех произведений, которые за два последних века оказали заметное влияние на немецкую музыку.

– Кто был этот барон Зайте?

– Издатель, но в первую очередь – библиофил, – ответил Гельмут, потом, похоже собравшись с мыслями, продолжал: – Он питал необыкновенную страсть к книгам, словно получал от них некие жизненные соки. Это был необыкновенный человек… так говорят.

Джакомо вопросительно поглядел на друга – почему необыкновенный?

Гельмут поколебался. Ему хотелось ответить, но так, чтобы не сказать главного. Поэтому он подбирал подходящие слова.

– Он был словно чистый дух, существо почти нематериальное. – Побуждаемый вызванным у друга интересом, Гельмут продолжал с некоторым пылом: – Состояние его было громадным, но ни один человек не знал ничего о происхождении этого богатства. Нет никаких сведений и о его рождении, неизвестно, кто был его отец. Когда он исчез в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году, ему было лет тридцать.

– Можно подумать, что ты лично был с ним знаком.

Гельмут обозначил улыбку:

– Когда живешь тут, словно ощущаешь его присутствие.

– Это верно, мне тоже так кажется. Вероятно, он не был женат.

– Вовсе нет, как раз наоборот. Его жена, баронесса Паула, умерла в начале Первой мировой войны. Это она учредила фонд и научный центр.

Между тем Гельмут достал из письменного стола бумаги, которые Джакомо прислал ему примерно месяцем раньше. Это были фотокопии письма Яирама из Арденн и дневника, который Джакомо вел в Америке.

Прежде чем завести о них разговор, оба внимательно посмотрели друг на друга. Они откладывали беседу не из стремления уклониться от нее, а из желания провести ее в совершенно спокойной обстановке.

– Ты прочитал все это?

– Еще бы. И не один раз. Вы проделали уникальную работу.

– Ты считаешь?

Неторопливым жестом Гельмут умерил пыл Джакомо:

– Подожди. Прежде чем двигаться дальше, я хотел бы понять, кто участвует в этой истории, а кто нет.

Джакомо кивнул.

– Борги?

– Нет. В какой-то момент он дал нам понять, что этот вопрос его больше не занимает, и тогда мы сами исключили его.

Гельмут сделал одобрительный жест:

– Твой друг Яирам?

Джакомо пришлось преодолеть очевидное смущение.

– Мы больше не встречаемся. Он сам настоял на этом.

– Почему?

– Я серьезно провинился перед ним.

– Жаль.

– Почему ты так говоришь? Ведь Яирам не нравился тебе. Или ты изменил свое мнение?

– При чем здесь это? – с некоторой досадой ответил Гельмут. – Жаль, потому что он мог быть еще полезен.

– Полезен… Мне не нравится это слово применительно к моему другу.

– Понимаю. Ты любишь его, несмотря ни на что. Он знает, что ты здесь?

– Вряд ли. Я не говорил ему.

– Идем дальше. Падре Белизарио?

Вопрос застал Джакомо врасплох.

– Он вообще не в счет.

– Это же твой духовный отец. Что ему известно?

– Ты на ложном пути, Гельмут. У падре Белизарио хватает других забот.

– Значит, нас только двое.

– Ты забыл Уайта.

Гельмут улыбнулся:

– Ты плохо знаешь Иеремию. Это человек весьма любознательный, с обширными интересами, но чистый интеллектуал, и ничего больше. – Гельмут откинулся на спинку кресла. – Я тоже не сидел без дела. По твоей просьбе я побывал в Бонне, в министерстве обороны, и смог также получить консультацию в архиве службы национальной безопасности.

Джакомо сгорал от любопытства, но постарался сдержаться.

– И конечно, не нашел ничего интересного.

– Наоборот. Суди сам. – Гельмут улыбнулся, предвкушая впечатление от открытий, которыми собирался поделиться. – В тот день, двадцать восьмого декабря, немецкий отряд действительно стоял на восточной границе Плэн-де-Пастер. И эти тридцать пять солдат буквально уничтожили целый американский батальон. Похоже на правду, учитывая, что все они заслужили Железный крест посмертно. Да, посмертно. Погибли все.

– Но боя ведь не было, – сказал Джакомо, побелев от волнения.

– На самом деле они умерли два дня спустя, во время других операций. И вот что еще представляет определенный интерес. Все они были из отряда «Фольксштурм», все пятнадцати-шестнадцатилетние подростки, выходцы из знатных семей. Это тебе ни о чем не говорит?

– Нет. Не сейчас во всяком случае.

В глазах Гельмута читалась твердая решимость.

– Дорогой Джакомо, я не сдался. Слово «Ливония», встречающееся в нашей задаче, навело меня на одну догадку. Оно осветило мне путь, по которому я хотел бы пройти вместе с тобой и понять, куда он ведет. Сегодня мне сообщили один адрес. Если хочешь, мы отправимся по нему прямо завтра.

– Готов ехать хоть сейчас.

«Мерседес» приехал в Альтону – пригород Гамбурга – и оставил Гельмута и Джакомо возле частной клиники, расположенной в старом, запущенном здании. Лифт поднял их на третий этаж, а как пройти в нужную палату, они узнали у медсестры, занятой вязанием.

Лотар Винкель, восьмидесятилетний старик, ожидал их в кровати. Это был коренастый, почти лысый человек. Две подушки лишь слегка смягчали непрестанную дрожь в теле – очевидный признак болезни Паркинсона. В глазах старика читались обеспокоенность и недоверие. Тонкий, жалобный голос странно контрастировал с тучным телом.

– Я согласился встретиться с вами при условии, что разговор будет недолгим. Мне в мои годы нельзя утомляться.

Преамбула была краткой. Впрочем, почва была уже подготовлена посредником, которого послал Гельмут. Джакомо представили как студента, изучающего духовно-рыцарские ордена, которые сохранились до наших дней. Внимание Винкеля, однако, обратилось на Гельмута.

– А вы, доктор Вайзе, значит, руководите знаменитым научным центром в Штутгарте?

– Да, маэстро.

– Гельмут Вайзе… – как бы про себя повторил старик, довольный титулом, с которым к нему обратились. Он улыбнулся: – А знаете, дорогой Вайзе, как только вы вошли, я сказал себе: бог мой, я же его знаю.

– Возможно, мы как-то встречались.

– Нет, я имею в виду тридцатые годы. Вы тогда еще не родились.

– Но как раз этот период нас больше всего интересует, маэстро.

Дрожание головы и рук усилилось – типичный для болезни Паркинсона симптом. Он означал, что волнение больного возросло.

– Что вы хотите знать?

– В тридцать шестом году вы решили основать, вернее воссоздать, Ливонский орден.

– Это наследник ордена меченосцев, который был основан в Риге в тысяча двести четвертом году и став в тысяча двести тридцать седьмом году ливонской ветвью, вошел в состав Тевтонского ордена, – уточнил Винкель и, видя, что посетитель никак не реагирует, решил продолжать: – Как вам известно, в начале двадцатых годов Веймарская республика решила упразднить все ордена. Среди существовавших в то время был и орден Тевтонских рыцарей, правда их оставалось совсем немного. И он тоже был распущен.

– Дальше, маэстро.

Старик смотрел в другую сторону – за окно, где виднелись деревья небольшого сада.

– В тридцать шестом году я жил здесь, то есть, я хочу сказать, в моем родном Гамбурге. Мне было двадцать семь, и я очень увлекался тогда разными средневековыми историями и легендами. Я переживал настоящее счастье, узнавая про приключения тех героев, полумонахов-полувоинов, что сражались повсюду во имя Христа – и в Святой земле, и в Европе.

– Значит, так вам пришла мысль создать орден, – сказал Гельмут, слегка улыбаясь, а под конец рассмеявшись. – Фантастическая идея, если учесть, что вы ведь были простого происхождения и торговали тканями.

Старик растерялся, не зная, что ответить. И решил следовать примеру Гельмута, но обратился при этом к Джакомо:

– Вы ведь не станете об этом писать, не так ли?

– Даю слово, господин Винкель.

– Тем более что это совершенно никому не интересно. – Старика вроде бы заразило хорошее настроение Гельмута. – Я был членом партии, и партия одобрила мое намерение. Отделу пропаганды, которым руководил Геббельс, моя идея пришлась по вкусу. С другой стороны, папская миссия тоже не возражала. Она в то время вообще мало возражала.

Гельмут не переставал веселиться. Или, во всяком случае, создавалось такое впечатление.

– И тогда новорожденный орден сразу же принялся преследовать евреев.

– Чего же вы хотите, дорогой мой, мы должны были отомстить предавшим Христа.

– Сколько… рыцарей было в ордене?

– О, я никогда не забуду, как меня посвящали в сан магистра. Дело было в Берлине, тогдашней нашей резиденции, в особняке недалеко от старой имперской канцелярии. Дома у меня до сих пор хранятся черная туника и белая мантия. На ярко-красной подушке мне поднесли меч, символ моей власти. Казалось, он весь светится… – Взбодренный воспоминаниями, старик приподнялся на постели, но потом вдруг сделался серьезным и вновь откинулся на подушки. – Их было много, но они мне не нравились. Не нравились мне эти люди, сплошь грубияны и пьяницы. Я, Великий магистр, оказался во главе шайки ловких и беззастенчивых проходимцев. Кое-кто даже побывал в тюрьме за обычную уголовщину. – В глазах его сверкнула гордая искра. – Дела шли так себе, но в тридцать девятом году я решил начать все с чистого листа. Я поговорил об этом со своим другом Линкманом, которого назначил знаменосцем ордена, а он был, между прочим, штурмбанфюрером СС. Мой план вызвал у него одобрение. То был далеко идущий проект, в полном соответствии с грандиозными идеями, которые тогда вынашивались в Третьем рейхе. Прежде всего с планами политической и военной экспансии на восток, как раз на земли бывшей Ливонии.

– И что же вы задумали? – спросил Джакомо.

– Открыть школу для детей и подростков из аристократических семей. Речь шла о воспитании настоящих арийских рыцарей, достойных принадлежать к Ливонскому ордену.

– И удалось?

– Конечно. Я открыл школу в Берлине и сам руководил ею.

– Потом была война, но ваша школа не закрывалась, – заметил Гельмут.

– Зачем вспоминать те дурные годы? – посетовал старик.

– Мужайтесь, маэстро, мы хотим знать, что было дальше с орденом и как сложились судьбы ваших молодых рыцарей.

– Они назывались кадетами, и все стали героями.

– Сколько кадетов было в вашей школе в сорок четвертом?

– Тридцать́—тридцать пять. Им было лет по пятнадцать, шестнадцать.

– Как же они стали героями?

– Э-э, я все прекрасно помню. – Он закрыл глаза, отдаваясь воспоминаниям. – В октябре сорок четвертого Линкман вызвал меня в свой кабинет в штабе СС и сообщил, что наша армия готовится к контрнаступлению, которое станет решающим для исхода войны.

– Речь шла о плане «Зимний туман», не так ли?

Старик кивнул.

– А Линкману что от вас было нужно?

– Ну, как сказать… Не знаю, известно ли вам, что многие вожди рейха, особенно Геринг, да и сам Гитлер, доверяли гороскопам и предсказаниям магов, ясновидящих и хиромантов больше, чем своим генералам. Короче говоря, Линкман хотел, чтобы Ливонский орден встал на сторону армии.

– Что же могли сделать тридцать пять мальчишек?

– Я, видимо, плохо объяснил. Линкман твердо верил, что я способен вызвать и заставить действовать некие сверхъестественные силы. Это было, конечно, не так, но я не стал разубеждать Линкмана, потому что боялся его. Школа была закрыта, кадетов призвали в «Фольксштурм». Там они составили специальный Ливонский взвод, я лично командовал им. Я знал, что смерть моя неминуема, но выбора не оставалось. В декабре нас отправили на передовую, в Арденны…. В преисподнюю из снега и тумана.

Тут Гельмут неожиданно спросил:

– Что случилось двадцать восьмого декабря?

– Двадцать восьмого декабря мои молитвы наконец-то были услышаны, и небеса явили чудо. Я помню все до мелочей… – Волнение, вызванное рассказом, вынудило его на минуту остановиться. – В тот день, – продолжал он, – уже ближе к вечеру, когда начало темнеть, взвод расположился за небольшим ручьем, протекавшим через Плэн-де-Пастер…

– Мы знаем это место, – уточнил Гельмут, дабы не затягивать рассказ.

– Вдруг мы обнаружили, что в ста метрах от нас, в лесу, появились американцы.

– Сколько их было? Батальон?

– Около тысячи. Обнаружив нас, они тут же пошли в атаку, задействовав артиллерию.

– И вот тут-то и произошло чудо, – подсказал Гельмут.

– Да. – Глаза старика были полны слез, а дрожь почти прекратилась. – На лес, где находились американцы, с неба спустилось что-то огромное, нечто вроде корабля с днищем из земли, пронизанной корнями. Мне и сейчас с трудом верится, но это был Авентинский холм из Рима!

– Корабль тамплиеров, – спокойно произнес Гельмут. Потом, улыбнувшись, добавил: – Довольно распространенная легенда.

Старик покачал головой:

– Это не легенда, доктор Вайзе, поверьте мне.

– А потом что? – спросил Джакомо.

– А потом корабль уплыл так же неслышно, как появился. Лес был просто раздавлен, примят, словно трава, а американцы исчезли, точно их и не было вовсе. Мой взвод отозвали с фронта, и я поехал в Берлин, несколько опередив его. – У губ старика обозначилась горькая складка. – Я все рассказал Линкману, и вот что из этого вышло. Два грузовика, которые везли моих ребят, были атакованы и уничтожены на бельгийской территории эсэсовцами – те инсценировали нападение партизан. Кадеты погибли все до единого и получили посмертные награды. Линкман решил, что свидетели чуда не должны остаться в живых: необходимо, чтобы враг думал, будто мы экспериментировали с новым супероружием. Мне удалось бежать. Я вернулся в Гамбург и скрывался там до конца войны.

– Это поразительно… Вы кому-нибудь рассказывали о случившемся? – поинтересовался Джакомо.

– Да, пытался. Но никто не верил мне. Меня даже отправили на некоторое время в сумасшедший дом и до сих пор считают безумцем.

Гельмут и Джакомо сели в «мерседес».

– Когда тамплиеры были на вершине могущества – и тебе это известно, – их главный центр находился на Авентинском холме, – объяснил Гельмут. – Легенда утверждает, будто холм этот представлял собой гигантский корабль.

Джакомо слушал затаив дыхание. Гельмут продолжал:

– Корабль тамплиеров, который однажды ночью, в третьем тысячелетии, снова снимется с якоря, чтобы отправиться в Святую землю и возвратить ее христианам. Так или иначе, недавно один итальянец по имени Тафури, специалист по архитектуре и градостроительству, в своем исследовании о Пиранези счел легенду о корабле не столь невероятной. – Гельмут помолчал, собираясь с мыслями. – Проследи внимательно за ходом рассуждений. Южное предгорье Авентинского холма, то, что спускается к Тибру, образуя нечто вроде буквы «V», могло быть носовой частью парусника. Ворота церкви Санта-Мария-дель-Приорато – это вход в трюм. Сады, что начинаются за воротами, – переплетение снастей. Бастионы в церковном парке можно рассматривать как пушечные порты верхней палубы, и, наконец, обелиски на площади у церкви Санта-Мария – это корабельные мачты.

– Описание выразительное и впечатляющее, – согласился Джакомо. – Но, спрашивается, почему корабль перевез целый батальон, тысячу мертвых солдат, так далеко? И не куда-нибудь, а в Соединенные Штаты.

– Эти солдаты были американцами.

– Да, но почему именно в Ливонию? Вот возможный ответ: то был сознательный обман. Корабль должны былисчесть принадлежащим Ливонскому ордену. Кроме того, в конце концов, американцам противостояли ребята из Ливонского взвода.

– Не исключено, – подтвердил Гельмут. – Но твое объяснение лишь умножает вопросы. Спрашивается, зачем нужно было создавать такую видимость? Почему корабль пришел на помощь Винкелю, лицу далеко не из первых? И почему он ввязался в бой против американцев? Почему не остался в Риме, соблюдая нейтралитет?

В ответ Джакомо только пожал плечами.

– Может быть, наши рассуждения выглядят внешне вполне логичными, но на деле неверны, – сказал Гельмут. – Возможно, надо искать другой путь, выбрать иное направление.